Текст книги "Останусь пеплом на губах... (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Бочка с порохом детонирует в черепной коробке. Кость остаётся целой, но разлитые спазмы от висков воль шеи сигнализируют, что хребет занемел после длительного пребывания в одной интересной позе. Скрючившись пополам, лбом, упираюсь в рулевое. Отдирать слипшуюся кожу от кожи относительно и неприятно.
В зеркало проверяю, насколько помятой выглядит рожа, но это пустяки в сравнении с застоями в мышцах.
Выползаю из тачки, частично протрезвев, вдыхая ароматы смердящих сладкими благовониями цветочных кустов. Облагороженная растительностью долина и миленькие коттеджи. Как бы прекрасно и не отменяет неких нюансов. Моё нахождение в этой идиллии чужеродное. Коварное вторжение в чью-то сказку.
Посёлок за городом из новых. Дамир своей матери на юбилей презентовал. Вырвав Каринку из-под опеки своего папаши Германа Стоцкого, по наивняку пытался её и Ваньку спрятать, пока готовил документы для отъезда в Лондон. Но Змее это нахер не впёрлось. Она крутила туманные схемы, чтобы потом отвести от себя и Лавицкого подозрения, спихнув камень вины на мои плечи.
Каринка не подозревала объемность моей мании по ней. Призналась бы честно, я и так бы её шикарную задницу прикрыл и поспособствовал сокрытию улик.
Убивает не это. Шмаляет беспрерывно, что растоптала, будто я кусок грязи. Отряхнулась – и гуляй себе дальше. Молись своим богам, и грехи простятся.
Возмездие себя исчерпало. Перестало быть стимулом. Одержимость вошла в стадию, когда несёт вернуть Каринку. Утомило честное слово с изнуряющей пустотой в грудине шататься. Она одна-единственная обладает способностью заполнять бездонные отсеки в грудине. Распоротые швы сращивать. Дарить покой. Кроме Змеи мне ничего не нужно.
Лавицкий просто так её не отпустит. Возможно, ересь, а может быть чуйка чувствительно сканирует, что Арсений в схожей зацикленности держит Карину при себе. Что-то такое ей вешает на уши, отчего она не вправе отказаться.
Потому что не устаю впрягаться в мозговые штурмы и разбираться. Каринка жаждала свободы, а получается, живёт в тисках. Отсюда следует, что ей не выдали альтернативы и разрешения летать самостоятельно.
Прикуриваю первую сигарету, ощущая сквозонувший в полость дым отличительно едким. Отсыревший табак чадит, разлагаясь кислым суррогатом на языке, но додавливаю никотин, уже по привычке, зажав фильтр челюстью. Непрерывная зубная боль оттого, что свожу лицевые мускулы слишком крепко. Стараясь держать фейс беспристрастным. А страсти бурлят, будто серный коктейль, едва настырным взглядом обвожу бежевые стены и залитые восходящим солнцем окна.
Не приноровлюсь к понятию, что живёт в этом доме кто-то другой. На само здание похую. Для меня определение дома привязано к конкретному человеку. К Каринке, да. Слияние родственных грязных душ.
Смешком сгоняю с лица псевдолирический экзорцизм. Изгоняет моих бесов, когда погружаюсь в штиль. Развожу сопли, думаю о создании семьи. Такой, как у меня и Каринки не было. Такой, когда лучезарно чисто понимаешь, принимаешь друг друга. Традиционно, примитивно и тупо вместе наряжать сраную ёлку по Новый год.
Это даже забавляет.
Протоптав дорожку до калитки, останавливаю себя на полпути. Матушка Вавилова хорошая женщина, но что-то не пускает долбиться к ней на чаек, чтобы внутри дома осмотреться и по новой сковырнуть до мяса нутро.
С промедлением поворачиваюсь, пробуриваю пятками, видимо, нефтяные скважины. В затылок ударяет удивлённый всхлип, потому пойманный с поличным, даю обратный ход.
Не всем позволительно напоказ выставить, насколько я поехавший отмор. Лыблюсь дружелюбно, закостенев тушей до момента узнавания.
– Тимур, бог ты мой. Ты как здесь и…Проходи, я в церковь собиралась за нашу Евушку свечку поставить, чтобы внуки родились здоровыми. Я же бабушкой стану, – такой поток излияний – полная неожиданность.
Абсурдность спешно зашкаливает. Алёна Юрьевна прекрасная мать, когда ещё без оперения с Дамиром скитались лет в шестнадцать, мне от неё тепла и заботы перепадало, но как выразиться -то. Подростковый максимализм мешал принимать подачки и прикормы. С этими чистосердечными проявлениями я всегда на ножах, чтобы не привыкать, затем паскудно себя не чувствовать. Проще сознаться, что недостоин и сохранять дистанцию. Так оно верняк, обходиться без душеебательных драм.
Но походу та самая драма, разворачивает сценарий у меня на глазах. Женщина роняет пару слезинок, вытирая их носовым платком.
– По делам здесь. На минутку остановился. Припоминая, что где-то в этом районе Дамир вам гнездо свил и не ошибся, – увожу свой косяк под меланхолию.
Эффект до дикости тревожный. Стопор вяжет по корпусу, как, блядь, в плотную мокрую простыню пеленает. Алёна Юрьевна благодушно ко мне бросается в обнимку. Чем ей ответить в упор не дохожу, так и стою, как пришибленный в стойке смирно. Руки по швам.
Она отстраняется, придерживаясь на вытянутых за предплечья. Якобы дай на тебя насмотреться.
Уматно, на минуту ощутить себя пиздатым маминым пряничком.
Закладываю ладони в карман, чтобы матушка Вавилова не просекла, как я в припадке хуевастых приливов, как на откате общения со Змеёй костяшки раздолбал. О стену или по чьей-то морде колошматил, помню фрагментами. Бухать мне нельзя по медицинским показаниям. Сердечко пошаливает периодически, после ломового огнестрельного ранения в грудь. Врачи за мою жизнь восемнадцать часов боролись.
Шутка года, что из мёртвых я так и не восстал. Хожу как под наркозом.
– Я и за тебя, Тимур, и за твоё спасение всегда свечки ставлю. Отмаливаю как своего сына, – матушка Дамира совсем берега крест-накрест сводит.
Меня отмаливать, оно же безрассудное богохульство.
– Веру зазря не напрягайте. За Карину помолитесь, за Ивана и Виталию. Сделайте так, как бы за свою дочь всех благ просили. Ну и…чтоб наверху услышали, – вваливаю перформанс с непотребным отчаянием.
Не догоняю, как вообще сподобился, но не отмотаешь просьбу. Выдавливаю громыхающий выдох, отнекиваясь, что как-то от приторности сохнет во рту. Хлебосольно я ладана курнул и очистился.
Возвращение к истокам, не иначе.
– Конечно, Тимурчик. А кто они тебе? – Алёна Юрьевна по ненавязчивой доброте любопытствует.
– Близкие…Семья, – откапываю в башке нечто годное для пояснений.
– Ах, вот как, – исключительно радуется за мою пропащую душу, понадеявшись, что я обрёл очаг и согрелся.
Промашка. Всё, как и прежде, даже хуже. К молитвам тянет, когда сам не справляешься. И я…
Рехнулся вот что.
– Вас подвезти? – манерно встряхиваю ключи, чтобы перестать в самокопании хлестаться лбом о гранитное дно.
Ранее уже пробил. Ниже спускаться некуда. Напарываюсь с чистого упрямства на твёрдое и кипящее ядро земли. Тлею, разломами покрываюсь, но продолжаю схватку.
– Пешком прогуляюсь. Спасибо, – отмахивается, не создавая для меня допзаморочек.
В целом, несложно подбросить, но не настаиваю.
Падаю обратно в салон, хватаюсь за телефон, пребывая в слепой фрустрации. В особняке Лавицкого нет возможности установить камеры слежения.
Катаю язык во рту, собирая остатки змеиного вкуса. И этого мало.
Двадцать четыре на семь необходимо глазами её пожирать. Ментально лапать и чувствовать, как легчает. Как обезболивающее мягко струится по венам.
А посему покой нам снится и ни сантиметром больше.
Арсений умеет в тайниках шкериться. Глушит сигналы всех не внесённых в его систему устройств.
Кира тоже куда-то пропала и со вчерашнего дня не выходит на связь. Девку из борделя пришлось нянькой к Лавицким пристроить. И честно сказать, проблем с её резюме не возникло. Детально напрягло, создавать ей липовую трудовую. Да и Карина с ней не сошлась характерами. Воплей было немерено по поводу, что Змея Киру, в кавычках Марину, жёстко дрючит.
Куда ж ты подевалась.
Трезвоню снова, но абонент глух и нем, как рыба. Подозреваю, как бы не свалила и это хуевый фортель.
Гашу экран, определив отсутствие смысла в третировании гаджета.
Но смысл есть во всём. Как знак свыше. Как всплеск.
Вздрогнув под пальцами, телефон выбрасывает сообщение.
«Давлат принят на работу»
«Благодарю, милая. Я никогда в тебе не сомневался».
Сопровождаю деятельную схему, вполне умиротворённо. Скинув мне сообщение, Карина подхватила себе вирусняк. Вижу, как на карте появляется точка её местоположения. Двигается быстро по направлению к центру города.
Я за ней и моя паранойя расправляет чёрные крылья, в хомут и горящим обручем стягивая грудак.
Фам фаталити * – роковая женщина.
= 25 =
Пристроив Aston Martin в свободный парковочный карман, чтобы впоследствии беспрепятственно выехать, а ещё не отбить себе пальцы, корячась и доставая прогулочную коляску дочурки из багажного отсека.
Чудеса, да и только.
Любая нагрузка на пресс после побоев Проскурина напоминает, что отёчность не спала. Гематомы сходят из буро-синих высветляются в желто -зелёные едва заметные пятна, но ноет постоянно, как при растяжении или разрыве связок. Терпеть реально, а насиловать поднятием тяжестей чуть хуже.
Когда мы трахались с Севером, вообще не помню отголосков травмы. Он заменил собой все мои чувства. Затмил мои ощущения. После него осталось немало символов. Багряных и рассыпчатых кровоподтёков внутри бёдер, на ягодицах, талии. Слепок зубов на плече. Налито – красные отметины свирепых поцелуев выстилают дорожку вдоль шеи к искусанной груди. До сих пор саднит от его несдержанной страсти. Тело его помнит и не хочет отпускать воспоминания. Тело их хранит на себе. И я не мажу кремом, нарочно обходя, чтобы подольше задержалось на коже его присутствие. Фанатично трогаю скрытые под платьем места его касаний, пересадив Виту в коляску.
Оглядываюсь в безумном желании разглядеть, притаившуюся где-нибудь тень. Его нет. Испытанное разочарование проходится острее ножа. Плавает под кожей, рассекая глубинные слои мягких тканей. Я опускаю глаза с глупой и удручённой улыбкой, неизменно закреплённой на моих губах. Я глупая. Я идиотка. Нацепила это белое летящее платье с открытой спиной, затем…если …вдруг…
Тимур за мной наблюдает, он увидит на моем плече самое нелепое признание в верности. Север был последним, с кем я спала, кого любила. Стал первым, к кому шагами мерила путь от ненависти до любви и обратно. Я к нему от любви, чтобы потом до пепла. Чтобы он навечно остался пеплом на моих губах. Жар плоти повышается. Мне очень душно. Воздух раскалён, и я сама в стадии испарения.
Семейный ресторан на Чистых прудах, должен как-то освежать тишиной, открытым пространством, близким расположением к воде. Но захожу под шатёр, и земля под ногами качается.
Мы с Наташей слишком долго не виделись. Созванивались, переписывались, пока я топталась по зыбким пескам, она доучивалась и работала несколько последних лет в Мюнхене. О себе того же я сказать не могу. Моей миссией невольно стало удачно выйти замуж. У неё и у меня за плечами хороший институт, но жизнь обошлась с нами по-разному.
– Карина! Вау! – заливистым восклицанием моя Наташулька подскакивает со стула, едва не роняя стол, но опрокинув пустой стакан.
Я раскрываю для неё свои объятия, углом зрения подмечая высокого брюнета с хаотичной кудрявой стрижкой. Уголки рта вздёрнуты в спокойной ухмылке. В Наташе концентрируется ураган страстей. Зная подругу с самого детства, убеждена, что она взбаламутила своему бойфренду мозг трескотнёй. Я ужасно соскучилась за время разлуки.
Наташа счастливая. В её глазах, как в зеркале отражаются чужеродные для меня чувства. Я притворяюсь таковой. По привычке прячу осколки себя и своих битых, смешанных с грязью ценностей, за которые борюсь со смешным упрямством.
– А ты не просто Вау. Вызывающая взрывной интерес, но на немку непохожа, – отстранив Наташу всё ещё не верю в её возвращение.
– Как ты? – прямой вопрос в лоб, взращивает растерянность.
Как я в двух словах не выразишь и лучше оставить за кадром, чтобы не вовлекать в голодные игры непричастных. Отмалчиваюсь, но Наташа, итак, понимает, что ничего радужного не светится в моих потухших глазах.
Красивая, обречённая дрянь.
– Заочно мы знаем друг о друге, но…Тео, – на ломаном русском и коверкая сильным акцентом язык, парень оставшийся не у дел, протягивает ладонь для знакомства.
Не мне.
Присаживается перед Витой, налаживая доверительный контакт с заскучавшей девочкой. Чему она рада, выдав обворожительному дяде громкую трель неразборчивых звуков.
Официант приносит меню, примостив к нашему столу высокий детский стульчик. Слушаю с интересом и вразброс, как Наташулька подцепила коренного немца, облив его кофе, а потом пригласила в клуб в качестве извинений. Сейчас они настроены съехаться, и она собралась продавать московскую квартиру, чтобы прописаться в Мюнхене навсегда.
Выкладываю на столик телефон экраном вниз. Смутное предчувствие обуревает, как будто жду важного звонка. Это и не отпускает полноценно включиться в беседу.
Он не должен влиять, но влияет. Я выгляжу загнанной в угол, проверяя нет ли сообщений. Приходится себе лгать, что не расстраиваюсь. Приходится себя убеждать, что не сорвусь по первому зову к Северу, но срываюсь иначе.
Телефон пиликает. Хватаю нервозно, чуть не выронив из влажных пальцев и не разбив.
– Карин, а бросай всё и поехали с нами. Я же вижу, как угнетает…Ты на себя непохожа, – Наташа перекрывает своей ладонью мою, дрожащую. Ловит взгляд с болезненным наваждением, шатающийся по печатному тексту.
Фокус плывёт. Я моргаю в бессилии прочесть и понять, что написано в сообщении, но концентрации хватает только разглядеть иконку отправителя. Точнее, скрытый номер. Чит-код из цифр меняет мои параметры до неузнаваемости. Крепления обрываются. Связующие натянутые до предела струны лопаются. Врезаются подкожно.
Шарахает солнечный удар. Не меньше. Разум туманит лунное затмение. Непреодолимая тяга. Взрывной Апокалипсис. Мир, которого не было, сдувает песчаная буря в пустыне. Оазиса в этом сухом аду не разглядеть. И уж точно не осилить дорогу к нему.
Беру стакан с водой. Выпиваю.
– А на кого похожа? На пропащую? Ты не ошиблась. Уехать я не могу, пока не найду себя и…Ваньку. Наташ, всё плохо. Я не расскажу всего, но попрошу, – скоротечно исторгаю потрескавшимся горлом, храня решимость, потому что так надо.
Потому что должна. Потому что обязана, как мать защитить своего ребёнка.
– Я помогу, и это не обсуждается, но чёрт возьми, не пугай. Тебе угрожают? Что вообще с тобой творится? Давай обратимся в полицию, – заразившись моими тревогами, предлагает ни разу неподходящее решение.
Я сама формально преступница. Обложена косвенными и прямыми уликами. Мотивов для убийств своей матери и бывшего папика хоть задним местом жуй. Сунусь с невнятным заявлением и окажусь под замком. Попасть под прицел следственных органов, соответственно, направить их по следу и натравить на себя подозрения о Проскурине.
О чём речь. Мне негде просить убежище, но на сотую долю секунды задумываюсь сдаться. Сложить лапки и плыть по течению, затем разум возвращается на круги своя, подсказывая, что поток подхватит и опустит в дьявольскую воронку. О скалы размозжит все кости, и тогда мне точно не спастись.
– Наташ, пожалуйста, прекрати. Я, итак, знаю, в какой жопе оказалась. Не задавай вопросов, всё равно не отвечу, а врать…Мы никогда не врали. Я хочу, чтобы ты забрала Виту. На неделю, на месяц…как получится, но я вернусь за дочкой, когда смогу. Прими, что так надо и не о чём не спрашивай, – препарирую себя.
По кускам режу и выкладываю на стол. Вот как ощущается каждая выдавленная в отчаянии фраза.
– Карина, блд. Ушам своим не верю, – Наташулька взрывается праведным гневом. Я её не виню.
Сама себе противна, но альтернативного способа обезопасить доченьку не вижу. Я готова жертвовать своим сердцем, но не переживу, если рикошетом царапнет по моей крошке.
Это не спонтанная шиза, стукнувшая в голову чокнувшейся истеричке на фазе затянувшейся депрессии. Это жизненно важно. Необходимо. Интуиция, инстинкты – диким ором заходятся. Удерживая Виталию под крылом, рядом с собой, позже пожалею. Я не объясню. Я убеждена в правильности, поэтому, как бы ни было неотвратимо больно. Как бы меня ни убивала просьба, всё равно уговорю Наташу.
Мы сталкиваемся с ней глазами. Обе беззвучно хватаем воздух ртом. Она не сообразит, каким упрёком проломить мою твердолобость. С Адой не сравнивает. Было бы жестоко с её стороны припоминать мою мать, тем более укладывать нас в одну колею.
Я пытаюсь подобрать слова, чтобы убедить. Донести степень безысходности и крайних мер, на которые вынужденно иду, доверяя Наташе, куда уж больше, чем себе и окружившим меня волкам. Куда мне деваться, если фантомные клыки клацают в миллиметре от глотки.
– Mädchen, ich möchte mich nicht einmischen, aber wir passen auf das Baby auf. Ich habe jüngere Brüder und liebe Kinder. Keine Probleme, nur streiten Sie sich nicht. ( Девочки, я не хочу вмешиваться, но мы присмотрим за малышкой. У меня есть младшие братья, и я люблю детей. Никаких проблем, только не ссорьтесь) – Тео вступается, ободряюще мне улыбнувшись, за что получает благодарный кивок.
Плохо понимаю, о чём он, кроме отдельных сослагательных. Шведский, английский языки в приоритете. Немецкий мимо. Опираюсь на перевод Наташульки, автоматом пересказавшей предложение молодого человека.
– Тео, не об этом сейчас. Я не отказываюсь. Мы не ссоримся. Погуляйте с Витой у пруда, а мы обсудим кое-что, – то, как Наташа выделяет окончание, красочно отображает вспыльчивость.
Молчаливо соглашаюсь. Целую дочурку в лобик и щёчки, пересаживая обратно в коляску. Проверяю, есть ли вода, сменные подгузники и влажные салфетки. Моё лицо залито слезами, а я, как робот технично выполняю надлежащее, загнавшись придурью, что прощаться не буду. Не скажу Виталии: мама за тобой вернётся когда-нибудь.
Я расстаюсь с ней, успокаивая себя тем, что совсем скоро встану на ноги. Обрету опору. Я устала жить и зависеть от чьей-то прихоти.
– Какого хрена ты делаешь? – вцепившись мне в плечи, Наташа хорошенько встряхивает, яро намереваясь вытрясти полоумный поступок.
Смотрю на её переливающееся беспокойством выражение отрешённо. Безжизненно. Горизонт за спиной практически вакуумом тянет меня в никуда. В беспросветное будущее.
– Борюсь, Наташ. Борюсь из последних сил за свободу и выживаю как могу, – дёрнувшись, стряхиваю её пальцы, чтобы не упасть на колени.
Не зажать ладонями лицо. Не рыдать. Не выть белугой, призывая кого-то неведомого дать мне мощности. Дать времени и не забирать всех, кого я люблю навсегда. Подарить хоть малейший проблеск надежды.
Вместо этого усмехаюсь. Поворачиваюсь и иду к машине. Вещи Виталии я собрала. Лекарство с описанием, как и в каких случаях принимать. Любимые игрушки и свой халат, чтобы мой запах заменил присутствие.
= 26 =
– Когда ты высылала мне деньги на учёбу, я не представляла, какой ценой эти деньги достаются, – Наташа натирает ручку маленького розового чемоданчика.
И мы, как зависли в прострации. Она не уходит. Я откладываю на потом непрочитанное сообщение от Аида. Он непременно затащит меня в ад, поэтому беру отсрочку. Я часто стала прибегать к отложенным действиям. Запас внутренних резервов истощается. Дополнительную батарею питания производитель не выдал. Инструкции для выхода из кризиса также к бракованному товару не прилагаются.
– И что? Побрезговала брать? Тошнит, да? – с вынужденным наездом, беру голосом полосу препятствий из стальных нот. Подруга с сожалением выцедила. По мне, так добила лежачего. Не переношу свою слабость и огрызаюсь с теми, кто проявляет жалость по отношению ко мне, – Эти деньги были от чистого сердца. И поверь они не пахнут. Я рада, что хоть у одной из нас сложилось по-человечески, – закрутив себя в бараний рог, старательно усмиряю сучьи замашки.
– Я не о том, Карина. Совсем не о том. Я тебя знаю. Ты не избалованная мажорка. Не с жиру бесишься. Тебя уничтожили, а я…, – всплеснув руками, от былой задорности Наташи следа, не осталось. Она вместе со мной сейчас тает, будто искорёженная солнцем ледяная фигура. Переживания прослеживаются в трясущихся губах, – Мне раньше нужно было тебя вытаскивать. Раньше вмешаться, а я…, – снова бросает предложение неоконченным.
– Наташ, поздно стало вмешиваться не сейчас, а тогда…когда Ада меня родила, – умышленно пренебрегаю называть свою мать матерью, – Я не хочу, чтобы моя дочка с пелёнок видела то, чего я насмотрелась. Я не хочу калечить Вите детство. Мой муж едва выносит ребёнка в доме, а настоящий отец …там не просто сложно. Там…, – теперь запинаюсь я. Вообще, не тянет говорить о Севере вслух.
Я привыкла о Тимуре мысленно. По-дурацки храню этот секрет под своей кожей, как заразную болезнь. Себе в ней не боюсь признаваться, но делиться с окружающими…Блокирует шестое чувство. Язык немеет и вся слизистая, словно лидокаином обколота.
У меня внутри я всегда с Тимуром только вдвоём. Посторонних не пускаю. Он моё личное. Он оружие для выживания. Титановые пластины, укрепляющие позвоночник, помогающие держать осанку ровной, когда каждый норовит нагнуть и отыметь. Понимаю, что так только кажется, но обманываюсь иллюзией, что не всё потеряно, чтобы до конца не потерять себя.
– Ты любила его? – её тихий вопрос откатывается гремящим эхом в гроте моих же зарубцевавшихся эмоций.
Встряска и непростительный разъеб самообладания. Патовая истерика, как преступление, которое ты совершил и долго из себя вытравливал воспоминания, но прахом все попытки.
Любила…любила…люблю…
Как будто впервые с этим объёмным и незнакомым чувством сталкиваюсь лицом к лицу. Как будто нахожу ответ, но мечтаю и дальше заблуждаться, а не испытывать.
– Очень. Так любила, что вычерпала себя до сухого остатка. Всю себя отдала, – поделившись легче не становится.
Нутро кровоточит. Сердце скальпелем распахано, как ни зашивай прежним и целым ему не стать. Бьёт будто не безмозглый орган вовсе, а смертельно раненное животное. Не хищное, готовое грызть до победного. Мелкий, никчёмный зверёк, отмотавший бессмысленные круги в колесе. Запыхавшийся. Обессиленный. Умирающий.
– А он? – странно. Наташа не спрашивает имени. Оно ей ничего не даст, но любопытства ради.
Дотянувшись до шеи, веду пальцами к лопатке. Трогаю миниатюрную татуировку. В транскрипции Змея [wʌn lʌv] почти незаметная, если не приглядываться. Я ношу его на себе.
Одна любовь. Когда-то у Тимура на компьютере хранилась папка, подписанная именно так с моими фотографиями. Осталась или он удалил, мне неизвестно. Только в моей памяти, как на жёстком диске в пикселях размножено всё, что связано с нами.
– А он забрал и не вернул мне меня. Как видишь, любовь – не спасение, а испытание на прочность. Я сломалась, Наташ, позволила себе влюбиться и ничем хорошим не кончилось, – вытряхиваюсь наизнанку, дребезжу связками.
Пребывая глубоко в себе, пустым взглядом утыкаюсь в тротуарную плитку, потом резко поднимаю глаза. Веки сухие. Слёзные каналы, сколько ни моргай, как русла пересохших рек, ни капли влаги не выжать, чтобы зрение приобрело чёткость. Настырно третирую зрачок. Приглядываюсь, растряхивая муть, ибо чутьё трезвонит комбинации. Экстренно собраться и не разводить сопли. Меня размазало, но не настолько, чтобы вовремя не спохватиться.
– Только не это, – в диковатом безумстве вскидываюсь, напоровшись на раскосый габарит тачки Севера.
Четвёртая стоит спереди от моей.
– Куда? Карина? – Наташа кричит.
Психушка по мне плачет. Я желанный пациент клиники.
Страх раскидывает по всему организму. Допинг прямым попаданием через иглу в вену. Кровоток воспламеняется. Не кровь льётся. Жидкий металл, утяжеляющий ноги.
Я бегу. Чувствуется, что бегу слишком медленно. Вряд ли успею и этим подкашивает. Долбанный нескончаемый тоннель вырисовывается перед глазами. Тёмный. Длинный. С центровой точкой. Ослепительной точкой, за которой не угнаться. Выкручиваю из способностей запредельный максимум, но финиш в дьявольских уловках отдаляется.
По ступенькам несусь. Через зал ресторана, распугав официантов и не видя их. Пульс молотками глушит. Сотнями набатов резонирует, вызывая вакуумную акустику, вплоть до непроглядных смоляных пятен.
Я ни черта не вижу и не слышу, кроме затравленного хрипа. Это не дыхание – агония с мольбами.
Не забирай её. Пожалуйста, не забирай…
Я не заслуживаю милостей. Паскудная вселенная снова опрокинулась кверху дном, наглядно показывая, куда бы я не рыпнулась – чёрная бездна разверзнет свою пасть и поглотит. Везде. В любом месте, куда не сунься, оно меня преследует. Ходит по пятам. Смердит в затылок, как дымящийся ствол пистолета. Вертись сколько влезет. Дуло попеременно направлено либо в висок. Либо в сердце.
– Север, пожалуйста, – выдыхаю это, сотрясаясь листом на срубленном под корень дереве.
Широкая тропинка, вымощенная декоративным гравием, делится на две, каймой огибая берег искусственного пруда.
Растрепавшись на распутье, понимаю, какую беду наворотила. За голову браться бесполезно. Это новый виток чистилища. Секунды сравнимы с натянутыми резиновыми хлыстами. Пытаюсь сообразить, куда рвануть.
Влево или вправо, но так и так. Мой выбор уже неверный. Я ошиблась. Я…
Вынырнувший из скверны паники рассудок, начинает внятно опознавать детали. Лучше ли? Естественно, нет. Другая ипостась моих тревог миксуется с желаниями и назойливыми образами, преследующими ночами.
Сильнее меня. Сильнее гравитации, потому что шаги становятся непреодолимым рубежом.
«Хочу вечно смотреть» – не то.
Кто-то залез мне в душу. Вырезал этот фрагмент и поместил сюда. Нарочно издеваясь, потому что нет большей боли, чем видеть мечту, которой не суждено сбыться.
Тимур присаживается на корточки возле коляски. Виталия протягивает к нему кулачок. Выталкивает пальчик, чтобы прощупать с осторожностью большую, тёмную ладонь.
Они смотрят друг на друга. Дочь и отец. Вита пока не понимает, что происходит. Кто Север ей. Но она не боится. Она к нему тянется.
Мне же…
Мне горло разрывает крикнуть: Она твоя.
= 27 =
Мелкая змейка актуально похлеще моей несравненной Каринки обладает даром влюблять с первого взгляда.
Стекаю на корты, чтобы в один уровень с девчушкой скреститься. И асталависта. Я пропал, впечатавшись в синие глазёнки воздушной, с пухлыми щёчками красоты.
Насмешка судьбы. Каринка малыху Виталией назвала. В моих бредовых сновидениях мы вместе имя дочке выбирали.
Не случайность. Не совпадение.
Зависит, как относиться. Вероломный нож в спину либо же…
Когда ты упал на самое дно. Стоишь на коленях в кромешной мгле. Ничего не ждёшь и ни во что не веришь. В себе сомневаешься, потом луч света. С надеждой, мать её.
Отъехавшая башка мчит, раздувая флаги. Дитя любимой женщины при любом раскладе твоим считается. А мы не гордые, чтобы принять и, блять, не злиться.
Маленькие дети до года, а то и до полутора, в принципе на одно лицо. А эта особенная. Всматриваюсь с тревожной жадностью, выхватывая черты Каринки в дочке. Бессознательно улавливаю. Копирую, переношу. Грёбаный фотошоп не так точно передаст, как сама природа постаралась слепить идентичные экземпляры.
Нос, глаза – не знаю какая к чертям важность одержимо исследовать маленькую принцессу, но я это делаю. Задыхаюсь от нежности, забивающей глотку сахарной ватой. Перед глазами пушистое облако, когда девчушка возится с платьем, пытаясь учудить одно из двух. Либо стащить, так как оно её нервирует. Либо похвастаться розовыми подгузниками.
В лёгких ванильный сироп закипает. Ощутимо и плотно затягивает грудак. Терплю, но желание раздвинуть себе рёбра и выпустить наружу, чтобы потише давило, оно только усиливается. С протянутой рукой выжидаю. Не дышу, почти, обнимая крошечный пальчик своей пятернёй.
Врать не буду. Процесс привязки необратим. Сердце моё дохлое с отдышкой тарабанит.
– У тебя дети есть? – фриц списывает штормовые явления на моей застывшей харе. Лицевые мускулы переливаются под кожей. В крутейшем стопоре ваяю дружелюбную улыбку.
Малая испугается, если продолжу исподлобья ею любоваться.
– Да, есть. Сын, – с какого-то хуя понижаю тембр. Басы на минимальный диапазон. Хрип усердно вырезаю.
Немец прям легко со мной в одну панибратскую ногу сходится. Я понимаю по-немецки, без нюансов с диалектами, но диалог поддерживаю. А этот Тео Вальде – доверчивое трепло. Две минуты поверхностного знакомства и биография, как на ладони расписана. Приехал из Мюнхена с Каринкиной подружкой. Предложение ей собирается сделать.
Чистые пруды. Застенчивые ивы.
Завидую его нормальному существованию. Без мракобесия человек живёт.
Родился. Женился. Настрогал потомство. По всем пунктам проторённое предназначение исполняет.
Не представляю, с какого рожна меня на домострой попёрло.
Не жили красиво вот и не хуй мечтать. Самообман коварен. Ты в нём слепнешь и чёрное от белого отличать перестаёшь. В том и дело, что шагать нужно с широко открытыми глазами.
Ветер прямой поставкой заместо дилера отрабатывает. Заносит едва уловимым сквозняком в чуйку отдушку дорогих духов, и зверь внутри просыпается. Расправляет лапу, шаркая когтями в солнечном сплетении. Никакой стойкий парфюм не перекроет запах тела твоей женщины. Я этим запахом подписываю кровью себе смертельный вердикт на эвтаназию. Унюхаю в миллионной толпе и сквозь прослойку.
Моя Лилит в образе чёрного лебедя, но сарафан на ней белый.
Мстительная. Встревоженная.
Кулаки сжаты. Грудь подбрасывается, восстанавливая дыхание.
Отравленные яблоки мы вместе кусали, поэтому обратно в рай дороги перекрыты. То, что Каринка не согласится добровольно отдать, я сам возьму.
– Вы знакомы? – сбрасываю наблюдательность Тео, как мешающий балласт.
Да.
Аналогично, как коньяк с лимоном бахаем на брудершафт. Вздрагиваю, когда по костям напряжение валом автоматную очередь заряжает. Змея закусывает губу и не торопится вскрывать позорный факт, что ебется со мной за милую душу, но в себя не пускает.
Гордо стоит и смотрит свысока, освежевав синими омутами. В океанах плаваешь. В её теперешний взгляд затягивают. Снимает толстую шкуру. В этой секунде наедине с ней я уязвим как никогда прежде. Без прикрытия напарываюсь на летящие в лицо ледяные кристаллы. Глотку будто кухонным тесаком пилит.
Не только беру. Отдаю всё, о чём просит. Без вариантов.
Глаза в глаза играем. Неприлично долго удерживаем натянутую временную паузу.
Лучше, конечно, в правду и действие. Без всяких или, а конкретные вопросы задать и получить искренние ответы.
Возлагаю на себя обязательства за действия, чтобы потом выверено подтолкнуть Карину на истины.
Подхожу, сокрушая выстроенные ею баррикады безмолвия. Взглядом настырным счищаю слои, пытаясь до сути добраться. Узреть свою Змею настоящей. Понять, чего добивается и за что борется.
