Текст книги "Останусь пеплом на губах... (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Как будто дьявол создал Каринку, что мы мучить меня. Сотворил одержимостью, неистребимой манией и потребностью.
Змея тугая и ломается. Качается бёдрами, подстраиваясь к резкости. Привыкая к растяжению. Пытается руки выпутать.
Прикладываюсь носом к шее. К чумной вене, взрывающейся тонкую кожу крошкой пульса. И трахаю своё прокля́тое божество по дурному свирепо. Каринка захлёбывается стонами на моих губах. Отчасти, что проникаю во влагалище, эгоистично ведо́мый и наслаждаясь в одного. Смазка по загрубевшему стволу, стекает и моментально впитывается, словно в пористую твердь просачивается, чтобы громоздкое орудие разбухло до разрыва, истязая хрупкие стенки внутри неприемлемым размером.
С отключённой башкой и на инстинктах, могу и затрахиваю в полуобморочном темпе. Совсем не соображая, быстро или медленно, двигаюсь в ней без остановок. Жадно и надрывно, со смутным предчувствием, что скоро кончу. Скоро её отнимут.
Вспышки вглазах пляшут адские танцы.
Вынимаю член и обратно толкаюсь, уже не стягивая лежащей на мне Каринке руки, а обнимая и бездумно таская ладони по обнажённой спине. По позвоночнику выпуклому провожу, и разряд в пальцы отстреливает, как выстрел из винтовки с разрывными патронами. Порохом пахнет и моими костями сожжёнными.
Горячая нежность после перерыва ощущается разрушительной. И я клянусь пожертвую все свои мощи на костёр Змеи, только чтобы продолжала пытку. Подкидываясь на моём члене вверх, соскальзывает обратно до некомфортного ей максимума.
Чересчур глубоко и жёстко долблюсь. Оттого скребёт Каринка ногтями куда ни попадя. Колотится взбалмошной пташкой в западне. На какие-то членораздельные звуки у неё попросту дыхания не хватает.
Отказываю себе в прихоти, немного сдвинуть и врезаться в шикарную задницу. Там еще туже и острее, но осаживаю хлестанувший в голову заеб. Стискиваю охуенные бёдра, покрывая мелочью мурашек и синяков.
Каринка ладони в стороны раскидывает и укрепляется в запотевшее стекло. Вся её красота снаружи, как восхождение на пьедестал. И этот трон за милой в моих фантазиях зарезервирован. Никто, блять, не перешибёт королевскую грацию, которую Карина, кончая всё-таки сохраняет.
Выгибается с восхищающим взлётом парящего феникса. Жар-птица и сгорает в оргазме, последовательно выпаливая меня. Сжимается многократно, заковав член потрясающей судорогой. Выжимает без остатка в себя, закусив губы. Грудь выставляет, чтобы я мог из-под низу сжать упругую плоть, покрытую шероховатой сыпью, и впиться глазами в остроконечные вершины. Коралловые припухшие пики, а после них перевожу взгляд на впалый живот, с него веду настырный досмотр на залитые густыми струями спермы, складки и чёрные кружева.
От зари до зари бы её трахал, но пренебрежение на лице Змеи, лезвием вскрывает глотку. Проталкиваю в горло слизь, чтобы не булькала преждевременно.
Затаиваюсь, предлагая королеве сделать первый ход.
– Не сомневалась в тебе Север. Начнёшь с этого, а закончишь…, – сбивается, так и не восстановив функции дышать. Опорно-двигательная частично стабилизируется. У Каринки руки трясутся, когда натягивает верх платья, но не надевает полностью, придерживая на груди.
– Закончу, Каринка, исполнением твоих желаний. Загадывай, пока я добрый, – сохраняя интригу до сурового прозрения, оттягиваю на неопределённый срок суть моего появления.
Карина бьёт наобум, не подозревая, что её стрельба в целом по недосягаемым звёздам в ночном небе. Она не моя мишень. Она конечная цель, скрепляющая в замок узами нерушимых цепей.
Под завалами раздолбанных эмоций нахожу за что уцепиться и вытащить себя со дна.
– Исполняй, – перебравшись на своё кресло, сперва морщится, ощутив последствия секса с оскотинившимся животным, после веет на меня холодом. Во взгляде синева тонкой коркой льда покрывается. Океаны мои заморожены. Более того, она своими манерами способна ад охладить, – Мне Ваня нужен. Отвези к нему, – задвигает, выпячивая губы, заранее намекая, что я пиздабол в высшей степени и кроме запугивания ни за хер её понтами беру.
– Я не знаю, красивая, где мой сын, – нарочито усиливаю окончание, чтобы приняла. Своего пацана я никогда не брошу и не отдам на съедение волкам, – Но знаю всех причастных и у кого кудрявого искать, – прячу временно сникший член с аккуратностью, чтобы Каринкину влагу не стереть и поносить на себе, вместе с запахом.
Я помешан на ней и, в принципе, никогда не отрицал, что вирусологи ахуеют и разведут руками, признав пациента неизлечимым, а штамм шизы успешно прогрессирующим.
Карина понимает неизбежный разворот. И у неё, к слову, минус одно желание. Обнимает себя за плечи. Только краем зрения отслеживаю, как она сжимается, наращивая защитный панцирь.
– Тимур…
– Не так, – прерываю до того, как Карину понесёт неуместными претензиями, и я снова обозлюсь, – Наеби меня, Змея, притворись ласковой, чтобы я поверил, что действительно нужен.
– Ты мне нужен. Помоги, – с очевидностью топчет свой характер, поэтому удовлетворяю просьбу и не докапываюсь к дрожанию голосовых связок.
Изящные крылья носа раздуваются, настолько Каринке претит под меня прогибаться. Сжимаю с хрустом руль, прямо со старта разгоняя скорость до ста пятидесяти, и вывожу тачку из загашника двух раскуроченных общаг, предназначенных под снос.
На ходу закуриваю, выбивая носом первые дымные кольца в салон. Окно попозже открываю.
– Давлата пристрой по личной рекомендации. Лавицкому о нашей встрече не распространяйся. Я ему дохрена сюрпризов приготовил. Твой друг тебе не друг, а я не враг поэтому, любимая, до связи. И дочке передай от меня привет, – искренне надеюсь, на последних словах у меня внутри ничего не разорвётся.
У неё дочка. Девочка. Шесть месяцев и она не от меня. А могла бы быть. С глазами как у Каринки и молоком пахла.
Собственноручно наложенные швы именно в эту секунду расходятся. Кипучая ярость затапливает выше макушки. Виски взламывает и разливается боль. Перманентная мигрень, от которой слышать Карину. Дышать ею и смотреть на неё, равносильно вскрытию брюшины и черепа наживую.
Без анестезии.
Без мало-мальского прикрытия обезбола.
В этом мгновении я близок тому, чтобы втопить на газ и разъебать нас обоих в этой железной коробке о бетонное ограждение.
= 22 =
Не заводись, Карина. Будь умнее. Стань бесчувственной.
Вот такое подобие аффирмаций не покидает голову до момента, пока мотор не глохнет. Выхожу из машины, вдоволь надышавшись Тимуром и его едкими смолами, но даже на свежем воздухе не слабеет послевкусие тлеющей серы. Исходит оно, скорее всего, от меня. Я вся липкая будто. Обложена с ног до головы оскорблениями.
Обижаюсь?
Нет.
Обижаться мало, но мстить не собираюсь.
Я мечтала, чтобы Север ко мне вернулся. Теперь мечтаю, чтобы он исчез. Испарился и не добавлял в топку дров. Уже обуглил однажды и, если сравнивать – любить его лучше на расстоянии. Так появляются причины его оправдывать.
Лавицкий не друг, а он не враг.
Предупреждение опоздало. Звучит как затерявшаяся поздравительная открытка на дне коробки с чердака. Хозяева дома разъехались и забыли. Послание читает кто-то непричастный к событиям, чтобы затем выбросить за ненадобностью.
Справлюсь сама. Справлюсь без них.
Я уловила суть, имеющую для меня значимость. Ванечку можно найти и вернуть в мои объятия. И это как ударная доза витаминов после долгого истощения, даёт мощный всплеск.
Без мишуры и фантиков. Моя любовь к Северу обильно пропитана ядом. Не была слащавой, а была искренней, но видоизменилась, обратившись изуродованным фантомом. Вот такие чудеса, я влюбилась в призрака, которого придумала сама.
– Ты уже высказался или я буду дослушивать, какая я продажная тварь и разбила сердце, которого у тебя нет? – мысленно считаю до десяти, отрекаясь от распада своей неловкой сущности на куски.
Диафрагма поджимает на желудок, толкает его к горлу. Дыхание перехватывает, и я засматриваюсь на Севера, вышедшего из авто.
Попав под освещение заходящего солнца и обращённый ко мне лицом, становится слишком тёмным и расплывчатым пятном, но с ослепительным нимбом. Ему не подходит. Я не удивлюсь, как если бы и вдруг на голове у него вырастут рога, а оболочка дневного света делает Тимура человечнее.
Нужно попытаться.
Настроиться. Сдёрнуть дымовую завесу. Снять траурную мантию по любви, которая прогорела и превратилась в горстку золы. Смотреть на Севера без шор и объективно.
Он мне нужен.
Я проглочу, застрявшую поперёк, кость и доведу до ума, как его можно использовать.
Короткая заминка, чтобы собраться и скроить из своей рваной оболочки цельное, пуленепробиваемое полотно. Укутаться и защищаться. В левой половине груди прицельно щемит. Кисть немеет и, кажется, сердечная недостаточность подаёт сигналы. Именно этого мне не хватает парного сердца поблизости, чтобы моё колотилось и не отзывалось эхом в пустоту.
Север прёт как по невидимым рельсам, огибая капот. Я стою на его пути полная ощущений, что вот-вот врежется, снесёт и раздавит. Стремительности ему не отнять. Резкости и звероподобной хватки. Когда когтями на мощной лапе сразу под ребра и на куски без предупреждения.
Очень осторожно отступаю назад, прикрывая дверцу, а после лопатками на неё облокачиваюсь, чтобы поднять глаза и напороться на взгляд. Наглый, чёрствый. Буквально сбивает с ног беспардонностью.
– Странно, что иммунитет не выработался. На что злишься, Каринка? – с потрясающей интуицией считывает «от и до» мотивы, прибавив ко всему жёсткую иронию.
Испытующий наклон головы вбок и пробивает насквозь.
Иммунитет есть, но он не действует, когда слышу от Тимура, насколько меркантильную дрянь он преследует. Шлифует солью по свежим ранам.
– Я злюсь быть от тебя зависимой, но выхода нет, а это другой уровень. Тебе знакома ярость, будучи беспомощным, так вот я уже за порогом агонии. Мне нечего тебе доказывать, остаётся только просить. Кроме тебя и меня Ванька никому не нужен. Кто, кому и что должен, разберёмся позже, – так получилось, что первым на ком Север сорвался, оказалась я.
Никак не сгребу в кучу хлам, чтобы разобрать. Для чего и зачем? Предположения одно страшнее другого. Интуитивно опять же, Тимур мне ближе всех.
– Морочишь, Змея. Так хочется верить, что тебя вынудили. Скажи, ты бы ребёнка мне родила? – настырно требует откровений, загнав собой в угол.
Перебирает изнутри, формируя непотребное явление. Меня захватывает ощущение, что я робот с испорченными деталями. Он ищет исправную запчасть, чтобы наладить мои функции под его потребности. Скрещивает контакты, подпитывая своей бушующей энергетикой. Тело, чёрт бы его подрал за податливость, подчиняется.
Север прижимается, порабощая жаркой связкой. Не просто налегает торсом, закладывая мои руки себе на шею. Принюхиваясь к запястьям, вытягивает из меня агрессивную начинку.
– Я родила дочурку от любимого человека и не жалею ни секунды. От таких, как ты, Север, не рожают. Такие, как ты не ценят, берут и глумятся, оправдывая себя чем угодно. Я доверила тебе Ванечку, а ты его потерял, – выбрасываю неспокойно.
Исторгаю наболевшую опухоль, разворотив себе пространство под рёбрами. Облегчение не жалует и не спешит. Пульс скачет и опаляет виски. Тимур сжигает объятиями, готовясь разорвать, впиваясь пальцами в позвоночник.
С трудом сохраняю дыхание ровным, стараясь не заразиться горячкой и не выплюнуть в Тимура яростно, что Вита его плоть и кровь. Что назвала свою малышку, потому что мне всю беременность снилось, как мы с ним выбираем имя. Как он оберегает нашу девочку, прикрывая ладонями живот. Я просыпалась счастливой, потом скулила в подушку.
Сердце в панике летает своей клетке по закуткам и не находит куда приткнуться. Оторвалось будто от нитей, вроде свободно, но в хаосе.
Страх? Неприятие?
Если бы…
Треклятые чувства накопились и тратятся с пылом.
Я, блядь, дышу тем, что Тимур в меня выдыхает. А он…вопреки креплёной злости, пьёт ненасытно меня. Глазами ранит, показывая в отражении то же самое, что перемалывает в кровавую крупу мои внутренности.
Осознаю, как не хочу, чтобы он уходил.
Осознаю и иное. Тимур мне ничего не даст взамен. Отнимет последнее уцелевшее и дорогое.
Последствия нашего симбиоза губительны. Всегда.
Отталкиваю. Сбрасываю с его широких плеч, отяжелевшие кисти. Прячу за спину, скрывая тремор. Дрожь на коже и бледные пятна на щеках утаить невозможно.
Брожу жадным взглядом по крепкой шее с выпирающими сейчас и надутыми жилами, чуть не кидаясь придержать эти тросы под толстым слоем эпителия и чернильных рисунков, чтобы не лопнули и не потопили литрами испорченной жидкости.
– Куда же он делся, твой любимый? – издевается, хрипя, как истинный хладнокровный демон.
– Тебя не касается, – вворачиваю ядовито.
Вглядываюсь на домик охраны в премиальном гетто. Арс слишком придирчив в вопросах собственной безопасности. Камеры есть везде, кроме той локации, где припарковался Тимур.
На территорию элитных особняков его не пустят, но не возьмусь ввязываться в пари, что проникнет Север сквозь любую стену. Была бы острая необходимость и достанет ключ от всех дверей.
Оправданий собственному безмолвному повиновению не наблюдаю. Как это часто случается, чувства встают в пику рассудку. Интуиция протухла, толкая к бездумному шествию на костёр.
Лавицкий оттягивает поиски Ваньки. Вводит в заблуждение, чтобы держать при себе. Тимур по крайней мере не разбрасывается пустыми обещаниями и фото с Максимом – это большее из сведений, полученных за прошедший год.
Определённо понимаю свою роль. Вывести на чистую воду и обезоружить, лишая права трепыхаться. Я никуда не денусь и соглашусь взять на себя обязанности посредника дьявола.
Встряхиваю плечами, потому что тяжёлый взгляд Тимура возложен, как гранитная плита. В глазах его такая тень, что неожиданно хочется забить, вернутся домой, забрать дочку и бежать, схорониться туда, где никто нас не достанет.
С минуту или больше никто из нас не проронил ни слова. Чтобы легенда срослась, я должна засветиться перед наружными камерами и охранником под ручку с Давлатом.
– Кто забрал Ваню? Кому он понадобился? Зачем? – отворачиваюсь, растирая свинцовый затылок.
Между ног дискомфорт. Мокрое бельё испачкано моими выделениями внезапно захлестнувшей страсти, и Север позаботился залить своим неблагородным семенем. Я пытаюсь это выдохнуть из себя, но естество отклоняет запрос. Наваждение и секс, в своём роде пилюля с эффектом плацебо. Мгновение – и туманная вспышка, обманувшая виде́нием, что за спиной у меня потрёпанные крылья.
– Мы не так близки, чтобы я вскрывал козыри, – его голос вколачивается в макушку. В ноздри ударяет запах зажжённой сигареты. От меня само́й фонит амбре секса и Тимура.
Поразительное сочетание не вызывает отторжения. Оно родное и бесценное. За такой парфюм я продала бы душу.
– Нашел поводок. Учти, это не будет длиться вечно, – рассуждаю, фокусируясь на чёрной крепости на четырёх колёсах.
Давлат притащился в машине Проскурина. На ней меня везли с приёма в адовы угодья.
Злость на Севера возрастает пятикратно.
– Уже надел ошейник. Ты на привязи, Змея. Шипи сколько влезет, но имей в виду: за тобой присматривают. У стен есть уши и глаза, сотворишь дичь…
– Пошёл ты на хуй! – распылённо давлю.
Не добавляю: чтобы не возвращался и не тащил за собой в горящие котлы. С ровной осанкой и не глядя назад, шагаю уверенно от Тимура прочь. Мимо Давлата прохожу, не удостоив косым взглядом и вынудив плестись следом.
Его приставили ко мне, как сторожевого пса. Этого пса и оставляю за дверью. Договорённости соблюдены, расшаркиваться не перед кем.
Скидываю в коридоре туфли. Бесшумно прохожу в гостиную и, онемев, в точности обрастаю гипсом. Не моргаю и застываю статуей.
Арсений, полулежа на ковре, развлекает Виту. Моя малышка агукает, дотягиваясь ручками к музыкальным медвежатам, подвешенным на арке. Вокруг семейной идиллии валяются кипы пакетов с игрушками и детской одеждой.
– Где няня? – впиваюсь в хохочущего Лавицкого оторопелым взглядом и вопросом. Обречённо выходит. Почва под ногами выбита. Не представляю, каким способом пересечь разлом.
Подбежать и вырвать у него Виту, но так я скорее испугаю свою малютку.
– Убил, Каро. Этой мартышке за лошадьми не доверишь ухаживать. Хорошо хоть меня дождалась и не бросила нашу крошку. С такими нервами нехрен к детям соваться, – как ни в чём не бывало, щедро поливает добродушием того Арса, который был мне предан.
– Не понимаю. Что происходит? – ошарашивающий приступ, за ним холодный пот льётся между лопатками.
– Нянька уволилась, а ты была права, Любимка. И…Каро, девочка моя…этот год был тяжёлым. Для нас обоих. Я не знаю, как вымаливать у тебя прощение, но даже если не простишь, попытаю счастья. Каро, я идиот. Смерть Германа, потом все это дерьмо свалилось…Я взял до хера обязательств и не выполнил, – Арс садится в страданиях, буквально вырывая на себе волосы.
Вита переворачивается на животик. Стекаю перед ней на колени, совершенно не вслушиваюсь в покаянный спич Лавицкого. Глажу спинку своей малютки, твержу, словно заведённая.
Всё хорошо. Успокойся. Всё хорошо. Ничего не случилось.
= 23 =
Каждое новое утро обнуляет. Просыпаюсь не от лучей солнца. Вита кряхтит рядышком на кровати, тянет за лямки ночной сорочки, развязывая на груди бант, чтобы потом эти ленточки затолкать в рот.
Обычно я не кладу дочку к себе в постель, а ставлю её кроватку рядом, опуская подвижный борт, и всю ночь, прикасаюсь к пальчикам и кулачкам, слушая в полусне чмоканье.
Соской мы не увлекаемся, но иногда приходится. Первые зубки режутся и доставляют массу беспокойств.
Сегодня мы отлично выспались, вопреки прогнозам, что мешанина в нервах не дозволит сомкнуть глаз.
Лавицкий вчера заказал ужин, помня наизусть блюда, которые люблю больше всего. К ним шло изысканное вино и человеческое общение. Он покрывал себя матом, извинялся бессчётное количество раз. Интересовался Виталией, разыгрывая клоунады, но …
Относиться к нему как раньше, вряд ли получится. Как бы он ни отмахивался от связей с Проскуриным, прозрение снизошло. Я вижу в Арсе потайное дно. Что-то двойственное. Пугающее. Что-то такое, что он старательно замазывает, покрывает слоями фальши и чего сам чурается, но не способен совладать, когда его перекрывает.
И мне бы в своих тернистых потёмках разобраться. Паутина липкая. Мгла кромешная, а я бреду босая по осколкам чувств к Северу с ребёнком на руках.
Как это всё обнадёживает, неправда ли?
Курлычу своему подвижному сокровищу нелепые нежности, пока умываю и переодеваю в удобный костюм. Баловать кроху не сложно и не зазорно. Надуваю щёки, корчу смешные рожицы, умиляясь безгранично лепету. Реки топлёного молока заливают сердце.
Наша комната – наш мирок. Тесный, и в то же время с необъятными границами. Мгновения бесценны, но сто́ит выйти за дверь и, окружение нацелит обнажённые мечи, а я, защищаясь, вынуждена отбиваться.
Само прорастает отчаянное и непотребное желание, чтобы Тимур подержал Виталию на руках, почувствовал такое счастье, какое испытываю я. Возможно, тогда, его обожжённая душа дрогнет, и он переметнётся. Поменяет приоритеты и оттает.
Хотеть не вредно. Вредно утешаться надеждами, что есть шанс исправить поломанные настройки. Он вгрызся, как бездушный стервятник. Шантажирует Ванькой. А я, как дура, откладываю любую мысль, подсказывающую, каким образом его устранить.
Вита садится потешно и внимательно наблюдает, когда роюсь во встроенном гардеробе. Кидаю вешалки с платьями, отыскивая свободный костюм. Помощница по хозяйству вечно вторгается, не спросив разрешения. Прикладывает мои вещи с полки на полку, что-то сдаёт в химчистку без предупреждения. Ничего не могу найти. Сама хочу распоряжаться, а в этой неразберихе, становлюсь всего лишь гостьей.
Сколько я уже так живу, но не привыкла к роскоши и удобствам. Её мне навязывают, и пустоголовые искательницы золотых клеток сильно ошибаются. Внутри богатых домов, зачастую вода из крана горькая, потому что обязательно кто-то умывается своими слезами. Глотает их, чтобы продолжить улыбаться на публику.
Моя милая публика устаёт дожидаться, когда же наконец застрявшая мать оденется и покормит. Виталия требовательно пищит, швыряя с кровати заштопанного мишку. Подарок Арсения ей приглянулся, а мне чем-то напоминает любимого Ванькиного плюшевого пингвина.
Какой он сейчас?
Чем занимается в этот самый момент?
Я столько усилий приложила, чтобы вытянуть Ванечку на приемлемый уровень развития. Столько билась над правильностью его речи. Выманивала и вытаскивала из внутреннего мира. Аутизм – коварная ловушка, пока с ним воюешь динамика положительная, но стоит опустить руки, все усилия скатятся на нет. У Ваньки в его возрасте подвижная психика, легко внушить всякий бред и уничтожить наши с ним труды. А кроме этого, оковы страха оплетают, будто физически меня скручивает проволока с шипами.
Кто с ним рядом? Кто этот человек?
Спускаемся с дочкой на кухню. Её волшебные ручонки, обхватившие мою шею, поистине лечат всевозможные тревоги. Мягкие волосики трутся по щекам. Запах чистой радости. Благодарю создателя за то, что она у меня появилась. Незаслуженный подарок для той, от которой отреклись небеса.
Лавицкий колдует вокруг стола. Накрывает на уличной террасе. Подойдя ближе, вижу приборы для двух персон. Один набор с детскими рисунками. Каша, приготовленная не мной, дольки фруктов и тыквенный сок. Он даже озаботился высоким стулом для кормления.
На контрастные перемены я не куплюсь, но сооружаю на лице подобие благодарности за внимательность.
– А вот и мои малышки. Принцесса и Её Величество, королева – мать, – размахивает руками, изображая высокорослого лакея в сером костюме и светлой рубашке, пошитой на заказ в ателье для небожителей.
– Тебе бы в цирк податься. Шоу очень впечатляет, – ехидничаю самую малость.
Большего не позволяю. Мне к нему обращаться с просьбой. Не догадываюсь, как отреагирует. Мало ли дружелюбный приход отпустит, и он вернётся к тирании.
Конечно, не отвертеться от эмоций, а они явно лишние.
– Рад твоему хорошему настроению. Вчера, мягко говоря, я трухнул, когда ты пропала с похорон. Не стану допытываться о причинах исчезновения, – раскатисто смеётся и трясёт головой, надеясь и меня заразить весельем.
Напрягает подтекст, скроенный под ладно разыгранное понимание. Арс оттягивает галстук, будто он пережимает приток крови, и именно поэтому вдуваются вены на висках. Тщательно скрытые мелочи я подмечаю, усаживая доченьку за стол.
– Хотела побыть одна, а то вдруг кто-нибудь заподозрит, что рыдаю от восторга, провожая в последний путь Мирона, – сглаживаю интонацию, никак не выдав, что сердце трепыхается и руки неловко справляются с нагрудным кармашком.
Мне точно нужно остудить голову, иначе взорвётся. Рваный пульс неприятно шаркает по барабанным перепонкам.
Скрепляю заклёпки. Вита тарахтит по тарелке ложкой. Арс высверливает дыру в моей макушке, снова продирая горло кашлем.
– Понимаю, Каро. Я всё понимаю. Я вёл себя так, что единственным желанием было бежать. Каро…
– Я ездила за город, смотрела на тот дом, откуда пропал Ваня. Пыталась вспомнить что-то важное, но ничего и…Меня возил Давлат, – стремительно бросаюсь заметать следы и высказываюсь первая до того, как Лавицкий объявит, что просмотрел камеры.
Соответственно, предъявы выставленные с опозданием, перерастут в обвинения. Новые претензии и далее я останусь поникшей лгуньей.
Всячески огибаю западню.
Нужно уметь шагать на два хода вперёд. Обгонять и лавировать на поворотах. Тимура это тоже касается, но с ним не настолько просто, как с Арсом. Север управляет мной изнутри, такой противник в разы опаснее. Этот хищник затаился в моей грудной клетке. Он пробудился и царапает когтями ребра.
Блядь!
Мне в ответ хочется из себя его вырезать, но я не могу.
– Я видел, как охранник Мирона провожал тебя к дому, – поправляя манжет, Арс сверяет часы, транслируя явную спешку.
– Пока ты не ушёл, – подаю Вите кусочек дыни, неустанно контролируя процесс, но долька с непосредственным довольством возюкается по ладошкам, прежде чем попасть в рот. Ласточка моя выдувает шипящий возглас, следом нагребая в кулачки кашу, а ложкой даёт музыкальное сопровождение. Оттираю всё, что она испачкала, только потом возвращаюсь к разговору, – Давлат предложил свои услуги. Я хочу его нанять.
– Нам разве нужен охранник? – с премиальным терпением и громоздким участим, Арсений превосходит сам себя.
Таким я его обожала.
– А разве нет? Посмотри, что стало с Мироном и Германом. Твои друзья пострадали. Боюсь, как бы ты не стал следующим. Конкурентов вокруг пруд пруди, а захапав весьма лакомую нишу в бизнесе, у тебя на груди автоматом появляется красная мишень. Я обязана Давлату за своё спасение. Так вот, Лавицкий, если ты мной дорожишь и тебе не терпится доказать мою бесценность, прими его на работу, – применяю имеющееся в наличие актёрское мастерство.
– Он привлекает тебя как мужчина или используешь против? – лаконично вставляет, рыская придирчивым взглядом.
– С ним чувствую себя в безопасности, – без запинок выпаливаю.
Огорчённо вздыхаю, вывалив наружу метания. Давлат – иное зло. Кого впускаю в дом, под грифом строгой анонимности.
Стоит ли оно того?
Есть ли выход?
Чаша весов с грохотом перевешивает к Ване. Тимур воткнул крючок глубоко под жабры. Больно и сомневаюсь, но соскочить при всём желании не соскочу, даже распоров себе глотку.
– Достойная рекомендация. Позвони ему и скажи, что он принят без собеседования, – чеканит уверенно, словно и не обдумывая.
Обойдя сзади, прикладывается на секунду отцовским поцелуем к виску. Не различаю с ходу. Вздрогнуть и отшатнуться, либо же принять. Сижу, не шелохнувшись, потому что отвыкла от тепла и заботы. Колючки закостенели и вывернуть уязвимое нутро проблематично. Я, мать его, кроме напряжения ничего не чувствую.
– Спасибо, Арс, – прикладываясь к остывшему кофе, благодарю за избавление от одной проблемы, – Наташа вернулась из Германии. Мы с Витой уедем через час. Тебя ждать к ужину или…встретимся в городе и поужинаем впятером? – неожиданно для себя предлагаю.
Лавицкий, идя к ступеням террасы, оборачивается, чуть ошалев от примирительного тона, но, очевидно, принимает за чистую монету необъяснимый порыв, возродить наше общение.
– Пригласи их к нам, Каро. На ужин я не приеду, ночевать тоже. В цирке выступления без антрактов и вливаться заново в большой бизнес, похлеще Шапито, – Арс раскатывает мягкий тон, как пуховую перину.
– Удачи, – подаю доченьке сок в поильнике. Придерживаю крышку, чтобы неугомонные пальчики, зацепились за дужки. Порошкообразное облако застилает зрение, и я с трудом навожу фокус. Не отпускает смутное предчувствие, что мне сдувают с ладони золотой песок в глаза. Какого хрена Лавицкий сменил гнев на милость? Будь я менее насторожена, хлебала его речи с открытым ртом, – Пригласить подругу к нам, значит, мне запрещено покидать дом? – буквально вынуждаю его сорваться и развеять дымку.
Моя логика сдохла, как и понимание всего.
– Боже упаси, чтобы я держал тебя взаперти. Просто, не имею ничего против, видеть у нас дома гостей. Развлекайтесь, девочки, и ни в чём себе не отказывайте, – долбанув напоследок умопомрачительный реверанс, с поклоном, ослепляет улыбкой.
Вглядываюсь в фигуру мужа, шагающего по залитой солнцем лужайке. Машину он оставил в пользование нам, вызвав себе такси. На столе лежит кредитная карта и бумажка с пин-кодом.
Происходящее напоминает приятный сон, а ощущение такое, как будто проснусь в холодном поту. Сердце сойдёт с ума от боли. И привидевшийся кошмар будет ещё очень долго преследовать.
= 24 =
Просыпаться с ощущением, будто упоролся помятой рожей в треснувшее лобовое стекло. С последовательностью вылетаешь на капот и вспарывает брюхо об изуродованную железную крышку, по самое не балуй. Так что, когда растираешь харю, пытаясь перевести себя в реальное измерение, ободранные до кровищи ладони уже не чувствуешь.
Ночевал в тачке. По наитию, поддавшись рефлексам, пришвартовался к коттеджу, как к пресловутой гавани.
Вчера, сегодня, завтра – однохуйственно и стабильно, что уже радует. Как и пейзажи местности, но это пока не доходит до нейронных связей, что именно здесь ты обрёл надежду.
Здесь её и проебал, оморочившись фам фаталити*.
Манипулировала мной Каринка, но дважды не поведусь на её завуалированные мольбы.
Сам нихера не вдупляю, что за прогорклая масса скопилась и как её выхаркать. Зависимый. Фанатею от Карины Мятеж, подсасывая её фантомное присутствие в салоне.
Её запах запрещённый транквилизатор, который я добровольно загружаю в лёгкие. Я знаю этот аромат наизусть, он въелся на подкорку, проник через мои трещины. Сухую глотку раздражает, питая иллюзорной свежестью, будто глоток родниковой воды.
Ярость всё ещё жгучая. Дурь криповая по жилам носится. Прорывным огнём, как из брандспойта шарашит всё тело, припекая нещадно гнойники. И вся моя шкура кипит. Волдырями незримыми набухает. Ебучий крематорий организуют запертые эмоции,стеснённые в неудобстве с самовывозом истлевшей туши, . Без выхода вовне начинка распирает.
Мне некуда её деть, а поласкает мощно. Проблема не решается методом забыть и слать всё нахуй.
Хронически отягощённая помешанность на женщине. И оно, мать твою, не лечится. Пытаясь из себя Каринку иссечь, оно разрастается куда обширней. Собственный убитый разум четвертует, натягивает на дыбу, потом к чертям разрывает плоть.
Надеялся вышибить напряжение, а получилось с точностью наоборот. Вкусив крохотную дозу обезболивающего, организм требуется закинуться снова. Повысить порцию. Употреблять в затяжном режиме. Постоянно и внутривенно.
Ебаная органика устраивает саботаж, подкидывая лихорадочные обрывки, как трахал Каринку на этом самом кресле. Или она трахала меня, а под соблазнительной оболочкой моей прошаренной ведьмы часовой механизм тикал, запуская обратный отсчёт. После и взорвала, раскромсав словами.
Мне бы она ребёнка не подарила. Дети они в действительности дар и их беречь надо, пуще самих себя, а я сына подставил и не перестаю хлыстами самобичевания себя обхаживать.
Нельзя было его бросать.
К паршивой и гнобящей боли я привык. Я с ней повенчан. Просто не мазохист, чтобы терпеть больше, чем способен выдержать.
Что нас не убивает, делает сильнее.
Карина …Каринка…Красивая моя Змея.
Она моя. Какая бы ни была. Как там, блядь. Не отрекаются любя.
Люблю же суку.
Обхаживаю тенью.
Адские мучения преследуют, когда ни себе ни людям. Когда обеляешь самую непроглядную тьму. Когда белых пятен нет, а ты убеждённо себе твердишь, что дальтоник. В конце концов, веришь, чёрное становится белым и его ещё можно спасти, нужно только вложиться сильнее.
