Текст книги "Останусь пеплом на губах... (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Невидимость понятие недолговечное. Всего один промах и ты снова мишень. Снова голодная пасть дышит в спину, шаги лап беспощадного зверя всё ближе.
Вздрагиваю невольно. Страх липкой пленкой обтягивает позвоночник, чтобы ему не поддаться, развешиваю в пустой шкаф обновки. Надеваю тонкие широченные брюки. Какую -то майку из домашних, которые продаются скорее по весу в килограммах, а не штучно.
Разбираю сумку Тимура, вытаращив глаза на стопки банкнот, упакованных в бумажную ленту.
Неожиданность ему точно не грозит. Богатенький пилигрим путешествует всегда налегке. Каково ему прогибаться под балласт, очень даже интересно.
Но это все временно и нам с ним разбираться в последнюю очередь, когда клятая война уляжется. Когда ребром встанет чего мы оба хотим.
Подпрыгиваю на носочках от нового визга колокольной трели. Падаю на полку грудью, заколотившись холодными искрами. Хлопья черного снега залепляют глаза.
Кто пришел? Кто звонит?
Тут же одумавшись, соскребаю конечности, ставшие пластилиновыми.
У дверей первоначально щелкаю на кнопку внутренней камеры. Тимур отнюдь не воспитан предупреждать, что вернулся, но это не он.
Распахиваю дверь посетительнице под влиянием наития. Угрозы беременная Ева с тортиком из себя не представляет.
– Не уверена, что это удобно. Тимур попросил тебя развлечь, – объясняется, пока я раскручиваю приветствие.
– Проходи…а-а-а? – растягиваю в недоумении.
Зачем и почему, но волнует, как она здесь оказалась. В прошлую нашу встречу мы виделись в другом конце необъятного города. Прошло всё, мягко говоря, на иголках. Её спутник отнесся максимально недружелюбно.
– Тимур и Дамир работали на моего отца. Папа их обоих почти усыновил, а перед смертью подарил квартиры. Наша этажом выше, – вздыхает, явно перебарывая в внутри что-то печальное.
Я прикрываю на секундочку глаза. Соболезновать неискренне как -то паршиво.
Она и не ждет, что брошусь на шею, фальшиво стеная как мне жаль.
Блять!
Север и на расстоянии способен вогнать в неловкость. В просак я попадаю, пригласив Еву на кухню.
На столе разбросаны продукты, потому что не определилась с готовкой. Виталия затребовала перекус. Кручусь, не соображая за что хвататься. Просьбы доченьки в приоритете, и мы усаживаемся трескать.
– Я помогу с салатом, – неожиданно явившаяся соседка, цветет, как куст рябины посреди зимы. В сравнении с этим эфемерным созданием, чувствую, что проигрываю в схватке за звание мисс Вселенная. Стараниями Виталии с разводами яблочного пюре на щеках, ограничиваюсь кивком, – Дамир отстранил от готовки. Валяюсь целыми днями, как пузатый чайник, – обе опускаем глаза на её огромный живот с пониманием.
Один подрастающий плод на таком сроке, не скажу, что в тягость. У них будет двойня и обладая опытом материнства, не представляю каково это по ощущениям.
– Это наверно приятно, когда во время беременности тебя носят на руках, – откликаюсь с иронией.
Ей грех жаловаться и гневить создателя, купаясь в заботе.
– Приятно, особенно после того, как тебя чуть не убили, – улыбается с оттенком приобретенной мудрости. В рыжем ангелочке достаточно цепляющих изюминок, но настырно цепляюсь за то, как она непринуждённо стряхивает с плеча свободную оборку выреза, показывая свеже – затянувшуюся метку после пулевого ранения в грудь, – Дамир стрелял в мою сестру, попал в меня, – в легкой форме преподносит, а ввергает в шок.
– Ты его простила? – фоню, заблудившемся в дремучем лесу эхом.
– Я сломала его бездушный мозг. Попробуй с Тимуром быть слабой и ласковой. Эффект тебе понравится, – делится и как бы я не отрицала всё и вся, но беру во внимание.
Чокнутых в квартире становится на одну больше. Ева показалась нормальной и рассудительной, до посыпавшихся откровенностей. Была, да сплыла…
– Оставь это, – торможу её ладонь аккурат над миской с вымытыми овощами.
Она не спускает взгляда с моей подвижной малютки. Вита крутится на попке, измолачивая пятачками мне ноги. Напрашивается, чтобы волшебная тетя дала потискать свои рыжие волосы. Отправляю их на диван. Ева в положении и ей не годится таскать тяжести, поэтому Вита, громко попискивая, скачет на мне.
– Ресницы береги, – предупреждаю златовласку перед уходом.
Готовлю нам чай, разложив торт по блюдцам. Некалорийный кулинарный шедевр украшен дикими ягодами, фрукты запечены между слоев, и он без добавления сахара. Об этом и болтаем, а я узнаю, что Ева в прошлом тренер по пилатесу.
Накатывает на меня что-то мнительное. Она поглаживает живот, мы сходимся глазами, и Ева шепчет: мальчики толкаются.
С аккуратностью прикладываюсь распростёртой пятерней, содержательно вкладывая в жест умиление. По срокам слишком рано прощупывать колебания, но женская суть возносится выше крыши. Такое не передать на словах, пока сам не прочувствуешь шевеление, от которого захватывает дух. Душа замирает в немом восторге.
Виталия повторяет за мной, только и слежу, чтобы нечаянно не шмякнулась.
– Ты появилась точно так же. Росла у мамы в животе, а я тебя сильно-сильно ждала, – боромочу дочурке, уткнувшись губами в пушистые волосики.
Потрогав лоб, нахожу кожу лихорадочно горячей. Затылком определяю, что мы в квартире уже не одни. Энергетика Тимура мне знакома. Она желанная, как и дрожь, мгновенно вспыхнувшая на плечах. Тело ментально напитывается, будто опрысканное каплями растопленных смол.
– Дамир, – выдыхает Ева любовно.
Случайным образом скрещиваюсь с одним из стаи зрением, испытывая непривлекательное стремление скрутиться в позу эмбриона. Из нашей троицы я одна выхватываю пренебрежение. Дамир бьет по мне напором ледяного душа. Север напротив обжигает, наведя фокус туда, где лежит моя рука. Переливаем по воздуху столько напряжения, что ни одна линия электропередач не выдержит.
Мощно взрывает инсайтом. Он думает о том же, о чем и я. Об упущенных девяти месяцах, когда его ладонь могла вот так же, оберегать, но безвозвратно потерянное не вернуть.
– Я за тобой, – таким голосом рубит Дамир, как будто мы держим Еву в заложниках и попытаемся ему помешать.
– Спасибо. Заходи еще, – формально не передать, как мне приятно.
Поднимаюсь с Виталией. Трогаю влажную шейку. мне все больше не нравится её состояние. Сотню раз жалею обо всем, превращаясь в одну из паникующих мамаш, но даже ради оправданий такими симптомами не раскидываются. Сердечко под моими пальцами разгоняется. Вита кашляет и плачет.
Уношу в спальню, бесконтактным градусником меряю температуру. Отмахиваюсь от дурных преддверий, но они носятся разрывными пулями в голове. У Ваньки задержка развития началась после высокой температуры. Это не показатель, аутизм редко передается по наследству, но не отнять моей тревожности, что Вита входит в группу риска.
Цифры на градуснике добивают.
Тридцать восемь и восемь.
– Что случилось? – Тимур мог и не спрашивать.
По моим дерганным скачкам, всё, итак, заметно. Хватаю сумку, в спешке наталкивая туда необходимые припасы. Вряд ли соображаю, что конкретно нужно.
Подгузники. Сменная одежда. Молитва. Что еще?
Понимаю, как безопасно отсидеться дома. Едва ли наше жаропонижающее справится. Я с ума сойду, если что-нибудь…
– Нам нужен врач. В больницу нужно, анализы…обследовать, – не успеваю суматошно оттарахтеть, как Тимур без лишних пояснений, перехватывает у меня поклажу.
Его уверенность, подавляет мою нерешительность.
Накидываю на доченьку хлопковый палантин.
Север держит за руку, пока ведет к машине, капельно и внутривенно переливая свою силу, а дальше уже проще убедить себя, что всё обойдется.
= 36 =
Дети не подгадывают, когда им приспичит захворать. Образно, меня пуще Каринки через мясорубку, перемалывает в фарш. Без документов элементарно в платник сунуться уже сулит множество проблем. До кучи на ментов нарваться. Я-то ладно, на пожизненное присяду по необходимости, если понадобится Змею и дочку прикрывать.
Мы, блять, вне закона.
Впервые это обстоятельство складывается не в цвет. Деньги – деньгами, но и их наличие не всегда способствует ослепить кого-надо.
Нам нужен врач и не абы какой, а самый лучший педиатр в этом ебучем городе, где любое появление и мы светимся как на раскрытой ладони. Лавицкий сам по себе недостойный червяк, но ему фортануло вклиниться в масштабные ресурсы Проскурина, получить доступ к информационным базам и заручиться поддержкой многих вышестоящих, кому Мирон обеспечивал связи. В его распоряжении продвинутые хаккеры. Я почти обтекаемо представляю размеры его возможностей.
Через зеркало заднего вида поглядываю на Каринку. Синева её глаз в крайней тревожности расплескалась.
Не вдумываюсь насколько дело дрянь.
На памяти только один знакомый доктор, но не по профилю. Он мне сердце латал, поэтому набираю в дороге с нетипичной для кардиохирурга просьбой – организовать осмотр ребенку. Слышу по голосу, не совсем отказывается, но муди в кулаке теребит, прикидывая сколько я готов отвалить за полную анонимность, не исключая доплату за лишнюю нагрузку на персонал.
Мне похуй, сколько затребует столько и выложу, а загибает он прилично. Знает же мудозвон, что в моем и Дамира распоряжении элитные тачки под заказ. Тридцать -сорок лямов – самый минимум по ценникам, но за здоровье дочки я и на органы себя продам, а тут каких-то два куска железа.
Помогаю Каринке выбраться из машины. На галимом рефлексе суюсь перенять хныкающий сверток, но там материнский инстинкт непрошибаемую осаду выставил. Отстраняет меня и тащит через два отделения, предоставив миссию расчищать им дорогу.
В принципе, другой отдачи от неё и не ожидал. Внешне на удивление спокойно, успеваю осмотреться в белых коридорах. Поймать матрешку в халате, которая выскочила к нам на встречу для сопровождения и за ней телепаться в отдельную палату.
Вот что значит, загодя подсуетиться. Носятся, как в жопу раненые, что определенно вселяет надежды. Рыхло как -то и зыбко напороться на собственное бессилие. Стою за дверями не понимая, куда выместить нервяк. Внутренности стекловату переваривают. Сетчатка отслаивается, поэтому приходится часто моргать, чтобы зрение не подводило.
Помогаю чем могу, но этого мало для утешения. Начинаю понимать тех, кто вещает, что лучше самому полсотни раз переболеть, чем переносить болячки твоего кровного.
Вслушиваюсь в кропотливые разъяснения за стеной. Врач тарахтит, но спокойно. Малая затихла. Карина что-то вполголоса переспрашивает. Унылый движняк нагоняет тоску, впитываясь под кожу запахами медикаментов. Мне их стерильный вайб за полгода реабилитации остопиздел, однако тоскливый минор не перебивает бряканье в башке.
Что может спровоцировать высокую температуру? Ни грамма в этой области не шарю. Горе, блять, не от ума. Хуево, когда ты собственному ребенку помочь не можешь, при этом готов на рогах вынести все препятствия.
Как-то дотягиваю в обездвиженном состоянии метры лютой паники, взамен минут.
Сначала медсестра с пробирками выскакивает, за ней доктор выдвигается. Я его знать не знаю, но обмениваемся слабо различимыми кивками, подтверждая договоренность касательно бартера за его неоценимую услугу.
В палате, правда, атмосфера тянет закурить. Вита укрыта тонкой простынкой, раскидалась во все стороны. Жар видимо спал. Она дышит ровно и спит. Краснота местами на щеках держится. Русый пушок на голове мокрыми колечками слипся.
Всю свою проклятую жизнь не понимал куда себя приткнуть, чтобы почувствовать, что я там, где нужно. Меня как пустое бревно в водовороте разворачивает на триста шестьдесят градусов. Прошлое само собой отваливается, превращаясь в ненужный балласт.
Вдыхаю поверхностно, захватывая кипучее, жгучее и моментально обвариваю трахею, заодно выталкиваю из себя черное облако.
Сажусь перед кроватью, голову своей Змей на колени кладу. Трещит, сука, как не кость, вроде жестянки под напряжением.
– Что врач сказал? – стараюсь тихо скрипеть прокуренными связками.
Дотягиваюсь под покрывалом к теплой ручонке. У дочи ладошка на два моих пальца полностью помещается. В целом трогательно, как она даже во сне цепко хватается. Вижу в этом хороший символ, вроде бессознательно не хочет, чтобы я уходил.
Каринка склоняется, носом прижимается к затылку, словно ей легче, что вот так лбом в колени втиснулся и не нагнетаю дополнительными расспросами. Балансирую в положении у её ног и отчего -то накаляет до хруста шейных позвонков. Куда там до регалий, кто кого превзошел. Всё просто, безродному псу не отказывают в ласке.
– Взяли кровь на анализ и оставили под наблюдением до утра, – Змея кончиками пальцев зарывается в волосы и пишет на загривке нежные иероглифы.
Культивирую пиздатую эмоцию, когда не вспенивают кровь.
Пауза. Потом…
– Если этот врач не нравится найдем другого, – предлагаю, собственно, без сарказма.
Каринка вправе единолично доверием к лекарям распоряжаться. Откинув оговорки ей виднее и опыта поболее моего.
– Он толковый, не надо никого искать. Я боюсь, Тимур. Боюсь и меня на этой почве дико перекрывает. Просто температура, просто потому что у Виты режутся зубы. Да, это почти нормально. Понимаю головой, но…блядь, Север…я истеричка, потому что, – срывается на глубокий и такой ранимый вздох.
– Потому что ты идеальная мать, – не подмазываюсь.
Подбадривать красивой ложью не собираюсь.
Серьезно и уверенно знаю, был бы у меня обширный выбор, но и тогда Змея вне любой конкуренции.
Стаскиваю за бедра с кровати. Усаживаю на колени, выравнивая наши лица на один уровень. Каринка податливая, пластично седлает и сразу же забирается ладонями под одежду. От нее пахнет страхом, а в том, как пересчитывает вслепую рубцы у меня грудине, следом по памяти воссоздает контуры рисунков, есть для неё что-то антистрессовое.
Наблюдаю за ней.
Всего-то в приличном и утешающем действе, касаюсь кончиками грубых пальцев атласных покровов стройной талии.
Все мы слабы в моменты катаклизмов.
Каринка сейчас растерянная девчонка. Скинула мантию стервы и явила лик простой смертной, которой не чужды слабости, вдруг стать зависимой. Само собой навешиваю на себя лавры ахуенного мужика, какому выпала честь подставить шею под обаятельный каблук её светлости.
– Идеальная? Хоть кто-то так считает, – в скупой улыбке и обличительном фырканье, сводит мои честные заявления к иронии. Интонация вроде той, что я горазд сыпать похвалы, но она их не берет на веру.
Стихийно. С нахрапа вливается ощущение де-жа-вю. Что-то подобное во мне уже законсервировано, только теперь я его ноющим нутром прощупываю.
Не сговариваясь с Каринкой, переводим взгляды на дочку, но продолжаю впитывать пересечение параллельных линий. Как будто сошлось то, чему не суждено. Когда всё против, поперек и ядреным раком, но эта действительность правильней всех, что у тебя были до этого.
Застываю и фиксирую на долгую вечность. Смотреть как маленькое чудо мирно сопит и в то же время обнимать Красивую, почти всё что мне нужно. Почти предел моей выносливости. Рушится изнутри заминированная скала. Голова склоняется, чтобы для полноты дышать Каринкой и моей молочной коброчкой.
Так хорошо, что хуево.
Моей.
Таскаю язык во рту, поражаясь привкусу ванильного сахара. Нет, конечно, принятие не бомбануло внезапностью. Тепло по расколотым трещинам струится. Виту не из пробирки выращивали и едва ли осознаю причастность к её рождению, но попробуют отнять – умоются собственной кровью.
– Она так на тебя похожа, – шелестит моя Змея в пространство. Голос преимущественно тихий, но так эффектно затягивает мне на горло невесомый шарфик.
Либо же парфюма на её отогретом теле больше испаряется, но на выхлопе приятное удушье перекрывает дыхалку. В особенности как она с переносом нас сравнивает, филигранно вымеряя схожие черты. Приспустив свои шикарные ресницы, поворачивается и подкидывает пушистый занавес.
Зритель из меня одержимый. Маньячу голодно глазами в театре её ярко-синих теней.
Что за спектакль -то разыгрывает, прижавшись ртом к виску?
Дышит тревожно, как если бы ей хотелось все высказать напрямую, но у меня ж там лезвия выбиты чернилами.
Так и не так, но по моей щеке скатывается горячая капля.
Ловлю на язык соленую жемчужину. Змеи простыми слезами не плачут. Молчит лишь потому, что губами напоролось на горячее лезвие, пущенное по венам. Истоки этих рваных сечений идут там, где она целует.
– Останешься с нами? – спрашивает зачем-то.
– Куда я денусь, – немногословно подтверждаю.
Змея подхватывается.
Гибко изворачивается в моих объятиях живым серпантином, потом укладывается полусидя как на матрасе. Пристраивается со всем хваленым шиком, приклонив голову на плечо. Увожу ладони с талии на живот.
Тонко, блядь, она себе подстилку смастерила.
– Тимур…
– Ну, – зыркаю на криво задернутые жалюзи и белые стены, набившие оскомину.
Не чаял, что снова здесь застряну, но ощущения противоположные и я их сроду не впитывал. Нутро свербит. Голые эмоции скребутся под кожей.
Безусловно, проблема не решена и надо двигаться, а не зависать в насыщенных Каринкиных влияниях.
– Из -за чего ты бесишься? Зачем убил Германа? Почему позволил Мирону издеваться? Как ты мог смотреть и не вмешаться. Что у тебя за любовь такая? – высыпает одним махом.
Получается в сумбурной анкете я хуярю за последнюю инстанцию карателей зла. Претензия вколачивается молотом в лоб. Допустим не в крайнюю степень опущенный.
Бешусь – это правда. Ярость, как правило с полпинка нахлобучивает, но таковы азы и рефлексы инстинктов выживания. Уничтожай первым, пока не размазали тебя.
С папашей тоже двоякое обстоятельство. С ножницами в глотке его застукал я. Не выдернул бы, он минут десять в конвульсиях корчился. Из сострадания ли, какая теперь разница.
– Застал бы, как ты с Проскуриным трахаешься – придушил рядом. Такая вот любовь, Змея, – не добиваю апломба, что следом пустил бы себе пулю под кадык, – Ай, как нехорошо, с больной головы на…другую больную перекладывать. Сколько их было после меня? Скольких ты, милая, чарами своими оморочила?
Чистой воды харакири над собой проворачиваю, выпытывая как она жила без меня. Лавицкий держался на плаву, стоит прикинуть его извращенные способы, подкладывать Змею ради выгодных контрактов.
Соглашалась ли?
Проглатываю бешенство. Оно как лом, застревает в трахее, раскурочивая острием кишки в грязную кашу.
– Стольких, что ты себе никогда не простишь. Задуши свою ревность, псих! Задуши, пока она тебя не сожрала. У меня никого не было и быть не могло…после…тебя, – колоссально свирепо звучит в хриплом шепоте.
Каринка для острастки еще всматривается, как я меняюсь в лице. По хребту жарит газовой горелкой от её осуждающего возмездия. Кости, как в том крематории, выпекает в серую пыль. Перестаю в точности координаты своего местонахождения различать.
– Рассказывай, блядь, всё…если начала, – держусь на приходе волевых.
Карина морщится. Выравнивает осанку. Козырная дама пик – не меньше. Коллекционная фигурка из стали и брони. Замахивается от меня вырваться, но скверная потуга. Сам же её из своих лап не вырву.
– Мне не в чем исповедоваться, – капитально преображается в холодную и неприступную, – Татуировку сделала для защиты, потому что дошла до края. Мне нравится с тобой спать. Тело любит тебя, но это больное привыкание и долго оно не продлится. В душу даже не помышляй лезть. Сдохла моя душа. Для тебя там нет места. Услышь, пожалуйста, и хватит рвать откровениями. Ты как все они, Север. Как твой отец. Как Арс. Вы хотите взять свое, использовать, подчинить…
Врезаюсь губами в непослушный рот, несущий корявые умозаключения. Тараню влажное жало, цепляю и затаскиваю в себя. Прикусываю умеренно, чтобы змею током коротнуло и она прекратила мести поганые бредни.
Так она меня отторгает, что глотает за милую душу.
= 37 =
Север не щадит поцелуем. Вкладывает больше чувств, чем выдвигал рублеными фразами. Вязко вонзается, откидывая мое сопротивление за ненадобностью. Повелевает под него подладиться, если не растечься на его торсе.
В жизнь бы не использовала такие сравнения, но плавлюсь, становясь жалкой сладкой ватой на пальцах. Его язык упруго атакует, собирая загустевшее удовольствие. Мягко прокатывается по нёбу, а вот губы кусает.
Царапает зубами. Сжимает плоть неосторожно. С ласковым садизмом оттягивает. Я представляю, как ему тяжко не заступать за границу пошлости, но Тимур стискивает железную выдержку в кулак, заодно и меня лишает кислорода. Прижимает неимоверно властно, заявляя тем самым, что обратной тяги не будет.
Ребрам больно, но я тот еще любитель наступать на гвозди. Иду дальше, расцарапав ему затылок. Наши жаждущие рты сливаются. Оголтелое сумасшествие держаться за него, чтобы не рухнуть в разлом, разверзнувшейся под нами пропасти.
Щекотливая паника растягивает пружину вдоль позвоночника, и я насильно вырываю себя из поцелуя, рождающего разноцветные круги перед глазами. Мелкие перья чего-то радужного падают и сгорают на лету. С обрушающим скрежетом, тормозя крыльями по краям грудной клетки очередная бабочка во мне, пытается оклематься от спячки.
Дергаю ресницами, стряхивая романтичный налет.
Север токсичный.
Он занимает ровно золотую середину между болью и диким удовольствием.
Мы безгранично далеки от нормы и обыденности. Совру, если скажу, что никогда не мечтала, развернуть чертово колесо вспять и не замечать изнанки. Любоваться сквозь розовые очки, видя только хорошее.
Доверия нет, даже к себе. Как-то так.
С Тимуром я уже не одна. Пора бы свыкнуться и принять за главное.
Решаюсь прекратить разнос тонких материй в клочья. Прекратить вести себя, как обделенный и озлобленный подросток, с выраженным максимализмом. Эмоции не затоптать, но пользоваться нужно с умом. В конце концов я не глупая гусыня и голову мне пока что не оттяпали.
Незаметным жестом провожу по шее, проверяя так ли это. Да, голова держится на плечах, но по тяжести соревнуется с чугунным колоколом. Как бы не тянуло, прилечь Тимуру на грудь, но беру себя в руки.
Встаю и подхожу к окну. Громоздкие капли летнего дождя ударяют по подоконнику. Дрожащие струйки ползут, омывая стекло. Неимоверно хочется выскочить на улицу. Поставить лицо к налитым свинцовой серостью тучам. Промокнуть до нитки и подышать чистейшим озоном. Хочется грозы. Хочется, чтобы молния резала горизонт на две части. Гром колотил по крышам, а ураган сносил вывески с домов. Хочется разорвать себе легкие дозой свежего воздуха и первородного крика.
Боюсь мало кто поймет, заяви я о своем существовании вот так.
Остаюсь стоять, олицетворяя эхо, застывшее в больничной палате.
– Зачем утром приходил Давлат? – упираюсь в пластик, разводя пальцы, чтобы по инерции не стиснуть в кулак и не резать ногтями вмятины.
Север пристраивается за спиной, обволакивая в купол плотной энергии. От него вибрирует адреналин. Потребляю фибрами хищное, живое. Изумительно вкусную смесь подкачиваю венами через систему. Он кладет кисти на мои.
Быть приземленной не так уж плохо. Нахер все эти ангельские крылья. Мне нужен щит, чтобы сохранить точку опоры.
Откидываюсь затылком ему на плечо. И никто не запретит слизывать соленый мандариновый вкус с твердого подбородка. Черные рисунки, облепившие корсетом внушительное горло, горьким пеплом чувствуются на рецепторах.
Губами ощущаю, как грохочет его животный пульс и голос хрипло приглушенный сводит с ума. Между нами стирается пространство. Гордо провозгласить себя независимой, совсем нелепое, когда симбиоз очевиден. Мы, мать твою, идеально сходимся, синхронизируется в ритмах одного целого организма. Когда разделяют, тогда кровит.
– Твой муженек хитровыебанный параноик. Дава принес ориентировку на розыск.
Силюсь что-то переспросить, но последняя артерия переплетается в жгут.
У меня холодеют руки. Немеет поясница. Колени безвольно подкашиваются, сталкиваясь с бугром батареи.
Предполагала же, что Арс догадается, но не догадывалась я, что побег от Лавицкого завершится травлей. Еще стандартных трех суток не прошло, а я уже звезда. Призываю с листовок найти и притащить за шкирку обратно к нему.
Стиснув зубы, дышу Тимуром, как в кислородную маску. Запах моего призрака глушит зов из преисподней. Жаль не передает своих способностей бесследно растворяться.
Я не желаю смерти Арсению, как не желаю к нему возвращаться.
Что будет, когда он нас найдет. Я…прежде всего не вынесу повторения. Вдруг Виту отнимут. Вдруг мне мерещится, а как только обернусь Тимура не окажется за спиной и…
Страшно, блять, в моменте. Зря разгоняюсь, но…
– Что с этим делать? – осторожно прощупываю стратегию.
И это напоминает строительство здания без чертежей. Толкаюсь то в левый, то в правый угол, прикидывая маневры, а мозг истошно завывает.
Ошибка…ошибка…ошибка.
Error без кодовой расшифровки.
В пароле на выход в систему безопасности отказано.
Не окрепший фундамент под ногами рассыпается явно выложенный в зыбучих песках.
Дышу по квадрату, пока не отпустит. Вдох, растянутый на четыре секунды. Задерживаю примерно настолько же, пока татуировки Севера не начинают пульсировать в зрачках, выпукло изгибаясь под плотной кожей.
– Держаться ко мне ближе. Занимайся нашей дочкой и не бери в голову, – Тимур беспредельно ироничен.
Его коронный сарказм, вонзается меткой стрелой, лопая во мне пузырь с желчью. Я каким-то исковерканным восприятием слышу вульгарный подтекст. Не брать в голову, а брать метром ниже.
Грубее не придумаешь, но как есть.
Набор выделенных мне функций ограничен. Изображать королеву-мать. Быть безмозглой принадлежностью и ни на что не влиять. Прежде всего открывать рот, чтобы сосать, но не вдаваться в детали.
– Заведи собаку и командуй, а я не подчиняюсь, – было бы мной сказано.
Выкручиваюсь из мускулов спеленавших, как спасательный жилет по рукам и груди. Удивительное всегда рядом. Пока Север держал, дышалось относительно спокойно. Увеличиваю дистанцию, происходит мгновенное сжатие обручей вокруг ребер.
– Собак дрессировать проще, но Змей люблю больше. Они такие милые и скользкие, – слышу затылком и улыбаюсь.
Подойдя к кровати, сворачиваю под Витой простынку, перекладывая её на сухой островок бочком. Трогаю вспотевший лобик, отпуская волнение. Температура стабилизировалась, и дочурка восстанавливается. Проспит еще максимум час, а когда проснется потребует пить и надеюсь кушать.
Сомневаться не приходится, мне нужно сходить к медсестре. Узнать про питание, спросить назначили что-то еще, помимо укола.
Разворачиваюсь на пятках, ломая подчистую гонор, коим не поскупились наградить. Исполняю заветный финт, обезоруживая мрачного Севера женским обаянием. Тактический ход смягчить его, коснувшись ладонью гладких скул, не несет притворства. Я такая настоящая, сбрасывая колючие защитные слои. Повиснуть на его шее, тянет до помешательства.
– Побудь с Витой. Я выйду на пять минут, – вполголоса предупреждаю.
Какие -то инструкции давать ни к чему. Я ненадолго. Виталия не проснется, а Тимур в состоянии посидеть с ней рядом.
– Ладно. Что -то нужно, – носом проходится по запястью, затягивая на полном вдохе мой пульс.
Сердце с разбега останавливается, вкусив неторопливой нежности в его повадках.
– Нет. Отгоняй кошмары, – прикидываю на ум, подарить Тимуру подвеску с флаконом моих духов.
Трудно не разглядеть, как его демоны довольно урчат, впадая в анабиоз, принимая аромат за снотворное.
Выходя из палаты, снова оглядываюсь. Желанные грезы – вредный продукт. Я пожираю глазами картинку, чувствуя, что мне мало впечатлений.
Медленно выплываю в коридор, озираясь влево, затем вправо. Очень дорого, очень богато. С претензией на исключительное обслуживание и конфиденциальность. Поражаться способностям Тимура до бесконечности. Он за краткий срок пристроил нас в клинику, куда не всякий вхож. Наглость явный его талант.
Прохожу направлению стрелок к уборным, до посещения ординаторской. Всё же пренебрегая лепетом младшего персонала. Я тоже из тех, кто не церемонится, идя по головам выше. Для приличия нужно соорудить порядок во внешности. Поправить пальцами волосы, потому что мои подозрения оправданы. Выгляжу не в мягком формате субботней ведьмой. Хоть сейчас прыгай на метлу и лети на шабаш. Тени под глазами, увы, не соответствуют трендам с отсылкой к продуманной бледности.
Зеркала в туалете до противного правдивы. Само же помещение напоминает ванные номеров люкс в дубайских отелях. Я просто умываюсь холодной водой. Мочу волосы, собирая в небрежный хвост. Влажными руками, выпрямляю мятые заломы на свободной футболке.
Щелкаю задвижку.
Один шаг…
Вздыхаю резко, чуть не закашлявшись ужасом. Железная стружка страха забивает до отказа. Не только легкие переполнены критическим спазмом. В глазах двоятся черные дыры.
Смотрю…смотрю …смотрю…
На рукоять пистолета.
Ствол упирается мне в лоб. Размытые очертания рукава серо-землистой ветровки. Холодный металл ствола обжигает кожу, размечая цель выстрела.
– Не кричи, если не хочешь почувствовать семь грамм свинца, – в голосе бывшего охранника Проскурина безнадежный лед.
Пистолет с глушителем. Я закричу – он выстрелит, затем успеет скрыться.
= 38 =
Когда шквалистый ветер раздирает на части, стоит прекратить бороться с бесконтрольной стихией. Впасть в анабиоз. Абстрагироваться и начать мыслить хладнокровно, чтобы спастись.
Давлат не церемонится с указаниями , следовать за ним. Дуло пистолета втыкает под рёбра и обнимает. Его пальцы, смыкаясь на моей шее, прикрыты волосами. Сторонним наблюдателям не понять, какой болевой приём он использует для принуждения. Пережимая сонную артерию, физически превращает меня в вялый овощ. Нажми он чуть сильнее – я отключусь, но он расчётлив.
Плетусь за ним, как усмирённая транквилизаторами пантера. Ноги и руки болтаются резиновыми плетьми, пока спускаемся по лестнице через два этажа к пожарному выходу. Затем, к его машине, припаркованной за воротами, вне пределов видимости камер. Красноглазые разведчики остаются левее.
Север не сможет вычислить по записям, кто причастен к похищению.
Дыхание сбивается, но я заставляю себя не паниковать.
В голове пульсирует одна мысль: «Сохраняй ясность. Наблюдай. Запоминай». Каждая деталь может стать ключом к выходу, которого нет.
Без лишних слов доходит, куда меня нацеленно волочёт охранник. Его глаза пустые. Бездушное бронированное стекло, через которое не пробиться с просьбами. На эмоции выводить тоже бесполезно. Насколько мне известно, мышление таких механизированных солдафонов, когда они переключаются в режим исполнения миссии, заточено лишь на одной функции – исполнить задание.
Всё так банально.
Какие бы мотивы ни вынудили Давлата встать против хозяина, огромные деньги Лавицкого, назначенные за моё возвращение, переиграли ставку.
А я не бравирую жертвенностью. Движет желание увести его подальше. Кто знает, в чём его таланты, – и, возможно, устроить бойню в клинике не составит труда.
