Текст книги "Останусь пеплом на губах... (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Плоть во плоти.
Я его впускаю. Он берёт.
Частицами заглатывает. Скользит вперёд-назад и до упора. Не ровно и не размеренно, а глубоко и жадно. С мокрыми шлепками, выжимая из меня смазку.
Кончаю под ним и с ним. Рассыпаясь, как падающая во мраке звезда на миллион осколков. Впитываю Тимура глубже, чем просто под кожу. Я растворяю его в каждом своём атоме, принимая обильным потоком вливающуюся сперму. Орошает ею изнутри, наполняя и пульсируя членом, который, кажется, увеличил свою мощь. И снова кажется, что больше не вместить в меня. Так, туго, так плотно вжат. Взрывает экстаз. Вены дрожат и вибрируют. Я дрожу невменяемо.
Улыбка, блаженная на губах и зачарованная. Как только снимает с запястий оковы. Обнимаю и глажу со спины, едва царапая ногтями на откате и в усмирении.
– Что с нами будет потом? – бездумно задаю этот вопрос, перебирая колючую поросль волосков на затылке. Тим к такой нежной ласке болезненно неравнодушен.
Напрягая шею, каменеет под моими пальцами. Жилы рвут кожу, а его сосредоточенный взгляд рвёт меня тлеющей, будто притушенные не до конца угли, страстью.
– У тебя весь мир под ногами, Каринка. А у меня ты, – беру на веру его искренность.
Ближе Тимура я никогда и никого не подпускала.
Ты говоришь мне «Мы будем вместе».
Новые даты для годовщины,
Через сто лет ты будешь моим ли.
Ответь, мне. Просто ответь мне.
Выдохни так: «Ты моя, ты моя навсегда».
Целуй меня крепче, опиум-фея.
Я провожу языком там, где шея.
Ты говоришь «Принеси воды, детка».
Я встаю с пола, я не одета.
Лето, вечное лето.
Лето, где всё для тебя -
Не дышу, закрой глаза...
= 17 =
За семь месяцев до…. Тимур Северов.
Одиночная камера – это не то место, где постигают истины, ведя подсчёт ошибок и совершенных преступлений. В серой занюханной келье со смрадом тошнотворных запахов, к которым со временем привыкаешь. Пропитываешься смогом. Дышишь своими же мыслями, перерабатывая агонию и размножая, как токсичных бактерий в пробирке. В итоге постепенно сходишь с ума.
Сколько протянет озлобленная сущность, запертая с голодными тварями низших сословий. Черти мои, все при мне. С одним нюансом их стало значительно больше. Копошатся родимые, таскают внутренности, постепенно пожирая. Ни минуты продыху, ни секунды покоя.
Карина…Карина…Каринка…
Милая моя. Красивая.
Успокаивала раньше. Сейчас покровом шкуры на электрические колебания расхожусь, дотрагиваясь до остывших и хладнокровных воспоминаний. Змея ужалила прямиком в сердце. И нет его.
Всекла топором. Разнесла. Через мясорубку пропустила и смертельными дозами безумия накачала. Предала же, когда с Лавицким снюхалась.
Сдавливаю рукой вертикальный шрам. Тянет. Ещё один портак наложен, поверх детских украшений от сигаретных окурков. Ровно грудину на две части делит.
Из крана вода капает. Монотонно. Дребезжа по нервам. На замызганной раковине расползается ржавая кривая. Чувствую себя примороженным рептилоидом, утекая в этом перманентном холоде в анабиоз. Комкаю фотографию синеглазой суки, точно так же как её хочу обнять, чтобы, блядь, у красивой кости затрещали от моей нежности.
Люблю до гроба. Ненавижу до смерти. И посылаю лучики кровавого света из своей могилы. Далеко не новость, что Каринка вдохнула в меня жизнь, заставила грудину выпрямиться и дышать. Согрела ебаный мотор, сейчас объятый ледяным пламенем. Чтоб раздавить и выпотрошить.
Змея моя, привет тебе из преисподней. Всё, чем живу, так это нашей встречей на дьявольской тропе. Надо ускорить… Надо…Она скучает. Я подыхаю день за днём.
Без неё и с ней.
В горе с тобой, сука. Без радости, но вместе навсегда.
Удары тяжёлого ботинка по двери и засов со скрежетом двигается в сторону.
– Встать, Северов, лицом к стене, руки за спину, – чеканит вертухай, клацая ключами в замке.
Я бы мог взбрыкнуть и размяться. Разогнать по стылым венам застоявшуюся кровь, начистив морды охранникам. Переселиться в изолятор на день-два, но у меня посетитель. Дышим размеренно и расслабляем мышцы.
– Спокойно, ребята, я сегодня паинька, – плююсь раздражённым сарказмом, поступая как было велено.
Встаю со шконки, под присмотром в окошко для выдачи жратвы. Лбом тараню шершавый бетон, сложив руки за спину, с удобством для застёгивания браслетов.
– Не умничай тут, – картавый Лисовец, старый знакомый моих точных кулаков и шейных рукопожатий, щёлкает наручники.
Второй, стоя́щий в коридоре, из новеньких читает на табличке камеры биографию. Лживая история, как я провёл последние годы и стал серийником. Особо опасным. Буйным, без права на апелляцию.
– А за что вы их…всех этих женщин, – впечатлившись подвигами моего родича и ко мне уважительно, почти с благоговением на «вы» метёт пургу.
– Пиздели много, а когда бабы пиздят голова болеть начинает. Голоса слышу. Так и твердят: Закрой ей рот, чтоб не визжала, – я же фанат чёрного юмора, другого не держим, а свежачок мне верит, качая головой, будто антихрист перед ним нарисовался.
И не ошибся же.
– А зачем вы их душили красным бантом, – разве у такого есть разумная логика, но человек спрашивает, надо ответить про анатомию убийств, отца своего поймут только его кровные потроха.
Нет, я не догоняю, какие кишки у Германа в башке прогнили, чтобы столько дам отправить на обетованные. Знаю только, откуда ноги его помешательства растут. Из того самого места, куда он и я трахали Аду.
– Любая тёлка, даже дохлая, мечтает оставаться топчик, – грязно глумлюсь над убиенными, но по ту сторону ничего и никого нет. Пустошь и тьма. Галлюцинации.
Случалась со мной клиническая смерть и врут, про перезагрузки и свет. Тебя выкидывает дерьмовую реальность, таким же дерьмовым ослабленным мешком с костями и перебитыми внутренностями, а ты бы хотел остаться там и не возвращаться, но, блять, божественный или дьявольский пинок беспощаден. Ни там, ни здесь, мне не рады. Продолжать жить после кончины – вонючий отстой.
Шик!
Самостоятельно карабкаюсь.
И выживаю…всегда.
– Костян, ну чо ты доебался. Читал личное дело – читал. Признан вменяемым. Он у нас, пока не загнётся чалится. Корми этих нелюдей, ещё и отрицает вину, а там улик жопой жуй и изо рта полезет. Я бы табельные стволы матерям этих девчонок дал, и хай каждая обойму выпустит, а не…
– Ебальник завали, тюремная утварь, – срываюсь на беспорядочную демагогию Лисовца. Осечка ярит, как медведя вилы.
Нашёлся мне судья и проповедник в одном лице. Перекидываю свою нехилую массу в направлении конвоя, замедляя шаг. Ссыкуны напрямую не валят, побаиваясь, что рассвирепею и раскидаю, как слепых щенков. Получаю тычок шокера под рёбра. Иду же, нахуй, по коридору, никого не трогая. Озаряюсь страшной ухмылкой, загрустившего смайла. Я это припомню. Сведёмся же в поединке, а чем не развлечение, устроить кулачные бои. Охрана щемится, я напряжение снимаю, чтобы поспать хоть пару часов без седативов. Разряд на минималках по сплетению проходится. Отдачей ломит зубы, но скалюсь, выпуская изо рта пар.
Больно. Да и хуй с ним. Если чувствительность есть, значит, ты ещё не окочурился.
В переходах между секциями холодильник.
На улице зима, скашиваю зрение на огромные окна с решётками и заснеженный двор. После спёртого воздуха в душниловке, практически приходом накрывает от такого количества чистого кислорода. Вонь не так чувствуется, и башка начинает отъезжать. Банально, но свобода пьянит недосягаемостью.
Может все дело во фрустрации. Больше открытого пространства. Больше возможностей. Бежать и рвать шкуру о колючую проволоку под напряжением. Обуглить кости, так я, кажется, уже до пепла прогорел. Серо. Пусто. И только трансовая злость пылает.
Как она могла?
Каринка моя. Змея. Сука бесстыжая замуж вышла. Продалась стерва, за золотой бархат импотенту. Прокрутила со мной любовный театр, потом опрокинула и загребаю жар агонии в одно рыло. Доверчивый я параноик. Вижу грабли и всё равно наступаю. Много у меня к ней вопросов. Когда увидимся задам. Свеженький прайс на её услуги выставлю. Сына найду и верну.
Мечтаю, ебать, расквитаться, но это не ново. Никаких хэппи эндов, продолжение следует. Гадко, что вкус её губ недостижим наркотиком преследует. Оплела змея своими кружевами, никак не выпутаюсь, приставляя и вспоминая почти явью, как пахнет её тело. Как ебал, пересекая грань. Как кусками рвало от взглядов её безбрежно синих. Как рушило диапазон акустикой стонов и криков милой моей стервы. Ласково душила в объятиях надеждой, в которую я никогда не верил.
– Наручники сними, – требую с Лисовца, уперевшись взглядом вдаль к нарисовавшейся комнате для свиданок.
Дамир же ему и начальнику тюрьмы отвалил бабок, раз ведут окольным маршрутом. К тому же кроме адвоката ко мне пропуска не даются. Строго режимное заведение вшивый люкс для конченых отморозков.
Двигаю плечом, пока он завис, взвешивая угрозы и риски. Напрягает ебальник и чешет тощую задницу.
– Смелей давай, пока власть не поменялась и я не взял всё в свои руки, – гоняю шейные позвонки влево-вправо, нервничая от вялотекущей задержки.
Серьёзно, как суеверная баба мнётся. Деньги взял, а трахаться отказывается.
– Не больше десяти минут, – недоработка логопеда, снимает тарахтящую связку ключей с пояса.
Я подставляюсь, чтобы Вавилова не особо морочить суетой. На нём последнее время, как на кремниевом плоту всё держится и все плывут. А я на деле родился мстительным уродом. И любить умею так, что этот мир скорее загнётся от бессилия что-то исправить, чем спасётся.
Прохожу в тухло освещённую комнатушку с решётчатым квадратным окном под самым потолком. Дамир, скрестив кисти на груди, подпирает стол, игнорируя стулья в стиле шалтай-болтай.
– А где защитник моих прав? – обвожу глазами помещение, давая атмосферу, как именитый сыр с плесенью дорблю. Тошнит от этого, и мерзкий запах въедается, чтобы застрять надолго.
От моего приёмного родака всегда пахло чем-то похожим. Флешбек не из приятных, когда в юные годы пиздили и в хвост и гриву, превращая ранимые души в собачьи потроха.
– Адвокат ничего нового не скажет. Двенадцать эпизодов полновесом тебя топят. Следствие подняло все нераскрытые, похожие убийства и шьют к делу. Один важный меценат задействовал до хрена ресурсов, чтобы сгноить тебя пожизненно, – внешне по Вавилову не скажешь, что он с десяток сужилий распорол, пытаясь меня вытащить.
Если не выходит, соответственно, против жопы рвёт кто-то выше и сильнее. Лавицкий, вряд ли, по нынешним меркам он на мели.
– Кто?
– Мирон Проскурин.
Имя вообще ни о чем не говорит.
– Зачем?
– До того, как откинуться, твой папаша с ним тесно переплетались в бизнесе. Сомневаюсь, что мстит, скорее поступила просьба вмешаться. Глянь в папку, только Тим, постарайся сдерживаться. Официальных возможностей тебя вытащить у нас нет, есть альтернативные, но на воплощение нужна тщательная подготовка и время. Если тебя по взыгравшей шизе грохнут, помочь будет нечем, – придерживая кожаную облогу, трактует наставления как сосунку.
Усмехаюсь резво. Не перспективно, однако занимательно излагает.
– Что там? – хмуро пялясь на толстую папку, подозреваю, что стимул выйти на свободу мне не понравится, а в точности разъебет остатки здравости и мысли замешает в крутую кашу.
Дамир устраняется от пояснений и, сука, я его знаю как облупленного с шестнадцати лет, когда мы ещё заморышами по улицам шатались. Молчит, выровняв фейс в непроницаемый кирпич, тогда нужно готовиться, что ломанет под дых. Двигает собрание сочинений в картинках, нарытые по нашим каналам. Пачку сигарет толкает по столу, зная, что мне понадобится.
Апперкот бетонной сваи на левую половину грудины приходится. Зажигаю сигарету. Затягиваюсь. Не дым ест глаза, а соль веки разлагает. Ебучая копоть изнутри поднимается, как будто подошвой по трухе с костями всадили. Пыль столбом и зарево огня.
С первого снимка меня ментально на колени роняет и начинает шмонать сердечными пинками. На фото Каринка в свободном платье. Просторная ткань не мешает рассмотреть живот. Выпуклый и слишком большой в сравнении с её изящной, без грамма лишнего веса фигурой. Прожигает взглядом. Вспышкой искрит, пуская по моим проводам несовместимый с существованием разряд. Вот именно, что существую ни здесь. Ни этой ебучей комнате, а там, где она дарит объективу счастливую улыбку, придерживая то маленькое внутри неё, что появится на свет.
Прикидываю сроки и сходится, тогда ей через месяц рожать. Прощаю ей предательство и смерть. Рядом хочу оказаться, потому что не отпускало. Она мне снится беременная. Как наяву чувствую ладонями шевеления чада, потом Каринкин голос слышу…
Север, у нас дочка будет…Виталия…Вита…
Она твоя, Север. Я твоя навечно…душей и телом…
Разгоняет мрак, чтобы потом разбудить адской болью в сердце. Вернуть в затянутый кошмар и раствориться. Запаха лишить. Тепло забрать. Без змеи же, как червь на сатанинских вилах корчусь. Башкой в котёл серного варева, потом о стену череп разношу.
Моя?
– Ребёнок не твой, – Вавилов режет по живому. Кровь бешеная ударяет в голову, – Там ниже документы, подтверждающие искусственное оплодотворение. Мать Карина Лавицкая. Отец…
– Договаривай, блядь, – металлическим хрустом требую. Связки корёжит сухой и сжигающей субстанцией. Болевой паралич ослепляет и поражает слух.
– Отец не ты, Тимур. И это всё, что нужно знать. Я призываю запустить мозги и не просирать шанс из-за шлюхи. Твоя Карина дорого обошлась. Эта хитрая шлюха тебя поимела, поэтому забудь. Можно к херам убиться, но ничего не изменится. Сколько можно ебаться лобом в одну и ту же стену? М-м-м? Не умеешь выбирать баб, тогда трахай тех, кто честно признается, что раздвигает ноги за деньги и не будет проблем.
Много мне не надо. Зверею моментально. Швыряю стул. Дамир отклоняется, и ебучий табурет пролетает, не задев его. С грохотом о стену крошится. Морщусь, осознав, что выпад непростительный.
Извиняться и каяться не в состоянии, когда нутро ревёт и кровью харкает.
– Пошёл нахуй и не приходи больше, – лязгаю свирепо.
Свирепая буря покрывает мглою. Токсины зашкаливают. Черным -чёрно вокруг. Толкаю в грудак, заскочившего на шум Лисовца. Он так и корячится в проёме. Ни хера не видя и не слыша, перешагиваю через него. Пачку сигарет бессознательно комкаю, надрывая жилы, чтобы молча перетерпеть. Не рычать и камень не грызть.
Карина, мать твою!
Змея!
До камеры, как ужраный укурок в пелене кровавой дохожу. В спину кричат и угрожают, а я на самом деле жду, когда отщёлкнет курок и полоснёт автоматная очередь. Положит, блядь, конец существованию.
Ебучую дверь в душевную дрочильню открываю. На моей кровати сидит неопознанное тело в штатском. Ладно бы в тюремной робе, так сошёл за заблудившегося среди душегубок и душегубов.
– Номера в отеле перепутал. Нахуй исчез с горизонта! – гаркаю, разнося скрежет в образованной тишине.
Этот встаёт, распахнув куртку, светит ствол с глушителем, закреплённый на поясе. Вероятно, для серьёзного разговора прислали. Ошибётся, как пить дать, что трухну и скину ему карты на стол. Не смерть меня подстерегает, я её призываю на бой. До этого костлявая матушка проигрывала и непослушный я гуляю по земле.
– Моему хозяину страшно нетерпится получитьВЗАИМНОСТЬот одной девушки, а она поставила условие. Я пришёл тебя убить, но не особо хочу купаться в кровавой бане, так что предлагаю самостоятельно залезть в петлю. Что скажешь? – самоуверенный говнюк, лавирует скучающим тоном, но отмечаю, без удовольствия к расправе относится.
Ему, как и мне похуй на заказ.
– Кто прислал тебя, потерянный? – в видимом затишье подхожу к раковине, чтобы горящую харю сполоснуть. Охладить потрёпанные вены и потом уже сцепиться с наёмником.
– Меня Давлат зовут. Хозяина Мирон Проскурин. Карину Мятеж я своими глазами не видел, но, по словам босса, очень красивая женщина. За таких кучу бабла отвалить не жалко. Да и трупами можно не церемониться, – двигает с отстойным равнодушием в спину.
Соображаю быстро. Реагирую стремительно, отдавая своим голодным братьям бесам бразды контроля. Побеждать не планирую, выживать тоже. И лишь один инстинкт рулит – убивать.
= 18 =
Настоящее время…
Мясистые облака фильтруются через тонировку на стекле. Ветер гонит их по кристально голубому по небу. Багряным золотом солнце льёт свой яркий свет. Я без солнцезащитных очков, но ослепительные лучи не ранят. Смотрю в упор, даже не помышляя моргнуть и прикрыться веками. Стена внутри выстроилась за секунду, отгораживая от внешних раздражителей.
Бьюсь. Царапаюсь. И никак мне не прорваться через монолитные блоки эмоций, стирающих в порошок.
Как было тогда…с нами…
Как будет сейчас?
Время потеряло объективность, перестав быть судьёй и капать на переплавленные нервы. Перестало стучать молотом в виски. Ведь приговор мне вынесен разбитым сердцем. Осколками расколото, как ваза, но, по правде, это был сосуд, полный веры и ожиданий, которым не суждено воплотиться. Пространство застыло воском догоревшей свечи. Я недвижима и обескровлена.
Тимур...Север...
Он совсем рядом. Осталось протянуть руку и коснуться.
Его жестокие слова меня убили. Взглядами глубокой ярости и ненависти распял, будто обстреляв копьями. Поэтому сижу, вжавшись в кресло, представляя собой пустую оболочку без души.
Мысли только об одном. Чем наполнить внутренности. Что залить в сосуды, чтобы дать Аиду отпор.
Возвращаю глаза к зеркалу заднего вида. Ведь одного запаха Тимура, поглотившего салон, да и меня заодно прихватил за компанию на прогулку по тёмным лабиринтам разума или воспоминаний. Уже не важно, где и как я провела долгие минуты. Длились они под знаком бесконечности.
Руки на коленях стискиваю в кулаки, убеждаясь в реальности себя само́й и Севера. Шорох его одежды. Тихий скрип кожаной оплётки на руле, подсказывают, что сжимает жёстче, чем нужно для вождения.
Молчание гнетущее, но торопиться некуда. Мы без остановок пролетаем светофоры. Мигающие огни как сговорились, дают зелёный свет, едва завидев приближение машины.
Такая удача для мегаполиса – это что-то на сверхъестественном языке. Трасса перегружена, и пробок нет. Есть немыслимая скорость, несущая по ощущениям в никуда. Ведущая через километры самоистязаний и пыток. Голос перехватывает на лету, когда открываю рот, чтобы спросить.
Что наперёд спрашивать не знаю. Про Ваньку вертится, и это самое страшное. Хуже, чем неведение. Напоровшись мысленно, понимаю, что безнадёжная трусиха, и страшусь пустить фантазию полным ходом. Я всегда представляю Ванечку в хороших руках. Он ждёт меня и помнит. Надеялась, что Север заботится о нашем сыне, но чем дольше пропитываюсь атмосферой, тем материнские инстинкты горше плачут.
Он не с ним. Нет. Как объяснить, не знаю. Так чувствую.
Развожу губы и этот запах, которого мало, чтобы уверовать, что Тимур действительно не болезненный фантом, но его много, чтобы им дышать и не задохнуться ароматом терпкой кожи.
– Так рада меня видеть, змея, что язык отсох? – держит расстрельный фокус на моём отражении.
Не отвожу глаза под градом ледяных пуль, летящих и пронзающих до дыр. Взгляд у Тимура чёрный и одновременно пустой. Дуло заряженного пистолета, нацеленное в лоб, выглядит безопаснее того, как он на меня смотрит.
И это надуманная привычка отражать его эмоции и искажать под углом. Прогоняю по спирали всё, что пережила без него. Как хотела. Ждала. Как укрывалась по ночам убийственной тоской.
Конденсат разочарования скапливается.
Язык действительно отсох. Нет подходящих эпитетов, чтобы смертельно ужалить.
– У меня нет слов, чтобы выразить, какая ты мразь. Это ты был у Проскурина. Насладился видом, как меня избивают, таскают за волосы и вытирают лицом пол. Ты не помог, – взращиваю злобу и возвращаю, – Что в этот раз будешь требовать? Ада и твой отец сдохли. Я об одном сожалею, что у Германа не хватило духа тебя убить. Лучше б ты сдох, Тимур, и я оплакивала тебя всю жизнь, чем…, – выплёвываю тираду но, осознав, как ужасно прозвучало, давлюсь каждым гребанным словом.
Будто бессмысленно вывалила из тайника в своей голове то, о чём не думаю. Не думала. Но как бы ни было, правда оказалась для меня непотребно горькой. Совсем не лекарство, а детонатор прорывной боли.
Вот сейчас накрывает. Сносит плотину. Кровь стынет, после принимается кипеть. Органы мои в котле свариваются и перемешиваются. Переворачиваются. Повреждённые ткани, незащитные и нежные, кромсает в мясорубке. Мягкое и эластичное превращается в сухое и хрупкое, чтобы перемолоться в жгучий порошок.
Обнимаю своё тело поперёк солнечного сплетения, там, где больнее всего. Голос Севера, сжатый и рычащий, как взбешенный зверь набрасывается на слух.
Мне невозможно его слышать. Невыносимо рядом быть, зная, что далеко. Зная, что не достучусь в его чёрное сердце. Да и обида, отбивает все желания шагать к нему навстречу.
– А я не сдох, красивая. Вернулся, чтоб тебя терзать. И помогают тем, кто нуждается. С Проскуриным, Каринка, ты расплачивалась за услугу. К чему мне было вмешиваться в развлечения мудака и его подстилки.
– Когда-то ты этой подстилкой надышаться не мог, лживый ублюдок! – претензия высосана из пальца. Недостойна крика, но…Громким тоном выражаю негодование.
Север и притворство – единый организм. Претензии выставляю глупой себе, обманувшейся его любовью. Вкусившей его одержимость как запретный плод. Никто не виноват, что поддалась самообману и позволила мечтать.
Сука! Я же за ним шла слепой марионеткой.
Прикрываю рот, чтобы истерика не рванула солью из глаз.
– Званием ублюдка я горжусь. Знаешь, Змея, мы одинаково лоханулись. Ты же клялась, что вся моя. Душей и телом. Твоё тело продано за гроши и не ебёт только ленивый. Не спросишь, куда едем? – он сжимает губы до белого напряжения, но тем чернее оттеняются тату на шее и, на висках выпячивают вены.
Обострённое и воспалённое зрение улавливает мельчайшие детали изменений. Если раньше Тимур был жесток. Я умудрялась разглядывать свечение тепла. Теперь иллюзии растаяли без шороха. Голос груб и затянут шероховатым мраком, как ржавые петли тех дверей, войдя в которые столкнёшься с неизведанной тьмой.
– Где Ваня? – глаза в глаза не отрываясь держимся. Стальная леска мешает отпустить. А может, мой природный гонор подталкивает резаться о лезвия до самого конца.
Я, даже погибая, натягиваю сучью улыбку на губы.
– Там его точно нет, – осеняется одержимой усмешкой. Медленно. По привычке сохранять мрачную иронию, относительно того, что повидал такое на своём пути. Узрев не, каждый на себе вынесет и сохранит здоровый разум. Я никогда не считала Севера психопатом. Не исключая садистское удовольствие, наблюдать, как я меня корёжит.
Заметив, что весь цвет сходит с моего лица и становлюсь белее простыни, удовлетворённо кивает. Усмешка идентична прежней. Кривая. Перевёрнутая улыбка. Тогда я каждую его гримасу боготворила.
Сейчас и вопреки, продолжаю совершать непростительное и с облегчением, принимая от Севера грубость. Он не изменился. Совсем такой же, как и не уходил.
Как же паршиво. Я себя накручиваю, укреплять стальной каркас. Не получается. Броня натягивается и рушится, так не приживаясь. Не защищая. Соответственно, прикрыться от Тимура нечем.
– Если с Ванькой что-нибудь…ты, – дважды прерываюсь. Безысходность нейтрализуете мятежный дух.
Ничего не случится с моим мальчиком. Ничего. Я так его люблю и оберегаю всей сущностью, что крепче заклинаний сработает. Чушь и бред, но вера не иссякнет, пока я жива. Добить в реплику – Север не жилец – вовсе абсурд. Злить не убиваемого призрака и угрожать лишить его бессмертия…
Твою мать, Карина!
Упрекаю себя. Вслух раздаюсь руганью.
Тимур бесновато зыркает. Давит на газ.
Двигатель, буквально, как турбина реактивного самолёта воет. Вписываемся в поворот с заносом. Мой неосознанный рефлекс сказывается, прежде чем сознание получает предупреждающий сигнал.
Хватаюсь за спинку водительского кресла, кончиками пальцев задев по гладкой скуле. Спаиваюсь с жаром кожи Севера. Чувства и ощущения вразнобой разбредаются. Я, мало того, что не убираю ладонь. Я продвигаюсь дальше, прижимая лоб к подголовнику. Царапаю короткими ногтями его щеку. Глажу, не обращая внимания на внутреннюю тряску.
Чем упорней блокирую, тем сильнее резонируют колокола в голове. Под пальцами трепет долгожданного удовольствия. Простого и доводящего до мурашек. Ощущать Севера и трогать – обманчивый бальзам. Как смягчает, так и шипит кислотными пузырями по покровам.
Тормоза хрустят по днищу, вызволяя поистине сокрушительное землетрясение. Я сгруппирована, потому что сырым комком влипла в сиденье.
На ощупь и вскользь дотрагиваюсь до губ Тимура. Ощущаю секундным затмением, как втягивает запах с моих ладоней. Сначала накрывает своей горячей кистью, прижимая к лицу так неистово. Так же, как и отрывает, обозначив, что я для него ядовитая дрянь.
Выпрямляю спину. Несколькими взмахами тяжёлых век, сгоняю слёзную плёнку. Проверяю, чтобы по щекам не текло. Север делает звонок, клацнув по приборной панели.
– Я подъехал, – бросает резко и отключается, не дозволяя абоненту вставить хоть слово.
Выдыхаю, но ненадолго расслабляю позвоночник.
– Видела Макса на кладбище, – заводит разговор, откинувшись на спинку кресла. Уверена, прикрывая глаза, следит за мной через зеркало. Между пальцев ледяная корка образуется. Принимаюсь растирать, но немеет безжалостно, – У него сестрёнка …была…Макс единственный, кому было не до пизды, как девчушка выживет с родителями алкашами.
– Перестань, – наученная его откровениями, слушать далее неспособна.
Цепочки тянутся, и ужас не заканчивается.
– Я понимаю, блядь, что у всего есть своя цена и плата. Платить, красивая, всё равно придётся. Знаешь, что может случиться с пятилетней девочкой, когда она испуганно ревёт в толпе обожранных отморозков. Они её запирают в кладовке без отопления. На улице зима и лютый мороз, а она там пару суток проводит без еды, воды и в тонких носках на босу ногу.
– Север, заткнись, – выматано шепчу, представляя всё, что он говорит.
Я сама мать. Мне страшно. Сердце, зажатое в невидимый кулак, силится трепыхнуться и от натуги рвётся.
– Выходи, – низкие ноты, опускают меня на самое дно.
Перевожу взгляд на окрестности за стеклом и первородный ужас, заносит в горло истошный крик, но не роняю ни звука, впав в оцепенение.
= 19.1=
Даже не догадываюсь, как умудрилась не свихнуться за последний год. Невидимые иглы толстыми нитками пришивают к креслу. Я не смогу вытащить себя из салона.
Бестолково в целом, заостряю взгляд на доме для брошенных деток с ограниченными возможностями. Здание выглядит неплохо. Ухоженно насколько это возможно для такого заведения.
Сквозь редкие прутья металлического забора. Сквозь черную рябь и пепельные хлопья снега, падающего мне на глаза, рассматриваю игровую площадку.
Там никого и детский смех не звучит, потому что причин для радости слишком мало.
Понимаю, как ужасно звучат мои мысли, но эти дети обречены. Они живут без родительской любви и ласки, когда наиболее других нуждаются в заботе и уходе.
Любая спонсорская помощь – капля в северных морях. Им нужна поддержка и отдача всего себя, чтобы вырасти уверенными и побеждать препятствия враждебного мира.
Несмотря на всё, моей силы и воли не хватит, чтобы преодолеть эту фобию. Я сознательно никогда не пойду в детский дом, потому что мое сердце разорвется от криков – ты моя мама. Ты пришла меня забрать.
И я бы забрала их всех, но это невозможно. Дарить пустые надежды и обещания считаю слишком жестоким наказанием. Всё сводится к одному и тому же. Благими намерениями выстилают дорогу в ад.
Своих обещаний Север не нарушает. Ясно доходит, что мои пределы выносливости он изучил. Докопался до сути, куда и как ударить, чтобы я не смела ему противостоять.
Первый прилив потрясения сходит. Второй выносит из машины, прежде чем Тимур заебется ждать и волоком вынудит выйти.
В чём моя вина, понятия не имею. Огрызаюсь на опережение.
– Прогулка по памятным местам не задалась. Я, как и прежде не касалась того, что пытаешься навязать. Зачем мы здесь? – отбрасываю назад волосы и заплетаю в косу.
Чем угодно занимаю руки, лишь бы не тянуться к нему за мнимой поддержкой. Север вызывает лживые чувства, и они навязчиво препятствуют, пробиться настоящим. Я ищу в его крупной фигуре того, кто стал бы рядом стеной и отражал мои страхи. Мне его демоническая и звериная энергия необходима больше воздуха.
Наплывами дышу. Грубо говоря, держу нос по ветру и в дуновениях ловлю мощнейшие разряды. Катализаторы гонит в кровь, усиливая мои возможности.
Я рядом с ним закаленная сталь. Прочный стержень, врастает в позвоночник. Наслаждаюсь мгновением близости, хотя не должна.
Он ведь не только прибавляет в массу иммунных клеток для борьбы с паразитами, съедающими сомнениями изнутри. Он самый настоящий вирус, поражающий вплоть до мозга, до этого упокоенный в спячке, но ремиссия закончилась. Началось обострение. Он моя рана, которая никогда не заживет.
Тимур травма, которая не срастется и тревожить не перестанет.
Тимур болевая центровая точка.
Он выстрел в упор и колотое наживое. Нет от него обезболивающих. И антибиотиков нет. Чтобы снять воспаление. Минимизировать опухоль и перестать его чувствовать. Искать в нем же тот самый клин, какой вышибет из сердца.
Что не дано, то не дано. Мне это нести в себе. До фатального выдоха травиться. Привыкать. Но главное не показывать каких усилий прилагаю.
Он не спускает с меня глаз. Столкновение взглядов – это наш особый ритуал. Мы безмолвно сражаемся. Без слов обмениваемся тем, что невыносимо давит на грудь.
И я себе придумала мельком пролетевшую искру, так сильно похожую на обожание, ибо голос его опускает на землю, чтобы ударить жестокостью. Резкой хриплостью дать трещину и сбросить в кипящую магму.
Вопреки, вскидываю голову, награждая такой ответочкой на лице. Севера перестегивает и мускулы ведет, едва шипами выставляю наружу пренебрежение. Якобы ты кто такой вообще. Окстись! Я плавала. Я знаю глубину твоих мутных вод.
– О, да! А вот и королевская кобра пожаловала. Как же я по тебе скучал. А ты? Соври, Змея, и прям, блядь, обещаю поверить, – колючий смех и сатана бы вздрогнул, а я выстаиваю и не пячусь.
– Тогда не трать время. Я не буду пресмыкаться, чтобы тебе понравиться. Знаешь почему? Потому что ты отвратителен. Потому что конченный и мне нечего с тебя больше взять, – его руки без медлительности ложатся на мою шею ожерельем боли.
Да, уж. Тяжелое украшение до слез и так некстати ощущается драгоценным. Только не купишь ни за какие деньги. Меня отвлекают татуировки на кистях. Черный не самый любимый цвет, но актуален под настроение. Тимур не душит и не сжимает. Почти сразу натягивает за косу, чтобы я смотрела снизу -вверх.
