![](/files/books/160/oblozhka-knigi-mechta-dlya-maga-si-372669.jpg)
Текст книги "Мечта для мага (СИ)"
Автор книги: Анна Агатова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
Агатова Анна
Мечта для мага
1. Лиззи Ларчинская
Косой луч света, в котором медленно кружились пылинки, ложился на стол князя, как раз на большой лист бумаги. Лист норовил свернуться в рулон, и князю приходилось придерживать его локтями. Он смотрел на чертеж и в отчаянии кусал губу. И точно так же крепко, как держал бумагу, его пальцы дёргали на голове седые волосы. Отчаяние оно такое, да...
Гранд-мэтр Техномагических Мастерских, князь Делегардов поднял на нас глаза, покрасневшие, влажные. Хотел что-то сказать, приоткрыл рот – отпечаток крупных зубов остался на нижней губе – но промолчал. Моргнул. Бросил быстрый взгляд вниз, на рисунок, и снова тоскливо уставился на отца.
– Я. Не. Могу! – скривился.
Трудно поверить, но это, кажется, было... страдание? В немолодых усталых глазах блеснула слеза. Да не может быть! Показалось. Точно, показалось.
Князь снова опустил жадный взгляд в бумаги, наклонился над ними, навис, как злой колдун над сокровищами, и забормотал, нервно шевеля пальцами, позабытыми в седой шевелюре:
– Это гениально, господин Ларчинский. Знаменитый мост... Разводной мост Ларчинского! Невероятно! Вот он – у меня в руках... Это... Это волшебно! – и снова поднял взгляд на отца, тоскливый, умоляющий взгляд больной собаки. И голос сорванный, хриплый, тоже больной: – Будь она мужчиной... парнем, господин Ларчинский... я бы забрал... Забрал
её без разговоров! И даже... Даже сам оплачивал бы учёбу. У нас есть возможность...
Я слабо улыбнулась. Ну а как же? Приятно – меня называли гением. Видеть восхищение своей работой ещё приятнее. А знать, что твой гений признаёт другой гений... Это не просто приятно, это даже приятнее, чем бесплатная учёба!
И я бы улыбнулась. Прямо широко-широко. Радостно. Улыбнулась бы от души замечательному человеку, грандиозному учёному и не менее грандиозному техномагу, князю Делегардову, гранд-мэтру Техномагических Мастерских. Обязательно улыбнулась бы!
Если бы не одно но. Если бы не эти его слова: «Будь она парнем».
Кулаки сжались, а крылья носа дрогнули и раздулись. Если бы я была парнем. Парнем!
Мужчина, значит, человек, а девушка нет? Ну и страна! Ну и времена! Ну и жизнь! Женщина, девушка – не человек, и учиться техномагии права не имеет!
Когда горячий, удушающий водоворот гнева сжал горло, мешая дышать, только лёгкое прикосновение к руке остановило катастрофу. С трудом подняла тяжёлые веки и скосила глаза – это отец держал меня за мизинец и улыбался.
Знакомое с детства доброе, родное лицо! Он всегда, когда смотрел на меня, улыбался. Сейчас на высоком круглом лбу, плавно переходящем в лысину, ещё и забавно двинулись брови: сначала правая, потом левая, и обе вверх. Я знала, что это значит. С самого детства знала. Такой взгляд, эти брови говорили: «Не расстраивайся, дочь, у нас всё получится!»
Папочка, родненький, как я тебя люблю!
И спазм отступил, красная пелена с шумом отлила. Шум, конечно, и не шум волны был, это я выдохнула, отпустила гнев. Отпустила и порадовалась, что магии во мне нет ни капли. А то было бы тут гранд-мэтру, грандиозному учёному и техномагу, не менее грандиозное поле деятельности по восстановлению разрушенных Техномагических Мастерских.
Я запрокинула голову, глянула в высокое окно, словила пальцами тёплый солнечный луч, падающий на стол. В полосе света всё кружились и кружились пылинки. И я тоже хочу так же светиться в луче, беззаботно лететь и кружиться, быть спокойной, жизнерадостной, порхающей. Успокоиться... Надо успокоиться. Ну вот, уже лучше.
А ещё... Ещё мне снова захотелось признаться в любви. Не кому-нибудь, а своему папеньке, своему любимому пирожочку, своему лучшему в мире отцу! Какой же он у меня замечательный, и как же я его люблю!
Иногда я задумываюсь: смогла бы я любить маму так же, как и отца? Если бы она была жива, конечно, моя маменька. Но маменьки нет, и иногда, как сейчас, я думаю – хорошо, что я у папеньки одна. Это эгоистично, да, и я в свои восемнадцать это понимаю. Но всё равно я рада, что ни с кем не приходится его делить. Самым лучшим не хочется делиться, а он – самое лучшее в моей жизни!
И хоть в папеньке, как и во мне, нет ни капли магии, он самый настоящий волшебник! Он всегда чувствует моё настроение, и поддержит, и утешит, и развеселит. Именно он помогает воплощать мои самые сумасшедшие идеи. Я бы без него... Не знаю, я бы не была собой без него! Именно благодаря ему я ещё не возненавидела всех этих замшелых, отсталых патриахальных чудовищ – мужчин. Всех этих надменных, высокомерных снобов!
Я бросила на отца ещё один благодарный взгляд, а он улыбнулся немного виновато и прошептал беззвучно, одними губами:
– Мы что-нибудь придумаем.
И подмигнул мне ободряюще.
Я его обожаю именно за эту его веру. За веру в то, что всё преодолимо, за веру в меня, за веру в то, что невозможное возможно.
Я сделала над собой усилие и сдержала слёзы. Никакого отчаяния! Раз папенька говорит, что придумаем, значит, придумаем!
Гранд-мэтр ТехноМагических Мастерских, князь Делегардов, смотрел на нас с мукой во взгляде. И та же мука слышалась в его голосе:
– В уставе наших Мастерских прописано: только молодые мужчины!
Мне чуть не стало его жалко, до того тоскливое было у него выражение лица. Князь даже вздохнул, протяжно и грустно. Хоть обними и плачь, как говорила наша кухарка.
– И этот пункт выделен особо ещё моим дедом. Выделен как неизменный. Я здесь бессилен. Разве только что-то в этом мире перевернётся...
Князь развёл руками, будто показывая своё бессилие в вопросе переворачивания мира. От этого движения чертёж, почувствовав свободу, тут же свернулся в рулон. Но ладони старого мага ловко и благоговейно, как святыню, расправили бумагу Расправили, снова прижали локтями, а потом едва заметным движением пальцев... погладили. Любовно и ласково погладили мой технический рисунок.
– Премного жаль, – проворчал папенька и решительно вытащил из-под локтей князя мои чертежи и расчёты. Он, видимо, тоже заметил этот жест нежности, столь нехарактерной для мужчины. Нежности по отношению к чертежам. Забавно...
Папенька деловито свернул чертёж, подчёркнуто пренебрегая нежеланием потомственного техномага расставаться с такой ценностью, как чертежи разводного моста. Моей, между прочим, конструкции. И ничего, что папенька его запатентовал на своё имя. Мы-то знаем, кто автор.
Это просто такая страна, времена такие и, конечно, такая жизнь, когда женщина, девушка
– человек второго сорта, и ему не только в обучении техномагии отказано, но даже в получении патента на изобретение. Хорошо, что у меня есть он, мой отец!
Мы с папенькой, не сговариваясь, одинаково холодно раскланялись с князем и вышли. Садясь в бричку, что ожидала нас у ворот Мастерских, папенька ещё раз сжал мою руку и сказал убеждённо:
– Ты всё равно будешь здесь учиться! Не успеем мы добраться до постоялого двора, дочь моя, как у нас уже будет решение этой задачки!
И, как всегда в подобных случаях, он оказался прав.
2. Лиззи Ларчинская
Через день мы снова входили в кабинет князя Делегардова, гранд-мэтра Техномагических Мастерских. Снова луч солнца перерезал кабинет, пронзая его от окна до стола, словно тонкий светящийся стилет. Я старалась не выдать своего
волнения, оправляла непривычную одежду, стараясь двигаться медленно и плавно, чтобы не издать лишнего звука.
Князь переводил удивлённый взгляд с отца на меня и обратно. А папенька выпятил свой немалый животик, и важно проговорил:
– Здравствуйте, ваше сиятельство. Позвольте представить вам моего сына, Лизза Ларчи, он любит мастерить кое-что безо всякой магии. Для примера у нас с собой есть чертежи придуманного им разводного моста, – и батюшка развернул знакомый уже князю рулон технической бумаги.
Ещё каких-то пару мгновений князь переводил недоуменный взгляд с меня на папеньку, с папеньки – на рисунки, наконец понимание озарило его лицо. Князь вскочил и крепко приложил кулаком по столешнице, да так, что магические искры сыпанули фейерверком, грозя поджечь мои наработки, и радостно гаркнул:
– Ваш сын, господин Арчинский, принят на учёбу в ТехноМагические Мастерские! Обучение на моём личном финансировании! – и жадно потянул на себя бумагу, что привычно стала закручиваться в рулон.
***
– Ну как тут наш Ларчи? – сияя предвкушающей улыбкой, спросил князь Делегардов.
Он зашёл в лабораторию как раз в тот момент, когда я с помощью Степана закручивала последнюю гайку на своей кривобокой конструкции. Все остальные, что собрали мои товарищи, были красивые, стройные. Некоторые даже изящные. Но только моя работала. Одна на всю лабораторию. А остальные, красивые и изящные, – нет.
Мне захотелось закрыть лицо руками. Нет, отвернуться. Нет! Мне хотелось спрятаться под верстак. Потому что два десятка глаз – все товарищи по курсу – смотрели на меня с ненавистью.
Ещё бы! Мелкий выскочка, любимчик гранд-мэтра, зазнайка, который ни с кем не разговаривает, снова обогнал их на корпус. Или даже на два.
Не то, чтобы я не пыталась разговаривать с одногодками. Пыталась и заговорить, и подружиться. Но, видимо, неудачно. Всему есть причина.
И причина не столько в моей природной замкнутости. Скорее в отсутствии нужных знаний или может опыта обещния. Нет, папенька не держал меня взаперти, в доме. Более того, когда я повзрослела, выписал мне учителя из столицы.
Это оказалась дама преклонных лет, которая с осени до лета прожила в нашем доме, и преодолела таки моё нежелание учить ненужный, на мой взгляд, этикет. Поэтому, когда папенька стал вывозить меня в гости, «к людям», как он говорил, я вполне сносно вела себя, и по мнению нашего круга, была даже воспитана аристократически .
Вот только сам круг был неширок да и не очень благороден: соседские купеческие семьи, а их немного было в округе, обедневшее дворянство, тоже немногочисленное и не самое аристократическое, разночинцы, мещане. А другое общество, сами понимаете, в нашей провинции, кроме как проездом, не бывало. Да, провинция... Что там может быть изысканного и аристократичного?
Разве что соседи, господа Героны, которые приезжали на лето в своё имение. Да и то, наносили мы визиты к ним скорее из вежливости, выражали почтение и соседское дружелюбие. И с кем из их семьи я подружилась, так это с Ираклом, и то, скорее случайно увлекла его своими проделками.
Однако игры двух сорванцов, хоть и прекрасны сами по себе, но не смогли дать мне опыта общения в кругу равных, в кругу мужчин-аристократов.
Старые девы, отставные офицеры из бедных родов, мамаши-клуши в кружевных чепцах.
У меня даже подруг не было: все девицы, близкие по возрасту, были сушёными рыбинами если не внешне, то уж в своих интересах – кружева, вышивка, драгоценности, платья и в самом лучшем случае – умные рассуждения о рациональном ведении домашнего хозяйства.
Настоящая радость общения была с папенькой, со Степаном, ну и с чертежами и инструментами. Не знаю, можно ли к этому кругу отнести ещё и горничную, с которой я всё время спорила о том, что мне одевать и как заплетать волосы?
Как ведут себя друг с другом молодые аристократы, о чём толкуют, я вовсе никогда не видела и не знала. А в ТехноМагических мастерских учились большей частью именно аристократы. Были, конечно, и парни из других сословий, но они всегда держались особняком, вели себя тихо и были почти незаметны.
Я попробовала как-то в общежитии, а потом на занятиях, задать пару вопросов свои однокурсникам, и поняла, что лучше молчать: лица несостоявшихся собеседников стали очень красноречивы – я явно делала что-то не так.
На выручку ко мне никто не поспешил, и я больше не пыталась строить приятельских отношений. Да и самой мне неинтересно было разгадывать сложные загадки поведения ровесников, не говоря уж о том, что меньше болтовни – меньше шанса, что обнаружат мой обман. И я успокоилась, отгородилась ото всех стеной молчания и прекрасно жила в своём мире, наполненном счастливым процессом познания, радости творчества, новых открытий. И лишь изредка пересекалась с окружающими.
Иногда я испытывала то же самое чувство по отношению к гранд-мэтру, что и мои однокурсники ко мне – в глазах загорался злобный огонёк, а руки скручивало желание ухватить кое-кого за морщинистую старческую шейку.
Эти нехорошие чувства всегда рождались именно вот в такие моменты, когда я слышала «Ну как тут наш Ларчи?», где перед «Ларчи» хоть и было слово «наш», но совершенно отчётливо звучало «мой». Из той же серии были другие фразы князя. Например, «Что у нас новенького?» и «Какие у нас сегодня новиночки?»
Хотелось сказать, что новиночкой у нас скоро будет растерзаный Ларчи, которого просто сгрызут однокурсники, разорвав сначала на кусочки, а из новенького – размеры зависти и ненависти тех же самых однокурсников. В том смысле, что зависть и ненависть постоянно росли и увеличивались. Всех бесили эти визиты и эти вопросы его сиятельства, и только сам князь не замечал, что выделяя меня, он углубляет ту пропасть, что уже давно пролегла между мной и парнями, моими ровесниками.
Может, я и сгущала краски. Может. Не знаю.
3. Лиззи Ларчинская
Но на лекциях, где нам объясняли механику, конструкционные материалы, химию или магию технических процессов, я сидела одна. Чтобы не видеть недружелюбных лиц, я садилась за первую парту, а парни всегда размещались так, чтобы меня от них отделяло свободное пространство – и сзади, и с боков. И я делала вид, что не замечаю своего одиночества.
В лаборатории, если работа была для двоих, я опять же оставалась одна. Я снова делала вид, что ничего не замечаю. Это было легко, ведь у меня был Степан. И личным разрешением гранд-мэтра я имела право звать его на помощь. И пользовалась эти беззастенчиво. Это бросало ещё одну гирьку на ту чашу весов, на которой копилось недовольство мною.
В столовой я тоже ела одна. Степану сюда хода не было. Он либо стряпал себе сам, либо получал питание на кухне, где и все наёмные работники мастерских и слуги. Но и в столовой легко было сделать вид, что я ничего не замечаю. Большим подспорьем в это становилась интересная книга или учебник: кладёшь перед собой, читаешь и работаешь ложкой.
На полигонах, где мужская часть студентов тренировала свои физические кондиции, я тоже была на особом положении. «Ларчи слаб здоровьем, у него предписание от лекарей – заниматься без существенных нагрузок», – во всеуслышание заявил гранд-мэтр, лично явившись на первое же занятие по физической подготовке.
У меня пылали уши и лицо от стыда. А ещё – от взглядов, которыми меня жалили одногодки. Но я молчала и делала вид, что всё нормально, что так и надо. Да, Ларчи слаб здоровьем, ой, как слаб! И поэтому отдельно ото всех занималась бегом по кругу, прыжками через верёвочку и лазаньем по лесенкам, таким невысоким, больше подходящим для детей.
Даже в общежитии я выделялась: у меня была комната с ванной и передней – небольшим отгороженным помещением, где жил Степан. Таких особенных комнат было немного, и занимали их студенты из самых богатых семейств. А тут я – выскочка, из купеческого рода, да ещё и на казённый счёт учусь. Где это видано, чтобы такие, как я занимали особые покои?
Рано или поздно всё наладилось. По крайней мере, я так думаю. И парни смирились бы со мной, моей неуклюжей фигурой и постоянными успехами в учёбе, с вниманием ко мне гранд-мэтра и немного особым положением.
В Мастерских витал дух восхищения техническим гением, высоко ценились умение находить решения сложных задач, изобретательность и смелость мышления. И бывало, что в глазах парней, что рассматривали мои конструкции или чертежи, мелькало уважение. Пусть недолго, какое-нибудь мгновенье, пусть оно быстро сменялось привычной ненавистью, но надежда на добрососедские отношения была. И был шанс, что мне простят все мои сложности и особенности.
Вернее, шанс этот был бы, если бы не... Если бы не один из учеников.
Он почему-то невзлюбил меня, то есть беднягу Ларчи, с первого взгляда. Ещё тогда, когда в столовой, в один из первых обедов гранд-мэтр, его сиятельство князь Делегардов, поднял меня с лавки и за плечи повернул вправо и влево, словно куклу. Чтобы все меня увидели, значит.
– Друзья мои! – торжественно, радостно, сверкая улыбкой победителя, отхватившего на охоте самый лучший трофей, провозгласил князь. И сам повернулся вправо-влево, чтобы убедиться, что все его воспитанники внимают: – Позвольте представить вам этого замечательного... юношу! Лизз Ларчи! Это талантливейший изобретатель и механик! Равняйтесь на него, берите пример и учитесь у него. Это большой талант! Вы ещё будете гордиться тем, что учились с ним на одном курсе или даже в одном учебном заведении!
Я тогда подняла взгляд на князя, едва сдерживаясь, чтобы не прикусить досадливо губу -разве так можно? Разве он не понимает, что такими «рекомендациями» просто топит меня на веки вечные в глазах этих мальчишек?
Будь я на их месте, невзлюбила бы такого однокурсника, которого гранд-мэтр расхваливает на все лады.
Я глянула в сторону учеников: угадала или нет? И тут же наткнулась на угрожающий взгляд чёрных глаз. Огромный парень за одним из центральных столов сидале набычась, смотрел хмуро, исподлобья. И встретив мой взгляд, приподнял бровь и искривил губы. Чуть-чуть, едва заметно. Но так надменно и вызывающе, что я поняла – жизни мне здесь не будет. Этот взгляд, это выражение лица – это была едва прикрытая, тихая, но несомненно угроза, обещание войны, вызов.
«Ржавую канистру тебе в печёнку!» – пожелала я гранд-мэтру в сердцах, чувствуя как ледяной крошкой нехорошее предсувствие пссыпается по спине вниз. И опустила глаза в тарелку, где остывал и так не самый горячий и не самый вкусный овощной суп-пюре. Рассматривая густую массу в редкими оражевыми вкраплениями моркови, порадовалась, что магии у меня нет – было бы неприятно, если печени пожилого мага всё же досталось от меня.
Но раз меня привсех представили, кивнула. По сторонам глядеть не стала, мол, это я тот гений, о котором вещает ваш наставник, привет, давно не виделись.
Князь ласково улыбаясь, одобрительно, но осторожно похлопал меня по плечу, и разрешил садиться.
Вот с тех пор студент Зуртамский, а это был он – тот черный верзила – и невзлюбил меня. Подозреваю, что моё происхождение было тому виной. Я значилась сыном купца,. Это пункт моей биографии мы с папенькой решили не менять: чем меньше лжи, тем правдоподобнее выглядит моя фальшивая биография. А этот чернявый парень очень родовит, по слухам – даже в дальнем родстве с самим императором. Конечно, какие уж тут любезности ко мне, безродному выскочке?
А у Зуртамского даже внешность была опасной. Когда он, такой высоченный и широкоплечий, заходил в просторную столовую, то сразу света в помещение становилось меньше. Как и места. И воздуха.
Двигался он плавно и тихо, будто зверь на охоте. Мог подойти абсолютно неслышно, стать за спиной и только по шипящему: «И как сюда занесло, щенок?» я узнавала, что сзади, совсем близко от меня, кто-то стоит.
В такие моменты сердце от неожиданности и ужаса падало к коленям, потом взлетало к голове и бешено пульсировало где-то между ушей, сбивая дыхание и отрубая способность говорить. А когда я, преодолев панический ступор, поворачивала голову к говорившему, каждый раз видела неизменно презрительную ухмылку: чуть искривлённые, крупные, чётко очерченные губы, смуглое лицо и холодную брезгливость в карих глазах. Зуртамский, едва завидев моё лицо, разворачивался и уходил, а я глядела в удаляющуюся спину, борясь с дрожью в руках и преодолевая немоту.
4. Лиззи Ларчинская
Такие «милые» беседы бывали нечасто. И каждый раз я долго приходила в себя.
Мысленно кляла этого дуболома, желая ему всяких гадостей и ржавчину в самые труднодоступные места. Но молчала.
Я очень, очень-очень надеялась, что этого здоровенного парня, затесавшегося в наши ряды, скорее всего, по ошибке, вскоре переведут в другое, более подобающее место. Более подобающее его магии и происхождению учебное заведение.
Например, в Военную Академию.
Думаю, на факультете боевиков в Военной Академии он бы отлично смотрелся. Что он делает здесь, где магия вовсе не нужна, я не понимала. И ничем, кроме как ошибкой, объяснить не могла. А значит, он тут не задержится. Хотя... Доучился же он как-то до третьего года?
И пусть эти его сбивающие с толку выходки. Не так уж часто они бывали, можно и потерпеть. Пусть даже его мерзкое отношение – переживу как-нибудь.
Но Зуртамский имел огромное влияние на студентов, какое-то нереальное, просто таки магнетическое. Его любили ровесники, он был среди них заводилой. И не только среди ровесников, но и вообще был кумиром всех абсолютно учеников!
Каждый смотрел ему в рот, впитывал каждое его слово будто откровения святого, благоговейно передавал другим. Я то и дело слышала в аудиториях или столовой: «Слышали, что Зуртамский вчера сказал?..», «Знаете, что Зуртамский ответил мэтру?..», «Ты бы у Зуртамского спросил сначала...».
Парни даже жесты его копировали.
Я не однажды видела в коридорах Мастерских учеников, что стояли? абсолютно одинаково сложив на груди руки, расставив ноги и расправив плечи, и о чём-то разговаривали с очень похожими на кое-кого выражениями лиц. Не знаю, понимали они или нет, но их позы и движения полностью копировали моего недруга.
И конечно, то нетерпимое, презрительное отношение, какое показывал ко мне он, демонстрировали все. Ну или почти все. Те, кто не копировал, всё равно не общались со мной.
Я уговаривала себя, постоянно объясняя, что студенческая дружба – это чепуха, без которой легко можно прожить, что я приехала сюда впитывать новое, а не заводить себе друзей и приятелей. Да и что это за дружба?
Но в душе всё равно возилась кошка с острыми когтями и время от времени царапалась.
И царапалась больно – я не привыкла, когда ко мне проявляли такую нелюбовь, когда показывали так явно, что я нежелательная персона.
Утешение находилось в одном – в учёбе. Здесь, в Мастерских, было интересно учиться: я слушала мэтров, много думала и много делала руками. А ещё было познавательно, увлекательно, захватывающе!
Да и случайно получилось поладить почти со всеми преподавателями. Оказалось, что? оставаясь после лекции, задавая вопросы мэтрам, стараясь понять непонятное или узнать что-то, о чём на лекции не говорилось, я сильно льщу самолюбию преподавателей.
Может, я и ошибалась.
Да только после моих вопросов многие приосанивались и улыбались, многие выделяли: лично мне объясняли что-то прямо на лекции, были более благосклонны, а то и просто закрывали глаза на мои странности.
И наконец, я много читала. В ТехноМагических Мастерских была прекрасная библиотека. И тут было что почитать! Не только редкие учебники, но и научные труды. Удержаться было сложно, и я читала везде, где только могла – и в самой библиотеке, и в аудитории, и в своей комнате общежития, и да, про столовую я уже говорила.
Кузнец Степан, мой нянька, мой первый учитель и верный помощник, служил при мне денщиком, а заодно и хранителем моей тайны. Хотя чаще, конечно, нянькой: не однажды силой выталкивал меня из-за стола, отрывая от учебников и свитков, загоняя в кровать или за обед. Иногда за руку, а бывало и за шкирку, тащил из мастерских или лабораторий. И всякий раз при этом грозился отписать батюшке, что я не берегу себя, мало сплю и порчу зрение чтением в темноте.
Грозился, но не писал. Он вообще-то не умел писать.
Но не поэтому молчал. Просто он видел, как мне интересно, да и сам с интересом участвовал в моЬх работах и увлекался не меньше меня. Именно Степан высказал мнение, что нужно доработать ту конструкцию, что делала меня похожей на парня. Тогда, после первого визита в Техномагические мастерские, мы склепали её за несколько часов, на скорую руку.
В тот день, когда мне пришла идея о переодевании в парня, отец договорился арендовать кузню при постоялом дворе, где мы остановились.
Любой знает, что хозяйки ревниво относятся к своим чугунам и сковородкам, так и кузнецы – к своим инструментам, горну и наковальне. И пустить в своё царство огня и металла чужого у них считается если не святотатством, то крамолой – точно!
Но отцу удалось невозможное – он договорился.
И вечером нас со Степаном пустили в кузню. Пустили за немалые, надо сказать, деньги. Мы до глубокой ночи возились с нашей новой конструкцией, собирая её едва ли не из вилок, купленных у того же владельца постоялого двора, да из обрезков металла. Их за отдельную плату нам предложил кузнец.
Он, кстати, не ушёл из своих владений, и во все глаза смотрел на меня, подвязанную кожаным фартуком, в огромных рукавицах, орудующую молотком у наковальни.