Текст книги "Первый отряд. Истина"

Автор книги: Анна Старобинец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

3

НИКА

– Чая с клюквой попьем?

«…Я странная дичь. Мне не хочется жить. Я уже ничего не боюсь.

Возможно, поэтому охота так затянулась. Отсутствие страха делает жертву сильнее.

Но в итоге они меня все же найдут. И тогда я не дам им казнить себя. Я все сама за них сделаю. Я не нуждаюсь в их помощи. Я готова. Готова.

Иллюзионист Месин, папин друг, говорил, что цирковые люди не имеют права умирать в одиночестве. Смерть циркового, говорил он, – представление. Уходишь – раскланяйся.

Я не нуждаюсь в их помощи. Пусть они просто смотрят. Моя последняя публика.

Вчера я была в доме у Месина, его старший сын показался мне…».

Это все. Последние уцелевшие в ее дневнике строки. Остальные страницы сгорели и осыпались пеплом. Или их кто-то давно оторвал…

– Чая с клюквой попьем, а, Ника? – кричит мне Данилов с первого этажа.

– Попьем.

– Тогда завари! И добавь в заварной чайник клюквы! Там возьми, на газетах, где вчерашняя сушится…

Вчерашняя клюква разложена на пожелтевшем «Мончегорском рабочем». Освобождаю от ягод аршинный заголовок передовицы: «Возвращение к правде». С подзаголовка собираю еще одну пригоршню. Для чая достаточно.

Но я все же стряхиваю, прямо на пол, всю клюкву с газеты «Мончегорский рабочий».

Бывает так, что за нарисованным на стене очагом скрывается дверца. Бывает так, что ты срываешь холст со стены, находишь дверцу и теперь тебе нужен лишь ключ. Бывает так, что твой Буратино давно уже владеет ключом, а тебя водит за нос…

Я не дышу. Я читаю пропитанную клюквенной кровью статью

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ПРАВДЕ

Мурманский фокусник Рудольф Месин реабилитирован посмертно

Как рассказать об этом событии, справедливом и грустном? Кто повйнится перед этим человеком, без вины виноватым? Не повинится уже никто. Но рассказать стоит прямо.

Вчера, 4 марта 1962 года, спустя шестнадцать лет после вынесения чудовищно несправедливого приговора и приведения его в исполнение, наш знаменитый соотечественник, цирковой артист Рудольф Месин, был официально оправдан. Увы, посмертно. Его смерть останется на совести его палачей.

Грустный клоун, наивный мечтатель, веривший в силу человеческой мысли и в безграничность физических возможностей человека, он был расстрелян в 1946-м по нелепому обвинению в предательстве родины.

Рудольф Месин родился в поселке Ловозеро в 1910 году. Артистическая карьера его началась в Мурманске, а продолжилась в Москве: с 1931 года Рудольф – член труппы Московского цирка. Но не только профессиональные трюки и фокусы были его коньком: Месин в совершенстве владел искусством гипноза, увлекался астрологией и телепатией. Удивительные «сеансы магии», которые он проводил, всегда собирали аншлаг – и еще много дней после блестящих его выступлений не смолкали споры: что же из увиденного было цирковым трюком, а что – истинным чудом…

Годы войны Рудольф Месин провел на родине, в поселке Ловозеро: знаменитый артист страдал эпилепсией и не мог защищать отечество с оружием в руках. Однако же он стремился помочь своей родине другими средствами. Отказавшись от карьеры артиста, вместе со своей супругой Еленой Даниловой он сосредоточился на исследовании тех областей науки, которые, по его мнению, могли послужить государству в годы войны не хуже, чем химическая промышленность. С 1941 по 1944 год Данилова и Месин проводят ряд успешных опытов по телекинезу, телепортации и телепатии. Результатами их опытов интересуются на самом высоком уровне. Но любовь тиранов непостоянна: уже два года спустя против Месина фабрикуется дело. На человека, всем сердцем болевшего за свой народ, вешают клеймо «враг». Елена Данилова остается одна с двумя сыновьями на руках, одному девять, другому два года-

Сегодня мы вспоминаем не только Рудольфа Месина. Мы вспоминаем их всех – без вины виноватых, сгнивших в тюрьмах, расстрелянных. Мы вспоминаем и отдаем им дань уважения. Мы возвращаемся к правде.

Супруга артиста, Елена Данилова, не дожила до этого справедливого дня. Ее сердце остановилось четыре года назад. Но мы надеемся, что сыновья Рудольфа Месина с сегодняшнего дня будут жить по-другому. Они будут с надеждой глядеть в будущее и с гордостью вспоминать прошлое.

… Бывает так, что твой Буратино давно уже владеет ключом, а тебя водит за нос. Я швыряю газету на стол перед двоюродным дедушкой. Я швыряю программку фестиваля «Международная неделя Лапландии». Его имя и отчество написаны на голубом фоне, между рогами оленей. «Сергей Рудольфович Данилов».

– Рудольф Месин, – говорю я. – Ваш отец. Мой прадед.

Он молчит.

– Ваша фамилия! – кричу я. – Данилов! – кричу я. – Это фамилия матери!

– Сложно жить с фамилией отца, если он враг народа, – спокойно отвечает Данилов. – Сейчас новые времена, тебе не понять…

– Вы ведь видели Надежду Русланову. Вы ее видели. Она приходила к вашему отцу перед смертью! Вы ведь знаете… Вы что-то знаете! И вы мне ничего не сказали!

– Что ты нервничаешь? Садись. Попьем чайку с клюквой…

– Вы ничего не сказали! Вы читали дневник, вы смотрели бумаги, вы давали советы, и вы все время мне врали!

– Я не врал. Я обещал тебе кров и защиту, и я тебе это дал.

Ярость, густая, темная, липкая, как смола, заполняет во мне пустоту. Там, в самой середине меня. Там, где сходятся ребра. Там, где у человека душа.

– Говори все, что знаешь!

Он молчит. Он закуривает. Мне хочется ударить его по лицу.

– Говори!

Он молчит. Я размахиваюсь и действительно бью его по щеке. Он не успевает от меня заслониться.

Его кожа кажется сухой и горячей, и ломкой, как корка свежего хлеба. В первую секунду мне чудится, что я ее раскрошила и один кусок упал на пол. Потом я вижу, что это просто его сигарета. Он уронил сигарету.

– В ней тоже был равк. – Данилов прижимает руку к щеке. – Ты такая же, как она. Ты приносишь беду. Поэтому я посоветовал твоей матери отдать тебя. Но теперь ты вернулась. Как и она. Она тогда тоже вернулась. И тоже требовала… помощи, правды. И тоже всех погубила.

Он подбирает с пола свою сигарету. Старательно пыхтит, раскуривает. Его правая щека становится красно-лиловой. Я приношу ему чай.

Чай с клюквой. Он шумно прихлебывает. Он говорит:

– Родители Нади – они были из Мурманска. Они дружили с моим отцом… с твоим прадедом… еще здесь. Ну и потом, в Москве, само собой: земляки. У них даже были совместные номера…Телепатические сеансы. Мать рассказывала, что потом, когда… Когда Руслановы не вернулись, когда их признали врагами народа, мой отец хотел взять девочку. Хотел удочерить Надю. Но мать отказалась. Она была нойдом. Она сказала: «В этой девочке равк». Отец не настаивал, он редко с ней спорил. Надю забрали в детдом. Потом перевели в интернат. Какой-то там специальный, секретный… А летом сорок четвертого она вернулась сюда. Пришла к нам среди ночи. Мне было лет семь, но я хорошо ее помню. Потому что тогда я впервые увидел духа. Он сидел в ней, свернувшись, как нерожденный младенец. Мать спросила меня шепотом: «Видишь?» Я кивнул. И она сказала: «Эта девочка принесла нам беду».

– Как она умерла? – спрашиваю я Данилова.

– Кто, мама? Инфаркт.

– Нет. Девочка. Как умерла Надежда Русланова?

У Данилова откуда-то из живота вдруг кукует кукушка. Потом что-то лязгает. И снова кукушка. Он вытягивает из кармана штанов телефон.

Облезлый самсунг кукует весьма натурально. Это, кажется, первый звонок за все время, что я живу в его доме.

– Я вас слушаю. Да, провожу. Да. На Сейдозеро? Группа? Когда? Нет, это вряд ли… Сколько? Простите, я… Хорошо. Что? Клюкву? Да. Сколько?! Да, приходите. И мне тоже, да… До свидания.

Он смотрит на потухший экранчик мобильника, потом на меня, как-то устало и тускло.

– Хотят купить всю клюкву разом… – говорит он громко и монотонно, как будто сам не слышит свой голос. – Сменю мелодию звонка… – он реанимирует потухший экранчик, – у меня такая примета: каждый раз меняю мелодию, если звонит удачный клиент…

Он сонно тычется в кнопки мобильного телефона. Мне хочется снова его ударить. Но я сдерживаюсь. Я спрашиваю его еще раз:

– Как умерла Надя Русланова?

Он не реагирует.

Я трогаю его за плечо – он вздрагивает и поднимает в воздухе руку, словно хочет от меня заслониться. Потом говорит:

– Столько клюквы, зачем?…

И еще говорит:

– А она и не умирала.

4

НИКА

Поселок Ревда – в двадцати километрах от поселка Яовозеро. На саамском «ревда» означает место сбора оленей в период осеннего гона.

В период гона возбужденный и истощенный олень ревет и громко храпит. Такой олень называется ревтом.

Оленя не видно. Но рев и храп слышны хорошо. Из окна того дома, который мне указали.

…Смерть циркового – это спектакль, – сказал мне Данилов. – Это был просто спектакль. Все было спланировано: Надя прибегает к нам в дом. Отец прячет ее в сарае. Потом отец сам же выдает ее этим финнам и немке. Они приходят за ней. Отец открывает сарай. Она там в ловушке. Ей никуда оттуда не деться. Она предана, продана. Но там есть канистра с бензином и спички… Она выливает на себя всю канистру… Она смелая девочка, она в отчаянии, смерть ей не страшна…

– Вы Михаил Агеев? – кричу я через окно.

Ревущий мужик на секунду смолкает, пытаясь сфокусировать на мне оловянные пуговки глаз. Пуговки по-прежнему смотрят в разные стороны. Он всхрапывает и бодает лбом раму. Я инстинктивно зажмуриваюсь, спустя секунду догадываюсь, что стекла в раме не было.

…Она не умерла тогда, – сказал мне Данилов. – Это был просто сеанс. Совместный сеанс гипнотизера и нойда. Вдвоем отец и мать были способны на многое. Она не умерла – хотя ее преследователи и видели, как она себя подожгла. Хотя они и видели ее обгоревшее тело. Им казалось, что видели…

– Надежда Агеева, – говорю я мужику-ревту по возможности кротко. – Мне нужна Надежда Агеева.

– Над-деж-жд-дын-нет! – Ревт протяжно обдает меня перегаром, всхлипывает и рушится на пол.

…Мать отвезла Надю в тундру, – сказал мне Данилов. – К каким-то родственникам, она жила у них в чуме. Потом она вышла замуж. Взяла фамилию мужа: Агеева. В пятьдесят первом они переехали в Ревду – там открылся рудник. Она устроилась на Ловозерский ГОК… Она не умерла. Но она принесла нам несчастье. Из-за нее отца расстреляли. Донос от соседей: «в сорок четвертом Рудольф Месин выдал пионерку фашистам»… Она принесла несчастье в наш дом. Ты тоже принесешь мне несчастье…

В оконном проеме появляются другие две пуговки. Они похожи на предыдущие, но пришиты ровнее и лучше вычищены. Они смотрят прямо и злобно.

– Чего надо?

– Здесь живет Надежда Агеева?

– Нет. Чего надо?

– Надежду…

– Нет ее тут давно. Много лет уже. Ушла на болото по клюкву и не вернулась. А чего надо?

– Н-не н-на б-болото! – рычит откуда-то снизу поверженный ревт. – Н-не н-над-до врать, н-не на б-болото, а на р-р-рудник! Она п-под землю ушла! И не вернулась! Ушла п-под землю м-моя надежда!

– Помолчи, Мишаня, – пуговки вдруг смягчаются, лучатся грустно и ласково. – Ты его, девушка, не слушай. Больной он. С тех пор как Надька его пропала. А раньше-то не… Раньше мой брат другой был. Стихи писал…

– Ее звали Надежда Русланова?

– Кого?

– Его жену.

– Агеевы мы, девушка. Чего надо-то?

– А до замужества какая у нее фамилия была? Русланова? Или другая?

– Почем мне знать.

– А звезда… Звезда была у нее выжжена? На спине?

– Почем мне знать, – пуговки неприятно мутнеют. – Я свечу не держал. Тебе чего надо на х…? Зачем пришла на х…? Кто подослал на х…? Ходят тут, вынюхивают! Один тут уже утром вынюхивал! Кто, чего, да когда… Анто… Атро… атрополог, б…дь! Знаем мы этих атропологов! Прихваты гэбэшные и рожа гэбэшная! А-а– а!.. Вон он, на х…! Наверное, дружок твой, да? Вон он, на той стороне улицы стоит, рукой тебе машет!..

5

НИКА

Я иду к нему, медленно. Он машет рукой. Он садится на корточки.

Он раскрывает объятия – как будто он большой, а я маленькая, как будто я бегу, а он ловит, как будто я вылезла из воды, а он ждет с полотенцем, как будто он уезжал и вернулся… Как будто бы мы не на севере, а на юге. Как будто бы я никогда и не вырастала. Как будто бы мы никогда и не расставались.

Как будто бы он никогда и не умирал.

– Здравствуй, папа.

С некоторых пор я совсем не боюсь мертвецов. Я бегу. Я хочу обнять его прежде, чем он исчезнет. Я хочу взглянуть в эти глаза, которые я тогда не закрыла, чтобы они смотрели на море… Я хочу спросить его, куда попадают предатели после смерти. Я хочу сказать ему, что так по нему скучаю. Я бегу к нему. Я бегу – и он меня ловит.

…Его глаза живые, прозрачные, и самую малость в голубой, как пластиковая бутылка из под аква-минерале. Его руки теплые – и весь он живой, теплый, часто дышащий, встрепанный.

С некоторых пор я совершенно не боюсь мертвецов. Но он жив – и это меня очень путает. Я вырываюсь из его теплых объятий. Я отступаю на шаг.

– Ты что, малышка? – шепчет Подбельский. – Ты что, совсем мне не рада?

6

ПОЛАЯ ЗЕМЛЯ

Путь к границе был долгим, земля вязкой, а воздух густым. Но большой ребенок, которому никто не дал имени, приходил туда часто. Там, у самой границы, был пересохший глубокий колодец.

Большой ребенок спускался на самое дно и говорил с темнотой, из которой когда-то родился.

– Пускай никто не прогоняет меня, не отворачивается от меня и не задает мне вопросов. Пускай мой папа не стыдится меня и не боится меня. Пускай я стану красивым. Я загадаю: если я научусь выкладывать слова из кусочков льда, мои желания исполнятся.

7

НИКА

Я жду автобуса. Он сидит со мной рядом. На остановке. На остановке в центре места сбора оленей в период осеннего гона.

В моих ушах ревут и стонут истощенные ревты.

В моих ушах пульсирует кровь, заглушая все звуки.

Сквозь этот шум я слышу наш разговор:

– Я видела тебя мертвым.

– Я ведь учил тебя всегда сомневаться в увиденном.

– Я видела твою кровь.

– Клюквенный сок, моя девочка.

– У тебя из груди торчал нож.

– Старый фокус. Спектакль.

– Твои глаза. Они были остекленевшими. Синими– синими…

– Специальные линзы. Мне не смогли подобрать мой цвет. И я выбрал синий. Цвет печали. Цвет истины.

– Ты не дышал. У тебя не было пульса.

– Есть одно упражнение. «Тишина и шумный поток». Немцы содрали его у индусов, а я – у немцев… Нужно полностью расслабить сердечную мышцу. И услышать свою тишину. А потом снова заставить ее сокращаться, чтобы кровь стала шумным потоком…

На секунду надежда – больная, пьяная, пряная – вгрызается в сердечную мышцу, всасывается через все слизистые, шипучей отравой вспенивает шумный поток, докатывается до кончика языка соленым вкусом железа…

– Все остальные… – мой рот сухой и железный. – Все остальные… – мой голос скрипит, как несмазанная дверная петля. – …Все остальные, там, в интернате, – это тоже спектакль? Они живы? Как и ты? Тоже живы?

Подбельский молчит. Он печален. Крохотные зрачки дрожат в его прозрачных глазах, как мошки в желе.

Железный вкус остается, но надежда уходит, быстро и страшно. Отступает, как океан перед цунами, оставляя за собой голое дно. Оставляя за собой камни, и водоросли, и задыхающихся золотых рыбок. Обещая вернуться волной рокочущей смерти…

– Это ты подписал контракт с Йегером. На испытание «Риттер Антворт».

Он должен ответить: «Вранье. Тебя обманули, не верь им». Он должен ответить: «Да, я. Но я не знал, что это опасно». Он должен ответить хоть что-нибудь. Но он молчит. И я спрашиваю:

– Ты хоть плакал, когда они умерли?

– Я плакал до того. Когда понял неизбежность их смерти.

Он говорит:

– Смерть невинных. Пойми. Она вечно спасает наш мир. Неизбежная жертва.

Он говорит:

– Иначе было бы просто не видно, как коварен наш враг.

Он говорит:

– Иначе ты не стала бы искать смысл. Искать вход. Искать Надю…

Он говорит:

– Я присматривал за тобой. Ты молодец, куколка. Ты научилась переходить на ту сторону. Ты отыскала границу. Ты хорошо выполняешь задание.

Он говорит:

– Ты уже у финиша. Все получится. Но учти – нам нужна только победа. Перемирие – не для нас. Мы не сложим оружие.

Он говорит:

– Ты мой лучший агент.

Я говорю ему:

– Ты убийца. Ты сумасшедший.

Папа, ты сумасшедший.

– Возможно, возможно… – Он щурит прозрачный взгляд на дорогу. – Даже наверняка. Я убийца… – Он смотрит на часы. – Где этот чертов автобус? У меня в семь из Мурманска самолет…

Я представляю себе его самолет в синем северном небе. Белый след в синем северном небе… Подбельский смотрит в иллюминатор. В его руке пластиковый стаканчик с шампанским. Он отмечает победу. Он поминает убиенных. Невинных. Он летит первым классом в сторону солнца. Он улетает к греческим скалам. В Храм Девы. В Божью страну.

А я остаюсь.

…Его автобус, наконец, появляется. Подбельский встает.

– Не отпущу.

Я вцепляюсь ему в запястье. Я чувствую: то, что еще недавно было надеждой, а потом схлынуло, – теперь оно возвращается. Холодной, длинной волной. Только это уже не надежда. А ненависть.

Я вскакиваю, я тяну его за одежду, я визжу и брыкаюсь, я стараюсь разодрать ему кожу ногтями. Я кричу:

– Не пущу!

Я кричу:

– Так нельзя! Не уйдешь, ты, сволочь! Ты не бросишь меня вот так! Ты останешься здесь, раз приехал!

Я кричу:

– Зачем ты уходишь?! Зачем ты приехал?!

Он не стряхивает с себя мои руки. Не отбивается. Он меня обнимает. Он дает знак водителю: жди, мол.

Автобус покорно дребезжит в ожидании, разинув все двери.

Он говорит мне:

– Я собственно, приезжал попрощаться. В этой жизни мы уже не увидимся.

Он покачивается, переминаясь с ноги на ногу, он меня обнимает. Он покачивается, и я вместе с ним. Он говорит:

– Помнишь, как там, у классика? До свиданья, друг мой, до свиданья! Милый мой, ты…

у меня в груди

предназначенное

расставанье

обещает

встречу

впереди

до свиданья друг

мой

без руки

без слова

не грусти

и не печаль

бровей

в этой жизни умирать не ново но и жить…

…Когда я прихожу в себя, его уже нет. Я одна. Автобус, тарахтя, удаляется в облаке желтой пыли. Впрочем, нет. Приближается. Просто это уже другой, мой автобус. На лобовом стекле табличка «Ловозеро».

Я захожу.

– …Ничего мистического нет в заговорах или шаманских камланиях. Просто тексты, используемые для введения в гипнотический транс. Сочетание звука и ритма…

Так говорил нам в интернате Подбельский. Он говорил:

– …Тексты могут быть разными. Я, например, люблю лирику. А мои коллеги предпочитают считать от одного до десяти и обратно. «Даю установку, ваши будильники прозвонят завтра вовремя»… Это просто вопрос личных вкусов и предпочтений. Ритм и тембр. Вот что действительно важно, куколки. Ритм и тембр. И вы диктуете другим свою волю…

Я захожу. И за мной закрываются двери.

8

ХРАНИТЬ ВЕЧНО

«Агенту N Документ № 4

(май 1944 г., из стенограммы допроса Белова H.A.; следователь Г.Н.Ларцев)

Следователь: Имя, дата и место рождения.

Допрашиваемый: Белов Никита Александрович, 1890 года рождения, деревня Полесье Орловской губернии.

С: Назовите ваше имя, дату и место рождения.

Д: Я только что назвал.

С: Следствие интересует ваше настоящее имя.

Д: Мое настоящее имя – Белов Никита Александрович.

С: Следствие располагает информацией, свидетельствующей о том, что это – не настоящее ваше имя.

Д: Не понимаю, к чему этот спектакль. Вы прекрасно знаете, как меня зовут.

С: Ваше имя?

Д: Белов Никита Александрович.

С: Вы, я вижу, не хотите сотрудничать. Что ж, хорошо. Допустим, это ваше настоящее имя… Никита Александрович, знаете ли вы, в чем вас подозревают?

Д: Полагаю, в предательстве родины.

С: Рад, что вы все понимаете. Значит, вы не собираетесь оказывать преступное противодействие следствию и отрицать очевидные…

Д: Отчего же? Я собираюсь отрицать.

С: Вы себе противоречите. Вы только что сказали, что понимаете, о каком вашем преступлении идет речь, и в то же время…

Д: Я сказал, что понимаю, в чем меня обвиняют. Это не сложно – не я первый, и не я последний, кого НКВД обвиняет в предательстве. Это не значит, что я готов согласиться с обвинением.

С: Меня искренне печалит, что вы не хотите сотрудничать.

Д: Я всю свою сознательную жизнь сотрудничал.

С: Охотно верю. С кем?

Д: С ОГПУ. С НКВД. Со Специальным отделом.

С: А с РККА?

Д: Когда Специальный отдел перевели в ведомство разведуправления Генерального штаба РККА – сотрудничал с РККА. Я сотрудничал с советской властью в любых ее формах.

С: Складно поете… Ну а с Царской Россией?

Д: Никогда.

С: Возможно, ваши родители?

Д: Это оскорбительно. Мои родители были простыми крестьянами, жертвами царского режима. Советскую власть они приняли с благодарностью и воодушевлением.

С: Неужели?

Д: Так точно.

С: По некоторым моим данным, ваш отец был белым генералом и входил в Сенат…

Д: В жизни не слышал ничего более нелепого!

С: Уверен, за свою жизнь вы слышали массу нелепостей. Я же сейчас всего-навсего напоминаю вам о некоторых, скажем так, деталях вашей биографии. Вы родились в Петербурге в генеральской семье. Закончили Александровский лицей по специальности филолога-языковеда. Годы Гражданской войны провели в Крыму. В 22-м вернулись в Москву. С 24-го работали в Народном комиссариате иностранных дел. В 32-м вы были уволены как бывший дворянин. Весной 1933-го вас арестовали… Припоминаете, нет?

Д: Это все звучит настолько безумно, что мне даже трудно испытывать возмущение. Я родился в Полесье. Мои родители были простыми и честными тружениками. Да, я действительно учился в Петербурге. Я окончил там Высшую кавалерийскую офицерскую школу. Во время Гражданской войны мне было доверено командование разведэскадроном в Первой конной армии. В 24-м я был принят в ОГПУ, Глебом Бокием лично. С 1930 года я работаю в Спецотделе. Все это вам прекрасно известно. Это всем известно! Меня все знают! Не говоря уж о том, что имеется масса документальных свидетельств!..

С: Не сомневаюсь. Не сомневаюсь, что существует масса документальных свидетельств. Не сомневаюсь, что вас все знают. Вы ведь у нас мастер фальсификаций. Мастер альтернативных историй. Вы, можно сказать, коллекционер. Такая жизнь – жизнь честного человека и сотрудника Спецотдела, жизнь товарища Белова, крестьянского сына из деревни Полесье, – такая жизнь, без сомнения, украшала вашу обширную коллекцию жизней… Не так ли, уважаемый граф?

Д: Да что вы такое, черт возьми, несете? Какой граф? Какая коллекция?! Я что, сплю?! Я не понимаю ни одного вашего слова! Дурной сон. Это просто какой-то дурной сон!

С: Не стоит так нервничать, уважаемый товарищ… то есть, простите, уважаемый господин граф. Правильно поступает тот, кто относится к миру, как к сновидению, так, кажется? Или что там считают по поводу снов господа розенкрейцеры? Лично я в этом вопросе не слишком силен. Меня больше интересуют простые и банальные вещи. Например, победа в войне. Освобождение русской земли. Уничтожение фашистской гидры. Уничтожение подлых предателей…

Д: В таком случае, мы с вами должны найти общий язык. Потому что меня интересует в точности то же, что и вас.

С: Ну, ну, так уж и в точности то же?.. Вам разве по чину интересоваться вещами столь приземленными? Алхимия, телепатия, выход в астрал – вот это, я понимаю, ваше… Уж вы-то разбираетесь в этих тонких материях как никто другой. Расскажите-ка мне что-нибудь такое этакое, из области оккультизма, а, граф? Вам не нравится, что я называю вас «графом»? Но в свое время вы ведь сами себя так называли? Или это кличка только для своих, да? Будет лучше, если я буду называть вас по имени? Сен-Жермен? Или Всеволод Вячеславович? Как вас больше устроит?

Д: Меня устроит, если вы будете называть меня моим именем. Белов Никита Александрович.

С: Как скажете, Никита Александрович… Правильно ли я понял, что вы отрицаете свою осведомленность в области оккультных практик и паранормальных явлений?

Д: Отчего же? Вовсе не отрицаю. Про оккультные практики и пара нормальные явления мне довольно много известно. Именно за эту область я отвечал в Спецотделе.

С: Этим вы также занимались в подведомственном вам исправительном интернате имени Сванидзе?

Д: В образовательной программе интерната делался акцент на профессиональную военную подготовку: стрельба, техника ближнего боя. Развитие у детей паранормальных способностей, таких как ясновидение и телепатия, не являлось приоритетной педагогической задачей.

С: Но вы не отрицаете, что работали над развитием этих способностей?

Д: Не отрицаю. С некоторыми особенно одаренными детьми мы работали в этом направлении.

С: Известно ли вам, что опыты по телепатии были запрещены в нашей стране в тридцать девятом году?

Д: У моего непосредственного руководителя имелось специальное разрешение от правительства.

С: Поскольку все ваши непосредственные руководители на сегодняшний день расстреляны, проверить эту информацию не представляется возможным. Однако я сомневаюсь, что советское правительство могло выдать кому бы то ни было разрешение на использование несовершеннолетних детей в сомнительных опытах… Насколько мне известно, весь «Первый отряд» – так, кажется, называли себя эти «особо одаренные» дети – был уничтожен фашистами в самом начале войны. Все эти дети погибли. Так?

Д: Так. Все, кроме одной девочки.

С: Все, кроме одной девочки… Эти несчастные, эти наивные, ни в чем не повинные дети погибли по вашей вине. Их смерть – на вашей совести! Они пали жертвами ваших грязных экспериментов!

Д: Возможно. Но именно такие, как вы выражаетесь, «грязные эксперименты» были необходимы для противостояния «Аненербе». Оккультная война с «Аненербе» предполагала…

С: Будьте добры, поясните, что такое «Аненербе».

Д: «Аненербе» переводится как «Наследие предков». Организация создана в 1935 году, якобы с целью изучения традиций и истории Германии. На самом деле первоначальной целью было доказательство теории расового превосходства германцев посредством антропологических и археологических исследований, а также освоение древней рунической магии и оккультных практик. Штаб-квартира «Аненербе» находится в замке Вевельсбург. Президент «Аненербе» – Генрих Гиммлер. Генеральный секретарь – Вольфрам Зиверс. Руководитель медицинских программ – Август Хирт. В 37-м «Аненербе» интегрировано в состав СС. С 1941-го включено в личный штаб рейхсфюрера. Вся деятельность организации переориентирована исключительно на военные нужды. Оккультная война СССР с «Аненербе» является…

С: Интересно ведь как получается, генерал Белов. Я вот не последний вроде бы человек – а никакого «Аненербе» не знаю. И про оккультную войну ничего не слыхал. Знаю только, что есть фашисты. И советский народ с ними воюет – не оккультными практиками, а огнем и мечом. А вот вам – вам известна масса подробностей… И откуда же они вам известны?

Д: Все последние годы я посвятил борьбе с этой организацией.

С: А вот я полагаю, что причина вашей осведомленности – не в этом. А в том, что вы – их пособник. Предатель родины. Фашистский агент. Что вы делали в Крыму в марте этого года? Что вы делали в Крыму, занятом немцами?

Д: Это сложно объяснить в двух словах.

С: Вы уж как-нибудь постарайтесь.

Д: Я искал… Искал вход в пещеру.

С: Вы издеваетесь, подследственный? Я вас русским языком спрашиваю: что вы делали в захваченном немцами регионе? Русский язык понимаете? Или мне по-немецки спросить? Чем вы там занимались? Пособничеством?

Д: Я искал важный стратегический военный объект.

С: По чьему распоряжению?

Д: По собственной инициативе.

С: По собственной, значит. По собственной инициативе…Что ж, похвально. Всеволод Вячеславович, Вы, кажется, полагаете, что все опять обойдется? Что мы вас опять отпустим – как наши коллеги отпускали вас ранее? Так, Всеволод Вячеславович? Вы ждете, что придет добрый дядя и вытащит вас отсюда? Скажет нам, какая вы важная шишка? Думаете, вам удастся развалить это дело? Думаете, вам все опять сойдет с рук? Как тогда, в тридцать третьем? Дело востоковедов, припоминаете, Всеволод Вячеславович?

Д: Я прошу вас не называть меня чужим именем! Не знаю, на что вы там намекаете, я ваших намеков не понимаю. Дело востоковедов… Да, оно мне неплохо известно…

С: А как же! Вы ведь сами проходили по этому делу.

Д: Я? Проходил?!.. Я принимал участие в расследовании. Работал с некоторыми подозреваемыми.

С: Дорогой Всеволод…

Д: Не смейте меня так называть! Вы знаете мое имя! Нет, да что же это за бред!

С: Спокойно, спокойно. Давайте без нервов, генерал…. Товарищ Забрин, усадите товарища генерала поудобнее и наденьте на него наручники… Ну что, так спокойнее? Так, на чем мы остановились? Ах да, ваше имя. Ваше имя я знаю. А вы его, кажется, позабыли. Ну так я сейчас освежу вашу память. Ваше имя – Всеволод Вячеславович Белюстин. Ваша кличка – Граф. Долгое время вы являлись главой Ордена московских розенкрейцеров. Вы считаете себя реинкарнацией графа Сен-Жермена. Вы… Вам смешно? Я разве сказал что-то смешное?.. Подследственный, вы в состоянии отвечать на вопросы?

Д: Это действительно довольно смешно… Дело в том, что, принимая участие в работе над делом востоковедов, я лично допрашивал Белюстина. Так что я – ну никак не могу быть им. Вы можете поднять архивы…

С: Уже подняли.

Д: …и найти протокол допроса.

С: …Уже нашли.

Д: Тогда о чем мы вообще говорим? Я что, по-вашему, допрашивал сам себя?

С: Именно так.

Д: Что?

С: Именно так. Чтобы обеспечить себе алиби на будущее, вы допросили сами себя. Цинично и лицемерно напечатали протокол, в котором товарищ Белов допрашивает подследственного Белюстина. Наверное, вы здорово веселились, когда сидели за писмашинкой. Что вы при этом делали? Прихлебывали марочный коньячок? Граф Сен-Жермен просто обязан уважать дорогой французский коньяк!..

Д: Это возмутительно! На допросе присутствовал мой коллега, товарищ Никифоров! Он был свидетелем. Посмотрите, в протоколе должно быть указано его имя.

С: Да, действительно…Имя товарища Никифорова есть. Но самого товарища Никифорова нет.

Д: Что это значит?

С: Никифоров, Эдуард Валерьевич. Предатель родины. Приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение в минувший четверг… В ходе расследования подследственный Никифоров счел нужным поделиться с нами некоторой полезной информацией. В частности, он рассказал нам про вас… Их завербовало ОГПУ еще в тридцатом году. Тогдашние его сотрудники… они высоко оценили ваш магический, так сказать, потенциал. Да, можно сказать, что вы действительно работали на Спецотдел. Как говорится, «под прикрытием». Вы были розенкрейцером Белюстиным – и вы же были сотрудником Спецотдела Беловым. Весьма, кстати, неизобретательный псевдоним… вариации на тему «белого»… впрочем, чего еще ждать от сына белого генерала…

Д: Это какое-то чудовищное…

С: Молчать! Вы вели двойную игру! Розенкрейцера Белюстина арестовывали три раза – и каждый раз выпускали, потому что приходил приказ сверху! Розенкрейцер Белюстин оказывался вдруг ценнейшим сотрудником Беловым! Ни в чем не повинные сотрудники правопорядка, честно выполнявшие свою работу, получали выговоры, получали сроки! А ценнейший сотрудник Белов выходил на свободу – чтобы снова играть в графа Сен-Жермена! Тогда, в сороковом, вас взяли в последний раз. Как Белюстина. Белюстин проходил по делу востоковедов. Белюстин обвинялся в шпионаже. Белюстину грозила вышка. Но, как всегда, пришел приказ сверху. Вместо вышки Белюстин получил десять лет лагерей. Белюстин отправился в лагеря, где мистическим образом исчез… Ну а как же иначе? Он же был маг все-таки… А вот генерал Белов – генерал Белов продолжил трудиться в поте лица своего…