Текст книги "Останусь пеплом на губах... (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Машина останавливается, и мягкая подвеска лишь плавно покачивает салон, замедляя ход. Берусь за ручку до того, как автоматически её откроет блокировка.
Что-то неведомое и тревожное стекается в солнечное сплетение. Разговорчивый Сева и угрюмый боров, согласованно хлопают дверьми, потом минуту приглушённо переговариваются на улице. Я слышу их голоса, но не слышу, о чём идёт речь.
Всматриваюсь в тусклое пятно фонаря, ни черта не понимая. Внутренняя система безопасности трещит во мне неисправным боем. Адреналин подступает к горлу и до тошноты вяжет желудок. В тело будто подкожно вливают смесь тяжёлых металлов. Пальцы немеют. Сознание покрывает непроглядный туман паршивых преддверий, что новый рассвет станет для меня самым тёмным часом.
Дверь распахивается. Неоформленный силуэт коренастого Севы фоном идёт против наставленного на меня дула пистолета.
– Пойдём-ка, сладенькая, в апартаменты для утех. Надумаешь бежать, поясняю: приказа не портить твою красивую мордашку пулей у нас не было, – выстрел не прогремел, но он прозвучал в его голосе.
= 5 =
Эшафот и виселица показались бы мне невинным развлечением в парке аттракционов. Комната страхов вообще не котируется с тем, что мне предстоит испытать. Помню, как Герман отзывался о фетишах Проскурина и не каждой по силам морально пережить его сексуальные предпочтения.
Он зажрался и простой половой акт, пусть и с элементами изнасилования его не удовлетворит. Я примерно осведомлена, что меня ожидает, но не нагоняю жути раньше положенного срока. Нервы колючими канатами перетягивает все органы.
Иду, не оборачиваясь на шавок, сопровождающих меня шаг в шаг. Беготня от вооружённых отморозков бессмысленна. Сопротивление бесполезно. Только вымотаюсь больше физически и позволю поддаться обманчивым надеждам. Спасения нужно выискивать другими способами.
Широкая дорожка к двухэтажному домику вымощена мраморной плиткой. Статуи голых дев, обёрнутых в простыню, в страданиях раскинули свои руки, неприветливо намекая, скольких подобных мне было замучено до смерти в этом чистилище.
Много ходит разных слухов о тех, кто здесь побывал. Подтверждения им нет, но оснований верить достаточно, что невредимыми от Проскурина не уходят.
Меня под конвоем ведут к нему в логово. Место тайное и засекреченное. Лавицикий не прилетит меня спасать на крыльях большой ко мне любви. Доверие к нему рассыпалось прахом.
Он сильно изменился за последний год. Я его бесконечно раздражаю, моя маленькая дочка вызывает спорные чувства, хотя он отрицает это всякий раз, когда спрашиваю напрямую.
Может, я преувеличиваю и накручиваю себя. Но вероятней преуменьшаю и обманываю, чтобы не посыпаться эффектом домино, когда один лопнувший в ужасе мелкий капилляр потянет микровзрывами и остальные сосуды.
Кровь по всему телу гоняет на запредельной скорости. Набатом бьёт в голову и топит сердце. Оно, как не пытается выплыть и стучать равномерно, но в этом водовороте ему не спастись. Оно рвётся на лоскуты и не вывозит бешенный ритм.
Обстановка внутри особняка заставляет захлебнуться.
Куда я попала? Что меня ждёт?
Приходит очередь всему, из чего я состою, разлететься в лохмотья. Давлюсь потрясением, будто комком сырой глины. Слова застывают поперёк горла.
Помещение явно нежилое. Для «особенных» гостей, выбивших ставку на колесе фортуны под названием – форменное издевательство и принижение прав человека, оставаться человеком.
Неужели Проскурин не боится огласки?
Судя по всему, он филигранно умеет пресекать утечку.
Взгляд приклеивается к коллекции кожаных кнутов на стене. Шесть разных по цвету и размерам. Скручены и развешаны на крючки. Он ими не лошадей успокаивает.
Закусив до боли палец, застываю на месте, не рискуя ступить дальше. Старинная прялка. Широкая деревянная скамья – не вписываются в современный интерьер, но они есть.
Мир полон ублюдков и извращенцев. Я просто уверена, что всех «избранных», посетивших этот фолк-музей, выносят вперёд ногами.
– Проходи, сладенькая, не стесняйся. Нам наверх. В опочивальню, – гадёныш Сева продолжает осыпать меня двусмысленными приколами. Глазами, как у возбуждённой гиены, глумится над моей фигурой.
Я обнимаю себя за плечи, успокаивая внутренний тремор. Натаскавшись владеть эмоцией и не вываливать на всеобщее обозрение раздирающий меня страх, высокомерие лицом показываю чересчур. Маска холодной ненависти приклеилась прочно и не сходит, но я бледна. Я чувствую, как мёрзнут пальцы и на щеках нет ни грамма краски.
– Мирон Алексеевич ждёт свою машину, – охранник отправляет водителя. Сева выпячивает мясистую губу и заворачивает, крайне раздражительно в него вглядываясь.
– Ну, так съезди за ним, а я пока кое-кого разогрею. С неё не убудет, а Мирон не заметит, – без уточнения и усилия, омерзительней намёка не придумаешь.
Не совладав с собой, хлипко встряхиваюсь, оценив перспективу, что меня по кругу поимеют. В охраннике не наблюдаю интереса, он смотрит сквозь меня.
– Конечно, Сева, твой член никто не заметит, но достанешь его, и я буду первым, кто предупредит хозяина, что кукла порченная, – угрюмый выставляет запрет обезличено. В каком-то роде иммунитет до появления Проскурина.
Его пистолет поблёскивает в расстёгнутой кобуре на поясе. Я уверена сверх меры, что не успею глазом моргнуть, как он окажется у него в руках. Пуля вылетит и того резче.
– В последнее время ты до хуя много на себя берёшь, Дава. Но за то, что бережёшь мои яйца, я тебе это прощаю, – крутанув на пальцах брелок с ключами, у Севы нервы отражаются в дёрганой походке.
Он сваливает за хозяином. От второго опасность утрировано разлетается, как радиация, поражая мои клетки. Сжимая их. Вытягивая энергию и уничтожая.
– Слушай сюда и слушай внимательно. Альтернативы у тебя две. Выйти отсюда слегка потрепанной, но живой и вторая тебе понравится намного меньше, – неопределённо качает головой, буквально умирая со скуки, общаясь со мной.
– Ну, да. Первая меня приводит в восторг, – отсекаю треснутым голосом, прежде чем искривить уголки губ в подобие улыбки. Обречённой, но тем не менее.
– Вот и покажешь его Мирону. Не выебывайся и не перечь ему, тогда отделаешься легко. Непослушных он любит привязывать к дереву, пороть до мяса и оставлять на сутки, но больше пяти часов никто не продержался,
– Если хочешь помочь, закрой глаза и сделай вид, что не заметил, как я убежала, – конкретно на эмоциях полощет. Я его почти прошу. Взглядом умоляю, рухнув в чёрный вулкан и заживо свариваясь в кипящей смоле.
– И не надейся, мне ровно похуй, что с тобой будет. Я не получаю удовольствия, закапывая трупы в необозначенных местах лесного массива.
– Я всё поняла, а не боишься, что как только выберусь отсюда, обнародую секреты Мирона Проскурина? – мысли вслух, и они не требуют пояснений, что со мной станет в таком случае. Раздаюсь убитым выдохом, прикладывая ладонь ко лбу.
– На моей практике, таких дур было две. Их до сих пор не нашли. Нравилось девушкам гулять там, где ставят медвежьи капканы. Хочешь составить им компанию?
– Пожалуй, нет, – отзываюсь сломлено.
Надежда тает, как на морозе пар. Воздух вокруг меня становится тугим и плотным. С трудом сочится в лёгкие. Рёбра болят от долбёжки сердца.
Ощущения не из приятных, вроде тех, как под прессом сминает в стопку металл, предварительно раскурочив всё живое внутри меня тяжёлой кувалдой.
– Снимай обувь, садись за прялку, мотив для пения выбирай любой, но Мирону больше заходит, когда мычат колыбельную. По возможности держи закрытым рот. Сорвёшься и с тобой проделают всё то, что я описал.
= 6 =
От бурлящего в крови адреналина и головной боли, кромсающей череп по швам, я почти ничего чувствую. Меня перманентно вскрывает вспышками панических атак. Изначально, поставив босые ступни на педаль, для вращения колёс, приходит оцепенение. Возбуждённый нездоровой активностью мозг моментально генерирует массу всевозможных изуверств.
Веретено. Приводные струны, которые, возможно, в скором времени лягут мне на шею, подселяют целое скопище блядского ужаса. Доводят до трясучки. Я в собственном теле заперта. Оно превратилось в неподвижный свинец, но лихорадка ломает все кости.
Под покровом эпителия, покрытого холодным потом, варюсь в кислоте и разлагаюсь, смешиваясь в прогорклом дыму серы с кровавым восходом.
Нет никаких гарантий, что встречу утро с открытыми глазами, но я должна. Должна выстоять. Должна перетерпеть. Должна вернуться к своей доченьке.
Просто смаргиваю и проглатываю разбушевавшийся диссонанс.
Вдох краткий. Болезненный. Рваный.
Обжигает лёгкие, будто насильно толкаю в себя не кислород, а впрыскиваю ядовитые пары. Выдох сжимает грудную клетку и давит на сердце. Оно, как самоубийца, пытается покончить собой, вколачиваясь в рёбра снова, снова и снова. Тщетно пытается сорваться с привязи и вылететь на волю.
Как и я. Альтернативы для спасения от пыток не нахожу, кроме одной – подчиниться желаниям больного ублюдка. Пережить предстоящий кошмар, а потом антидепрессантами стирать из памяти.
Дава подготавливает убийственный антураж к явлению рогатого в созданную им преисподнюю. Зажигает чёрные свечи, расставляя их в огромном количестве на гипсовых выступах, украшающих стены. Гасит верхний свет, оставляя бордово-жёлтую мерцающую подсветку.
Я наобум мычу заунывный мотив, сквозь сжатые губы.
Держать закрытым рот. Молчать. Тогда всё обойдётся.
Блять! Невыносимо, но нужно.
– Мирон Алексеевич приехал. Распусти волосы и разложи их на плечи, – в голосе охранника звучит пустота.
Проходится безучастным. Бесчувственным взглядом по комнате, перепроверяя обстановку. Останавливая на мне глаза, пугает невыразительными, в цвет зелёного матового стекла радужками. Зрачок сужается, настойчиво фокусируясь и приказывая дополнительно, подчиниться и не бунтовать против чудовищных правил.
Я поднимаю руки, стягивая с высокого хвоста тугую резинку. Корни волос саднит от тяжести моей богатой шевелюры. По затылку короткими импульсами бежит колючая дрожь, пока растряхиваю пряди по спине. Бросаю несколько на плечи.
Дава удовлетворённо кивает, уверившись в моем послушании и благоразумии.
– Так держать, – ободряюще, однако до оскомин сухо рубит, – Ты очень красивая, но мне тебя не жаль, – досыпает поверху брезгливый налёт, становясь у двери в типичную стойку неодушевлённых секьюрити. Ладони кладёт крестом в области паха. Смотрит отстранённо и в одну точку на стене, якобы его перестаёт касаться уготованное зрелище.
Чёртовы бредни. Долбанный беспредел.
Загодя уговариваю себя пропускать мимо ушей отборные оскорбления от Проскурина. Их я наслушаюсь не мало, но воды чистой реки не замутятся, если из неё попьёт паршивая псина.
Доиграй, мать его, эту роль и тебя оставят в покое.
Не шелохнувшись, нагружаю связки нудным завываньем. Дверные створки клацают, ручка скрипит под нажатием пальцев. Не поворачивая головы, ощущаю, как мрак надо мной скапливается в безобразное облако. Голодным коршуном кидается клевать из меня выдержку.
Хочу орать. Хочу биться в истерике, хватая любые предметы, что попадутся под руку, и швырять, не жалея порванных сухожилий в Проскурина. Лишь бы он не приближался и не смел меня трогать. Не смел касаться склизкими щупальцами. Но этот синекольчатый осьминог уже отравил меня своим тетродотоксином. Парализовал дыхание, ноги и руки сковал параличом. Сердце, подлетев к горлу, там, и застывает. Ни упав, ни вздрагивая.
– У вас всё хорошо? – с пренебрежением обращается к охраннику.
– Да, Мирон Алексеевич, у нас всё готово, – информирует беспристрастно.
– Она тебе нравится, Дава? – подвох в вопросе с лёгкостью считывается. Горючая злоба выжигает мои вены, но я не поддаюсь всплеску. Уповаю на милость богов, покинувших и меня, и эту грешную землю.
– Нет, Мирон Алексеевич. На ваших кукол я не засматриваюсь. С ними позволено развлекаться только вам.
– Молодец, Давлат. Разрешаю поприсутствовать, а то моя гостья любит подкидывать сюрпризы. Заметишь что-то подозрительное, без промедления стреляй в её восхитительную головку.
– Хорошо.
Проскурин крадётся ко мне, с громким шорохом растирая ладони в предвкушении. Похотью от него смердит.
– Карина, Карина, Карина…Карина Мятеж. Я хочу максимально расслабиться и не думать, в какой момент ты воткнёшь острый предмет мне в глотку. Чем же тебе Герман не угодил? Ты всадила ему в грудь ножницы. За что? Насколько я помню, он был обходительным и не увлекался ничем плохим. На аукционах я его не видел. Подстилка за всё время у него была одна. Твоя мать, если не ошибаюсь. За что ты с ним так? Приревновала к трупу? – рассуждает риторически о том, о чём он понятия не имеет.
Я не убивала Стоцкого и не марала руки в его крови. Про ревность даже смешно слушать. Я ненавидела всей душой его и свою, почившую насильственной смертью, мать.
Осуждайте кто угодно, но я не изменю своего мнения, что оба они заслуженно обгорают в одном адском котле.
Стискиваю узкий конец веретена, мечтая оглушить им зарвавшегося Мирона и припустить, сверкая пятками из душной атмосферы, но по большому счёту, обманываюсь пустыми фантазиями.
Дава неустанно следит за моими движениями, чтобы мудак мог свободно кайфовать.
Буквально на секунду виснет гробовая тишина. Из звуков в ней только моё дыхание и громыхающий пульс. Возобновляю пение, продолжаю спектакль, чтобы не дать подсказку, что от страха схожу с ума.
Проскурин стоит за моей спиной пока, не трогая и в полуметре. А вот когда он подцепляет прядь волос и пропускает между пальцами, меня встряхивает будто на глубокой яме, посреди ровной трассы. Слишком живо представляю, как пробив лобовое, вылетаю на асфальт и разбиваюсь в кровь. Сознание покачивается, но я остаюсь на своём месте.
– Я заплатил за тебя два миллиарда Лавицкому. Он не уступал, но я не торговался, потому что ты роскошная и стоишь этих денег, – начинает издалека, словно донося маленькой девочке и уговаривая её взять конфетку из рук незнакомого дяди.
– Мне нужно за это поблагодарить? – искренне надеюсь, что мой тон не содержит язвительности, а полон подобострастия, которого в помине нет.
Есть тошнота. Кислый привкус на языке и омерзение, что приходится держать марку послушной игрушки, а не рвать ногтями его холеную рожу.
– Оставь себе благодарность, что нужно, я, итак, возьму, – лениво и вязко отзывается.
Сразу дохожу, что он готовит для меня нечто гадкое. По голому плечу скользят гладкие твёрдые шарики, по размерам напоминают крупный жемчуг. Свожу глаза на вызывающий беспокойство, предмет.
Ободок усыпан розовыми жемчужинами. Редкий оттенок и сорт. Он мне знаком и называется Абалон. Большая розовая жемчужина стоит больше, чем себе можно представить, а здесь наклеено с десяток. На краях мягкого ободка висят длинные белые ленты.
Проскурин нарочно опоясывает им мою шею. Затягивает не сильно, но постепенно узел крепчает. Задыхаюсь. В уши бьют потоки дурной крови. Ошалевшей и горячей.
– Красивая вещичка. Дорогая, – шепчет гнусно мне над ухом, – После того, как я закончу. Тебя в ней закапают, Карина Мятеж.
= 7 =
Красные пятна под веками приобретают чернильный оттенок. Воздуха не хватает под сжатием лент на горле. Задыхаюсь, роняя веру на дно. Это начало конца. До утра мне не дожить. Кровь уже прекращает течь в положенных руслах. Скапливается в солнечном сплетении.
– Нет-нет, красавица моя, умирать тебе рано. Мне так нравится твоё послушание, но надолго ли его хватит. Даже если ты затаилась – это ничего не значит. Из таких сучек гонор выбивают хлыстом. Я слышу все твои мысли, Каро, – Проскурин торжествует, прекращая меня душить.
Растираю горло ладонью. Сглатываю постепенно. Желаю мрази захлебнуться в своей слюне, капающей мне плечи. Он ещё не знает, насколько крепка моя сталь. Уж точно не по зубам таким, как он.
Сейчас я впервые выписываю своей матери благодарность. Она избавила меня от детских иллюзий и розовых соплёй. Искать сострадание в эгоистах, которые носятся со своими пороками. Ублажают их и возводят на трон.
Я здраво смотрю на реалии. Проскурина прёт от жести. Его заводит боль и стенания, отражённые в зрачках купленных им кукол.
Богом себя возомнил. Всемогущим.
Я хоть боюсь встретиться с ним глазами и поймать волну загнанной в тупик жертвы, но оборачиваю лицо, приклеив на губы чистую фальшь в широкой улыбке.
– Что же там? В моих мыслях? – выставляю вперёд подбородок, прикрываясь ресницами.
Озлобленный вепрь нависает надо мной. Шарит по доступным участкам тела мутными от вожделения глазами. Раздувая ноздри, втягивает запахи моих эмоций. Яремная вена на его шее дрыгается под толстой шкурой, а на виске выступает испарина.
Проскурин себя сдерживает, растягивая садистское удовольствие, и ему, это стоит немалых трудов.
Его я вижу насквозь. Без ширмы и непонятных прелюдий. У Мирона зудит под ширинкой от фантазий, что я в его власти. Подчиняюсь его воле, раскинувшись ковриком, и он вытирает о меня ноги, доказывая своё преимущество.
– Ты сильная и злая, но я в порошок сотру твою независимость. Прогну под себя так, как ты никогда не прогибалась. Есть возражения? – давит на скулы, сверкая истинным безумством и одержимостью цели, меня переломать по суставам. Выдавить из-под тонкой оболочки мой характер и растоптать. Вот что его задевает и не даёт покоя. Хочет вытянуть из меня агрессию и наказать за неё.
– Возражения и благодарность я оставлю при себе, – кривлю уголок губы не нарочно. Лицевые мускулы ведёт спазмом от усилий, сохранять на лице маску.
Я обязательно выскажу, что меня не устраивает, плюнув тебе в оскотинившуюся физиономию. Дикие звери поступают гуманней, вскрывая глотку и не мучая свою добычу часами.
– Сука! Я бы тебя порвал прямо сейчас, но в таком случае ты быстро придёшь в негодность. Мало в этом удовольствия. Слишком мало, – гримасничает, катая язык под щекой, – Дава, сними-ка мне кошку девятихвостку, – поддевая охранника просьбой, указывает в две плети на стене.
Чёрная кожа с размноженными хвостами и железной рукоятью. Другая в красно – золотом плетении. Обе нагоняют своим видом жути.
Быть избитой кнутами прямо здесь – пугает и обескураживает. Я полагала потянуть время, но внутренне чутьё шепчет: Проскурин пока что разогревается и не дошёл до кондиции – вырывать куски моей плоти металлическими крючками на концах изуверского приспособления.
Он укладывает ободок мне на голову, тщательно подбирая разбросанные по плечам волосы. Умелыми и уверенными движениями заплетает в косу, вправляя белые ленты между прядями. У Мирона две дочери десяти и тринадцати лет. Отвратно думать, что эти руки касались детских головок после того, как…
Мрак ведь.
Вести себя так. Творить такое, потом приходить в дом к своим детям как ни в чём не бывало. Оставить за порогом чёрную часть души, чтобы потом снова её натянуть и окунуться в безобразную личину ночи.
– Какую из них подать? Мягкую кожу или перейдёте сразу… – спрашивает Давлат. Проскурин его перебивает.
– Каро у нас девочка опытная. Снимай чёрную, Дава, – затягивает на косе узел и перебрасывает слева, одновременно расстёгивая на мне платье и обнажая верх.
Пробую выстоять на ошмётках рационализма. Мозг уже перестаёт воспринимать действительность, как действительность, подталкивая к тому, что вижу дурной сон. Сто́ит поднять тяжёлые веки и всё это исчезнет.
Я не связана по рукам и ногам, но выхода нет. Пока их двое, а я одна. Охранник вооружён и подкован в стрельбе. Я замечаю на предплечье татуировку. Очень похожую на те, которыми украшают себя бывшие военные из весьма серьёзных подразделений. Знак определённого мастерства и качества, но носитель продал и себя, и честь, подавшись в подручные ужасному чудовищу.
Легче было воображать, что бутафория на стене не причинит вреда. Её используют для запугивания, но не для кромсания тел в кровавую массу.
Выдыхаю постепенно, придерживая платье на груди, как защиту от паучьего взгляда Проскурина, но он увлечён, рассматривая мою уязвимую спину. Лопатки обдаёт морозным холодом.
Пальцы его сухие и шершавые очерчивают позвоночник. Напряжение трещит, как будто между костей втыкают острые спицы. При этом, я умудряюсь, сохранять нейтралитет.
– Поднимись, – командует, но не дожидаясь действий, дёргает под локоть, поднимая меня на ноги, – И прекрати строить из себя обиженную фиалку. Тебе не впервой предлагать себя. Показывай сиськи, шлюшка. Мы ведь для этого собрались. Оценить твои прелести, – наращивает громкость, после расходится лающим смехом.
Чего он от меня ожидает? Что стану дефилировать топлес перед ним и угрюмым громилой.
Фантастическая мразь.
Стерпев и этот выпад, стискиваю ткань на груди. Комкаю её как оберег и не желаю расставаться. Просто решаю для себя. Раз уж мне уготована смерть, то пусть с достоинством.
Попробует раздеть – вцеплюсь ему зубами в глотку. Определённый риск, но без него мне уже ничего не светит. Меня НЕ ВЫПУСТЯТ на свободу. Это предрешено заранее больными мозгами ублюдка.
Кому придёт конец – это мы ещё посмотрим. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним.
Сердце испуганно трепещет, теряя все ориентиры стабильности. Пульс косит на убыль. Дрожу совсем не от холода. Меня подколачивает мыслями, что игра ва-банк окажется фатальным выбросом смелости.
Пуля летит малое количество секунд. У меня есть миг, но не воспользоваться им было бы глупо.
– Некоторые мужчины прикрывают насилием собственную несостоятельность, – ни грамма ехидства не вкладываю, высказываясь с удручающим сочувствием к вероятному половому бессилию Проскурина. Читая между строк его угрозы, он мог трахнуть меня, но устраивает тщеславные никчёмные ритуалы, это должно о чём-то говорить. Возможно, я ошибаюсь.
– Заткнись! – рявкает Мирон, ломая голос на высокой ноте, – Ты пока дышишь, потому что я позволяю!
Устрашающие ожидания сгинули, пришло нездоровое смирение перед неизбежностью.
Подхожу к, застывшему каменным столбом, охраннику. Его предупреждение не помогло, потому что было пустышкой и заставило бродить среди призрачных надежд.
Я научена опытом с Германом. Научена тому, что держать когти наготове никогда не помешает.
– Твой цепной пёс с пистолетом меня пугает намного больше. Его я боюсь, а тебя нет, – дико боязно, что устроенный мной фарс рассыпется, не возымев эффекта.
Мне нужно устранить, хотя бы одного. Мирона не обманешь, но попытаться можно. Собственно, ничего иного мне не остаётся. Плеть оставляет мне мало шансов. Нужно избирательно подходить и вымерять каждую букву.
– Выйди, Дава! – кому как, но мне слышится лязг. Словно незримые наручники падают с моих запястий. Крохотный шажок сделан.
– Мирон Алексеевич, я бы не…
– Выйди! Выйди! Вон пошёл! – ревёт Проскурин, брызгая бешеной слюной.
Сумбурно пропускаю дыхание внутрь. Как через пористую плёнку и взахлёб. Пальцы рук до ломоты сводит тягучими минутами, пока за Давлатом закрывается дверь. Заметавшись, не успеваю ничего взять и обороняться.
Мирон слишком быстро возникает в пределах досягаемости. Почти молниеносно хлещет наотмашь по лицу, разбивая мне губы в кровь. Кислый металлический привкус попадает на рецепторы, явно доказывая, что мой инстинкт самосохранения отключился.
Следующим актом идёт принижение. Намотав косу на кулак, ублюдок валит меня на четвереньки, едва не снимая скальп, тащит к напольному зеркалу.
Прикрываюсь, режа осколками кисти и руки до локтя, но хотя бы лицо остаётся целым. Уже после осознаю, что зеркало было разбито моей головой.
Падаю на пол, накалывая беззащитное тело на куски зеркала. Они под кожу лезут. Везде кровь. Перед глазами. В глазах. На лакированной обуви Проскурина остаются алые разводы, когда мыски его ботинок врезаются мне в живот. Физической боли немерено. Я невольно скулю, как повреждённое агонией животное.
– Сука, блядь, ехидная. Ты этого хотела, – выкрикивает, нанося беспощадные удары.
Порывается расцепить мои пальцы, намертво прижатые к вискам. Локтями защищаю грудную клетку от переломов. Полубезумная муть, как анестетик внутривенно.
Потерявшись в болевых приливах, перестаю что-то чувствовать, а вскоре и прекращаю шевелиться. Как будто в коконе, после посыпавшегося града ушибов.
Нервные окончания не реагируют. Их даже не жжёт.
Просто ничего. Одеревенение. Оцепенение. Нестерпимая сухость во рту. Язык липнет к небу. Сердце, закатившись в пульсирующую пустоту, вообще, не подает признаков своего существования.
Вопли Проскурина и мат, доносится отдалённо. Я не разбираю грязь, которая из него льется.
Лежу и не встряхиваюсь, получая хлопки по лицу.
– Вставай, дрянь. Поднимайся и иди в ванну, так легко ты не отделаешься. Ты думаешь, уже видела ад. Ад я тебе устрою совсем скоро, – с тяжёлой отдышкой, едва ли не истерично, надеется до меня достучаться и запугать ещё больше.
Он очень сильно ошибается. В аду я чувствую себя как дома.
= 8 =
Минуты ожидания каторги становятся как те, которые находятся на часах в механизме на поясах смертников, напичканных взрывчаткой. Я всю себя ощущаю, будто набитой по самое горло тротилом и выжидаю в мучениях, когда же он рванёт.
Сапёр из меня не ахти какой. Я вроде тех дальтоников не различаю красный и зелёный цвета, а потому перерезать нужный провод и обезвредить обстановку видится чем-то несбыточным и фантазийным.
Я ошибусь. Уже ошиблась и совершила глупость, ступив не на ту тропу. Мотнуло на вираже и вынесло в глубокую колею. В ней топь и грязи по колено. Засасывает, как в болото.
Я не понимаю, что мне дальше делать.
Куда бежать?
Как выкарабкиваться, когда всё тело пропускает струи нефильтрованной болезненной ломки. Я избита так, что на мне места живого нет.
Кости вроде не сломаны. Шевелюсь со скрипом. Дышу словно под стеклом, и кислород стремительно заканчивается. Реже стараюсь вдыхать, не напрягая мышцы пресса.
Проскурин закинул меня в просторную ванну. Молча, с пренебрежением, наградив парой реплик, но нет в них разрушительного свойства.
Сокрушающий эффект несут мои же мысли. Мне не дано покинуть ловушку. Я не увижу свою доченьку. Не найду Ваньку.
Они потеряны для меня, но страшит не это. Страшит другое: кроме меня нет никого, кто бы о них позаботился. Разит критическим припадком ужаса.
Стены в комнате обложены чёрным мрамором с серыми прожилками.
Усугубляют впечатление, что нахожусь в крематории, полыхаю в огне до тех пор, пока не превращаюсь в пепел.
Но мне нельзя сдаваться. Нельзя раскисать и проявлять слабость.
За дверью слышен скрип подошв, после раздаётся сухой кашель, но звук удаляется по мере того, как Проскурин уходит в соседнюю комнату.
Сторожить меня, по сути, незачем. На окнах решётки и ручки с замком. Спальни заперты. Закуток, где находится уборная – глухой тупик. Выход из него в одном направлении, через гостиную, где меня поджидает, разверзнув свою огненную пасть, сама беспросветная бездна отчаяния.
Превозмогая собственное тело, скрученное цепями жутких спазмов, разящих приливами острых конвульсий внутренности, встаю на ноги. Желудок в комок. Калёные копья по всем болевым точкам и нервным узлам.
Слишком остро.
За гранью того, что возможно терпеть простому смертному, не обладающему даром к мгновенной регенерации. Клетки валом рвутся. Лопаются, обдавая жгучими кровавыми брызгами. Я истекаю внутри алым сиропом. Его предварительно вскипятили, поэтому надо понимать, что ошпаривает до тошноты.
Надежда умирает последней, ведь так?
Шутка не более.
Моя надежда отпускает руку и говорит: прощай. На чистом энтузиазме и веря в себя, крохотными шагами, подхожу к раковине. Пальцы трясутся. На лбу выступает холодная испарина.
Открываю шкафчик. Ищу блистеры обезболивающих. На крайний случай сойдёт аспирин, но лучше анальгетик или спазмолитик.
Нас бьют, мы летаем.
Неуместная мудрость, когда это означает полёт головой вниз. С обрыва, на твёрдые камни.
Голова по ощущениям уже должна расколоться, но каким-то чудом этого не случается.
Таблетку я нахожу. Что-то на французском на ней написано, но я пила такие в Леви. Лавиций закупался, а его периодами мучают боли неясного характера. Не ест, не спит, глотая горстями капсулы, но перед этим нечто странное его накрывает.
Неконтролируемые, агрессивные срывы, когда Арсений крушит мебель, колотит посуду и орёт по пустякам. Его бесит в эти моменты даже косой взгляд.
А как ещё реагировать на поведение буйно помешанного?
Я немного не из тех, кто проявляет снисхождение, когда на мне успокаивают нервы.
На полках, кроме кучи кремов и лосьонов, нет ни бритв, ни опасных лезвий. Зубные щётки, мыло ручной работы, но это всё бесполезно для самообороны. Из тяжёлого, только мой мыслительный процесс, больше смахивающий на жернова, перетирающие мозги в сухую крошку.
Сидеть в ванной до посинения. Ну так, амбалы вынесут дверь. В чём проблема. Никакой.
Запиваю таблетку водой из-под крана, набрав её в ладони. Смачиваю полотенце и держу на разбитой губе, останавливая кровотечение. Порезы омываю, сама не знаю зачем, но так легче дожидаться, когда же подействует препарат.
Я, скорее всего, сильно приложилась о зеркало и выбила свой разум до безумства. Как объяснить, что против воли шепчу заклятие призыва своего верховного демона. Бесы внутри меня куда уж меньше рангом.
– Помоги мне, Север, помоги…Я не справляюсь без тебя. Ты обещал мне, что всё будет хорошо. Ты говорил, что любишь. Где твоя любовь, когда она так нужна. Если на меня тебе плевать, не бросай нашу дочку. Она твоя, Тимур, твоя…Север, блядь, за что мне всё это, – само отчаяние стягивает горло хрипом, но он не отзывается.
Не приходит.
Под веками стоит. Мрачный фантом. Молчаливый призрак. Татуировки на его теле помню наизусть. Взгляд его острее тонких лезвий, тех, что выбиты чёрными рисунками на висках. Прямой намёк, что ему вскрыли череп и изъяли сострадание. Одержимость мной была поддельной.
Он не придёт.
Он взял всё, что ему было нужно. Зачем ему пустой и треснувший сосуд, в котором жизнь едва-едва теплится. Ни тепла, ни страсти. Эмоции на самом дне.
– Север…Север…я всё ещё твоя. Душой и телом. Забирай, но помоги, – рубит агонией, и я не соображаю, о чём прошу и что предлагаю.
Кому? Тому, кто слеп и глух к твоим мольбам.
– Ублюдок безразличный. Всё из-за тебя…Ты виноват. Ты меня бросил. Ты убил. Ты! Понравилось, да?! Понравилось?! Псих! Мудак! – зажимаю рот ладонью, чтобы не сорваться на крик.
Ухмылка его наглая и хриплое, посаженное: Змея. Моя Каринка. В глаза смотри.
Смотрю в него или отрешённо в пространство.
Чёрт!
Я с ума сошла.
Выдыхаю, кажется, с углекислым газом из моих лёгких вытекает боль. Тело якобы гипсом покрывается и стынет.
Сколько должно пройти времени, чтобы собрать из осколков целое. Чтобы края срослись, и имитация швов дала уверенность, что по новой не разорвёшься на части.
