Текст книги "Останусь пеплом на губах... (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
Штрихует ключицу, вылизывая тщательно в три параллельных линии. Снимает поверхностную броню и лишь чувствительность. Сплошное. Потребительское, голодное желание управляет мной.
Цепляюсь за подбородок своего алчного ночного демона, отрывая от своей кожи его рот. Складываемся гармонично глаза в глаза. В жесте, который правдивей всего рассказывает о чувствах. На словах мы друг друга раним, а телам безразлично. Обуревающая тяга вынуждает растворяться.
Ни с кем и никогда. Ни с кем.
Пытаюсь разглядеть красный пылающий нимб, над его головой. И мне мешают слезы. Удовольствие и неприкрытый восторг, льются из глаз. Переливаются в скупых полосах света.
Моя фантазия, пустившаяся в свободное течение, награждает Севера лучшим другом девушек. Над концами его волос, сияют бриллианты.
Какая чушь, искать золото, там, где нефть хлещет гейзером, отравляя все живое токсичным химикатом.
Но я улыбаюсь. Гортанно смеюсь, перекрывая неуместное веселье, бесстыже высовываю язык. Дотягиваюсь ко рту и пробираюсь внутрь. Юркой гадюкой проникаю, с принципиальным намерением нанести повреждение первой. Шоковый вкус горчит сигаретами и сладковато пряной смазкой, раскрывается, как потайной ингредиент приправы к основному блюду.
Север сполна насладился и запутал.
Я потерялась в измерении, где шаг – промозглый холод, следующий обжигающая жара. Себя не помню. Его не понимаю.
– Не увлекайся. Я всего лишь отрабатываю за услугу. И только, – выставляю оборону для себя.
Чтобы не проникал. Не рушил, не вводил в заблуждение близостью. Чтобы выставить определенность добровольному принуждению и причины моего здесь пребывания.
Так проще.
Стать, но не притвориться той, кем неоднократно Тимур называл.
Потом отпустит, когда поймет, что ничего лучше не предложу.
– Зря дразнишь, Змея. Суку ебут по сучьи, – отвешивает предупреждение.
– Ты знал с кем связываешься. Со шлюхой, – я не скрываю страсти. Это ведь совсем не злость. Для Тимура надеваю маску, а себя внутри отпускаю.
Царапаю его пресс, пропуская руку между телами, слитыми идеально ровно по всем выпуклостям и изгибам. Соскребаю под ногти черный граффит с рисунка Шивы. Так дико врезаюсь пальцами, словно наметилась счесать корону с божества.
– Так и нарываешься показать, как трахают шлюх, – Север сипло хрипит, слетев тоном до мук и агонии.
Обхватываю член, ощущая буйные вибрации на рельефе вспухших сосудов. Ладонь вспыхивает, обжигаясь прикосновением. Спустив резинку на штанах, познаю тяжесть налитой плоти.
– До меня ты трахал дешевых шлюх, а я покажу как трахают дорогих, – зажимаю стояк. Поступательно двигаю, высекая из груди Севера воздушный ураган.
Меня этими шквалистыми порывами также уносит в небытие. Азартно вкушаю власть, прямо, а ни образно придерживая Тимура за яйца.
– В чем разница,Дорогая,– обличительно рявкнув, прихватывает за горло.
– В цене, – задыхаюсь в чувственности сжатия.
Кислород перекрыли. Осязание и обоняние обостряются, запечатав запах Севера внутри моих легких. Красное полотно с вкраплениями черных вспышек, уничтожает зрение. Мне доступно полное единение с восприятием. Север, расположившись на мне сверху, грузом тянет ко дну.
Я передергиваю крайнюю плоть, толкая инертно в промежность. Ударяю по складкам, а упругий конец контактирует с натертым клитором.
С придыханием выбиваю поверженный стон, сочтя за изуверство пытку, устроенную самой себе. Вопреки, но не во благо.
– Твоя цена и правда неподъемная. Я если что по бартеру за каждый секс с тобой кровью расплачиваюсь, а душа в залоге. Догадайся у кого, – Север зол и возбужден одинаково сильно.
Его относительно терпеливый настрой, как флюгер разворачивает к арктическим циклонам. Томный зной моментально охладевает, обжигая морозной оторопью.
Я заигралась позабыв, что, повернувшись спиной Тимур покажет и другое свое лицо. Дьявольские глазницы Веселого Роджера, в противовес Шиве отбирают всякую надежду на жалость и нежность, коей не больно балуют.
Сексуальный. Резкий. Безумный.
Толчок. И я вскрикиваю.
В спешке. Глубоко.
Север всего-то утапливает корпус, загоняя член вместе с моей рукой. Не успеваю отдернуть, как -то попутав, что мне делать. Ведусь омороченная хриплыми басами и нет, чтобы сместить пальцы, вставляю их, утраивая размер вторжения. Влагалище сопротивляется критичному, болезненному растяжению. По случайной иронии, до шлюхи я физически недотягиваю. Принимаю гораздо больше, чем выдерживаю.
Вынимаю ладонь, спрессовавшуюся во влаге. Обхватываю лицо Тимура. Челюсть, выточенную из грубого камня, пачкаю тем скользким сиропом, который мое своенравное лоно щедро цедит, несмотря на раздрай. Творится какое -то сумасшествие.
Прикрываю глаза, мотаю головой. Мечусь по постели, шепча колыбельные, чтобы погрузить разбуженного зверя в спячку, и он не причинил вреда.
– Север…Тимур…не так…не надо, – сбиваюсь, задыхаюсь.
Плаваю по постели, как будто матрас сменили на бушующие волны. Струями липкой пены обдает кожу. Тимур трахает. Тимур меня трахает и не слышит просьбы, чуть замедлиться. Трудно выносимая тяжесть копится, нагревается внизу живота.
Я вцепляюсь в его скулы намертво. Так что не оторвать. Хаотичными поцелуями обсыпаю суровые заостренные скулы. Попытки достучатся тщетны. Почти сдаюсь. Почти повержено, принимаю броски члена.
Желание самовоспламениться замещает все основные инстинкты выживания. Мы неделимы сейчас и это не продлится вечность. Эрекция наполняет, а я встряхиваюсь в такте грубого соития. Подушек безопасности нет. Насильно вынуждаю организм замедлиться и впитывать такое удовольствие. Подвисаю на ритмичных действиях Тимура.
Он надо мной раскачивается, ударяя искрами и электричеством, как колонна под высоковольтным напряжением. Энергия от него похожая летит. Принимаю всё что дает. Отдаю всё что забирает. Выкачиваю жизненную силу из этого единственного доступного источника. Через запах и его жар.
Уже слажено подкидываю бедра. Не отпускаю даже на краткий промежуток, когда вытаскивает член, чтобы немедля поразить.
Вырываю себе нутро мучительными стонами. Но там и так все искорёжено донельзя.
Прижимаюсь ртом к его щекам, одержимо вдыхая горячего Севера. Ладонями неустанно трогаю шею, плечи, попав в этой неразберихе моих взбалмошных касаний на затылок. Втискиваю его лицо, чтобы лоб в лоб сойтись и дышать густым паром нашего стихийного секса.
Тимур угрожал уничтожить. Обещал голыми руками порвать на осколки.
Он груб и пичкая собой, стирая членом до ожогов разрывает дико-сладкой болью. Дико трахая. Грязно совокупляя, доставляет невыразимое …Мои приторные возгласы и требования продолжать, отражаются от стен. В рамках комнаты позволяю себе ненасытно восторгаться сокращениями тугих стенок на его стволе.
Кончаю как последняя безбожница, выгнувшись и закинув ноги на поясницу Тимура. Он все еще во мне. Все еще вбивает похоть в патовом количестве, но я слышу крайнее напряжение. Чувствую внутри удар струи порочного семени. Плавное и неохотное высвобождение, затем между ног скатываются вязкие капли.
Тогда выдыхаю, но из объятий Тимура не выпускаю.
Пусть думает, что никак не отойду, а мне он нужен как никто другой.
Здесь. Сейчас. До слез.
= 33 =
Просыпаюсь на час раньше своего прекрасного змеиного семейства. Неожиданно и нетипично чувствую, что выспался вполне сносно. Каринка посреди ночи маленькую на большую кровать в нашей спальне утащила.
Мне там место не нашлось. До четырех утра скручивал детскую люльку, потом отрубился на диване.
Завтракаю сигаретами и кофе на балконе. Дверь плотно заперта, но, когда возвращаюсь внутрь, по запаху слышу, как насмолил табаком. Тут или как в старые добрые в подъезд носиться курить. Бросать не кстати в происходящем пиздоблядстве.
Фантазиями не тешусь. Каринка своим гонором мертвого угробит. Мы вместе и ебемся, но, к огорчению, не душа в душу.
Твоя моя не понимать.
Путает основательно наличие черных дыр и белых пятен. Я знаю, что Лавицкий к Змее привязан. Разумно прикинуть, что до моей отсидки, она банально сделала ставку метнуться в сторону надежного сытого существования.
Не доверилась мне, но, блядь, как объяснить ебаное чувство, что нас обоих раскидало по сумеречным зонам. И понятно, вроде. И не складывается в общую картину.
Я оставил Макса присматривать за Ванькой. Карина исчезла, оставив после себя фотографию на телефоне. Аналогичную тем, которые сопровождали убийства. Обескровленные губы. На шее красный бант. Визитная карточка игрищ Лавицкого, но до последнего теплилась уверенность, что баб душил мой родной папаша. Герман, мать его, Стоцкий.
Чтоб ему мрази и на том свете покоя не было. Сдох, ведь, а наследие продолжает пиздецом крыть.
Макса убили. Грязно и тошно, осознаю, как он защищал Ваньку, но что шестнадцатилетний подросток сделает против головорезов. По заключению экспертизы. А я его читал совсем недавно. Смерть у Макса не была легкой. Все кости переломали, запинали в месиво, после порезали горло и бросили в подворотне умирать. Снимки с места убийства прилагались. Расследование так и торчит глухарем, потому что нахер не сдалось ментам суетиться за пацана.
Я пока тоже в режиме инкогнито болтаюсь. Из тюрьмы удалось выбраться, но там Давлат посодействовал. Одним уркой меньше, одним больше. Кто их считает. Статьи на всех висят такие, что ни на хуй. Ни одна исповедь не примет, а скверна схлопнется в ужасе. Маньяки, извращенцы, педофилы и тд. Пришлось принести в жертву одного, взамен моей свободы. подкинуть вертухаям левый труп и занять его место в катафалке.
Бояться нужно живых, а эти уже ничего сделают.
Сменить документы, только по ним, я уже под своим именем числюсь, поменяв даты рождения и место жительства. В Лондон, при такой рокировке, путь отрезан. Двойное гражданство аннулировано, поэтому прижав жопу, остаемся на гребаной родине, разгребая дерьмо.
Квартиру нам посмертно бывший мой босс подогнал. Странный был человек. Всю жизнь в котлах криминала варился, а семейные ценности блюл, как нечто неприкасаемое. Нас Вавиловым наставлял идти тем же путем. Дамир со своей Евой этажом выше вьют гнездо.
Непонятная и незнакомая мне среда обитания. Позиционирую себя хищником. Зверю в клетке должно быть тесно. Затишье в атмосфере сродни низкому старту. Жду выстрел чтобы сорваться, но получаю дробью по всем органам, застряв на пороге комнаты.
Я, сука, как зеленое растение, прорастаю в пол. Не решаясь войти и побеспокоить шагами, хотя тянет. Жилы хуевым креном накручивает. Воздух вышибает ебейшей подставой, подменой и много чем без определения.
Каринка уже проснулась. Под самые плечи замоталась в простыню, но бешенным эротизмом, пиздец, оглушает. И это не секс, а ебля могучего состава за ребрами. Плавает по грудине тепло. Я не я, и признаюсь, что свыкаюсь легко.
Легко принимаю на грудь эти две гири, тянущие разбираться в себе и чего хочу.
А я хочу не смешивать гнилье с конфетами. Каринка с дочкой у меня на сладкое. Ярость пока не резон впускать в это тихое, пиздатое утро.
Виталия куковала добрую половину ночи, теперь отсыпается. Смотреть как она раскинулась на подстеленной пеленке. Ладошки мизерные сжаты в кулачки, лежат над головой. Надеюсь, когда подрастет ноги у нее, выровняются. Пока что пухлые и…как -то непонятно, каким этот невинный сверток вырастет, но чувства из меня вытягивает, как и мать. Ядерные. Взрывные. Необъятные. Как бы эту громадину не обхватишь руками и в себе выдерживаю так, что хуй знает, как терплю.
Змея элегантно потягивается, привлекает одичало-настырное зрение к себе. Истуканом топчусь на черте и не заступаю за линию. Присматриваюсь, действуя по принципу, не баламутить конфликт.
Но это пока…
Пока она на своей территории.
Вторгается на мою, едва застряв в проходе. Не отхожу и не пропускаю, втискивая в дверной косяк. Вместо пожелания наидобрейшего, травлюсь шквалом разогретых женских феромонов.
– Что тебе приготовить? – глаза Карина держит опущенными в пол.
Такая скромность мне заходит, когда не гонит и не дерзит, невыносимо сладкая. Трогательная, что ли. Сгрести б её в охапку. Приподнять над головой, но завизжит же, как пить дать. Глотка слипается. Веки тяжелые, поглядываю исподтишка. Раз про еду спросила, значит голод скрыть не удалось.
– Себя, – выталкиваю шепотом, уподобляясь белому шуму.
О блюде с золотой каймой не упоминаю. Достаточно и глаз. Пожираю Каринку осмотром. И наслаждаюсь, хули стесняться. Пока она мила и приветлива, глодаю зрительно этот завернутый в простыню презент.
Змея извивается, порываясь от меня отделаться. Предоставляю фору, выделив сантиметром пять пространства и навскидку минут семь. Она порхает в ванную, но и тут провоцирует нахлест порочного адреналина. Покачивая аппетитным бедрами, шлет приглашение.
Преследовать. Догонять. Настигать.
Добыча моя не смотрится запуганной или застигнутой врасплох.
Подбираюсь сзади, толкая упереться в раковину. Застыть в потрясении на нашем отражении в зеркале.
– Змея, моя, – хриплю ей в шею, совсем съехав с катушек.
Откидываю распущенные волосы на одно плечо. В другое всасываюсь, целуя крошки родинок. Их если соединить, то сложатся в пятиконечную звезду, но задирая подол её мантии, не углубляюсь в символическое.
Не отрываясь от её взгляда, зовущего меня, как маяк, заебываюсь выпутывать из-под слоев ткани бесконечно длинные ноги. Срываю к ебеням этот мешок и наступает очередь конкретизировано рухнуть. У Карины над лопаткой татуировка. Раньше не было. Я ж её всю, блядь, смаковал и ни за что не упустил такое явное. С отсылкой к привязанности.
Сердце в крутом сальто гонит кровь. Когда присматриваюсь, восстанавливая фокус. Читаю транскрипцию, но это не настолько растормаживает, как рисунок, копирующий в точности, но гораздо меньшего размера тех, которые я набивал себе.
Рыпаюсь развернуть и стребовать объяснение.
– Я это сделала по дурости, – вцепившись в раковину, Каринка потеряно торопится обогнать ход моих, летящих озарений.
– Лучшего признания не придумаешь, – в мягкой форме преподношу забористый коктейль, ударивший ни чем иным как восхищением в голову.
– Это не…, – пытается перебивать.
– Это да. Ты под меня себя клеймила, – перебиваю четко, прикладываясь носом к макушке.
Скрепляю обручем под грудью, с приоритетом восстановиться. Она меня слабо говоря убила. В хорошем смысле разнесла. Ненавидя такие рисунки на свое тело, не переносят. Пусть я и медленный газ, но оборачиваюсь в шелковое тепло, прекращая заниматься самоистязанием.
Пробирается в меня Змея, скручивается в пушистым комком в нутро. Вибрирует неистовой силой, отбирая пространство. И не чувствую себя, только её всеми клетками потребляю.
– Тимур, мне больно, – Карина морщится.
Роняю воспаленный взгляд на стекло и наше отражение. Змея моя, блять, не телом обнажена, маску стервы снесло. В моих руках поломанная девчонка, потерявшаяся во всем, включая свои желания.
Ебаный стыд, как мясо вырывает. Как её трахать-то в таком изнеможении?
Осаживаю себя. На остаточных волевых, отрываюсь и заглушаю манию. Каринка не подстилка. Определенно сучка. Крутит вдоль и поперек, но это не мы такие – жизнь такая, что не продышаться через смердящий тлен.
Нахуяриваю пятерней волосы. Лопатки кидаю к стене, в поисках охлаждения. Я закипаю, раскаляюсь. Исхожу паром, поэтому понятно отчего сушняк дерет слизистые.
– У Лавицкого есть недвижимость? Дом, квартира, что угодно. О чем он не распространяется. Держит в строжайшем секрете от посторонних, – загоняю Карину в тупик вопросом и тем, что голос у меня хрустит, на скорости переключения от эмоций в дело.
По бумагам я его все движимое и недвижимое прошерстил. Сам он ни в какие злачные тайники не наведывается. С Давлатом поочередно нарушку ему обеспечиваем. Охранник по четным, я по нечетным дням, а в праздники на пальцах раскидываем кому выпадет честь приглядывать за «интересным» муженьком. Камень, ножницы, бумага. Сортируй хоть до посинения, но Арсений нигде и ни в чем не прокалывается. Чистый, блядь, как пасхальный кролик.
Каринка у меня, а значит Даву вынужденно придется через другое место в клоаку маньячины проталкивать.
– Арс ничего мне не рассказывает. После смерти Германа, совсем перестала его узнавать. Их бизнес заморожен, там такие условия, что второй дольщик не имеет прав в одностороннем порядке. Лавицкий понятия не имел, как твой отец завещанием, оставляет партнера на голых процентах от прибыли. Доходов нет, зато расходы, – нагибается, поднимая с пола покрывало. Прижимает к груди, – Особняк в аренде. А там, где Арс жил до Леви, он продал, чтобы перекрыть кредиты, – хмыкает огорченно, – К чему этот вопрос?
– Когда нащупаю что-нибудь, обязательно поделюсь, – не желаю впустую разбрасываться домыслами.
Мой замудреный донор спермы вертел на своих чистоплюйских понятиях всех. Творил такое, что невольно вздрогнешь. Вырезал бы имя Германа из своих генов, но не дано. Ваньку он записал своим сыном. При том, что после моего появления на свет, озаботился бесплодием. Ваньку родила Ада. И Ада Мятеж единственная женщина, которую Стоцкий любил. Завещание всегда можно оспорить, предъявив наследника.
Каринка подозрительно щурится. В этом мы с ней поразительно похожи. С полуслова понимает о ком я сейчас думаю. На ясную голову мы с ней без сложностей пересекаемся. Да и трагедии не делает, когда молчу. Про няньку свою она так и не переспросила, приняв мои планы за неотвратимую данность.
По ощущениям сейчас. Змея та самая тихая гавань после десятибалльного шторма.
Протягиваю к ней руку, нацелившись подтащить к себе. Я не особо скромный и замечаю незначительно прикрытую совершенную грудь. Сосок припрятан под занавеской. Мысленно я эту лабуду, как цепной пес, изголодавшись, треплю зубами, добираясь к лакомому кусочку плоти. Бедро заманчиво выставлено.
Она вся привлекательно позирует. Не спецом. Нет. Порода у Каринки знойная. Совращает мои зверские устои тем, что есть.
Звонок трещит и бьет по рукам.
Опускаю, сжав кулаки. В такую рань…Кто бы это отважился.
– Кто там? – Змея вскидывается, словно подслушав мои мысли.
– Сейчас узнаю. Из ванны не выходи, – приказываю ей.
Выхожу в коридор. Карина вылетает следом, проверять Виталию.
= 34 =
Давлат на не приёмные часы клал большой и толстый. Пропаливает угрюмо, но за порог его не пускаю. У нас в резервации мнимая идиллия. Там у меня недолюбленная Каринка в одном покрывале на голое тело маячит.
Я в образе злого и страшного хранителя очага, опечатываю дверные косяки. Неосознанно торможу, вбирая на слух мурлыкание в глубине квартиры. Карина еле слышно напевает доче всякие нежности. Слов не разбираю, сосредоточившись на интонации. Дуэт довольного агуканья и её, моей Змеи голос, как что-то паранормальное.
Пиздец, как просто и быстро утаскивает на облако.
В этой полупьяной вате, стараюсь вклиниться в русло.
– Может пустишь и обсудим за кофе с какого долбаного фетиша, ты все перекроил? – засунув пальцы в петли на ремне, одинокий рейнджер зол почище моего.
Вчера разбор полетов не состоялся, и он заявился достать тепленьким из постели.
Дерьмовый выдался вечер буквально по кривой пизде импровизировали. Банально скинуть тачку Карины с дорожного моста и спалить, но Лавицкий бы пораскинул мозгами и просек, что ему нахуевертили обманку, а жена сбежала. Из доступных тел и более-менее похожих на Карину, в наличие только Кира.
Может и подло с моей стороны над мертвой нянькой глумиться, но её уже не спасти, а у Давлата свои подвязки в органах. И он эти случаи найденышей с красными лентами и явными признаками удушения отслеживает по свежаку, в надежде найти сестру и похоронить по-человечески.
Киру в лесочке какой-то молодняк обнаружил, недалеко от фазенды Проскурина. Подкупленный мент по горячему следу оповестил Давлата. Там, несомненно, налицо схожесть территориально, да и девка была вусмерть загнанной. Сколько их таких, как грибы, в сезон кровавых дождей находили. Ни одна продажная тварь не почесалась связать трупаки проституток и господина Мирона.
Жить Кира любила и жить красиво, но недолго. И это я ее подсунул нянькой, проверяя теорию, которая, к несчастью, оправдалась.
– В мой дом сомнительные лица не вхожи. В забегаловке снизу жди. Сейчас оденусь и спущусь, – мрачно раскатываю перед Давлатом короткий путь на выход.
– Заодно подумай, как будешь выкручиваться, а то могу и обратно твоих беглянок под фанфары вернуть туда, откуда изъяли.
– Плохая шутка, всадник. Не ты один тут яйцами трясешь. И не ты один в зачистках под ноль развлекался. Масштабы поменьше, но сколько летит пуля в ахуевший лоб, я знаю, – ощетиниваюсь в ответ, ужесточая мускулы на харе.
Нехер мне тут права качать и понтами трясти. Договоренность в силе, а то, что ни я ни он друг другу не слишком доверяем, пока лучше попридержать. В спину точно не ударю, если и наставлю ствол, тогда конкретно между глаз.
Пробуривает невеселый Дава у меня во лбу лунку, но за кадром оставлю пояснение, что за Каринку я его не предупредил. Уговор шел за кровную месть. С ему подобными не распространяются о своих маниях. Он не поймет всех нюансов тяги к женщине, которая могла тебя убить. В итоге сам ради нее положишь всех и каждого, пусть только рыпнутся в сторону Красивой.
– У тебя десять минут, – неправомерно Давлат ценным продуктом распоряжается.
За меня решать и ограничивать – себе дороже. Время нынче на вес платины.
Провожаю гостя взглядом, считывая смутное впечатление. Он стопроцентно и во сне прогрессивно излучает сжатие. Выправка как у дуболома. От понятий дуб и ломать и этого из Давы не выбить. Многолетняя муштра наложила отпечаток. Спускается по лестнице, на рефлексе сканируя периметр по квадрату.
Занимаюсь тем же, тщательно инспектируя лестничный пролет и кабину лифта, но под влиянием животного инстинкта, грызущего изнутри требованием охранять свое.
И никак, сука, не избавиться от щемящего раздолбайства, таскающего под кожей тяжелое железо. Наверно на выхлопе начинаю всерьез воспринимать, что километры тоскливого одиночества уже пройдены. Когда клинической тряхнуло и меня в реанимации откачивали, снилось всякое.
Признаваться кому-то постороннему, значит признать какой ты суеверный долбоеб, если веришь в предначертанное. Мне понравилось, всё что померещилось. На трезвом глазу заявляю: не отступлюсь, пока не поверну стрелки часов и не дам задний ход, чтобы этот ебанутый проектор начал показывать правильное кино.
– Тим…кто приходил? – в крайнем разбеге взволнованности Каринка прикрывает собой проем в спальню.
Неосознанно защищает нашу мелкую всем чем можно.
Сходу врезаюсь в неё зрением. Страшно красивой до диких чертей, но амазонка ж, блять. Я зажигалку на нерве раскурочил. Беру с подоконника пачку сигарет, а прикурю на выходе от синего пламени, которое Змея на пике эмоций с лихвой выдает.
– Давлат, – отвечаю, промариновав паузой.
– Что он хотел? – тащит Каринка инфу осторожными клещами.
От голоса её в близкой атмосфере торчу с уклоном в маниакальность.
– Напрашивался на завтрак, но ты ж не нанималась у плиты упахиваться.
– Север! – в бурном окрике вся гамма смешивается.
Злится, но и выражает как горячо я ей любим.
– Одежду себе закажи, – бросаю на стол планшет, предварительно сняв в настройках пароли.
Каринкин образ валькирии в простыне моему демонскому клану по сердцу, но не будет она в таком прикиде круглыми сутками расхаживать.
– А белье со стразами? – подкалывает сучка, цепляясь как я на неё смотрю.
Как. Как. Как обычно, не отрывая глаз и с вертлявой инсинуацией на языке. Не исчезай и оставайся здесь, когда вернусь.
– Какой смысл в тряпках, если я рядом на тебе их нет, – севшим хрипом перешибаю её томность.
Счищаю взглядом шелуху, добираясь до сладкого и теплого. Воспоминания клинит, так что ненадолго пропадаю, восстановив как она утомленная и затраханная стонет после каждого прикосновения. Нежность у меня специфическая, со следами на теле. Сходят эти засосы появляются новые. Так уж сложилось. Сдерживаться на Каринке сложно и прогрессирую, впиваясь в бархатную кожу, стараясь слюной замазать, чтобы синяки рассасывались быстрее.
Животное. Что с меня взять. Обнять и гладить, желательно по шерсти, а не против.
– Это пошлость и безвкусица, – ехидно дергает ресницами.
Всем телом подлаживается. Поднимается на носочки, нарочно возбуждая тогда, когда взять её не ко времени. На веретено наматывает мои внутренности, безмолвно обещая своими синими – скучать и ждать.
– Тогда точно надо брать, – скрепляю договорняк, засосав Змею с рикошетом по самоконтролю.
Она плавится под моими ладонями. Воском течет, но не включаю дурку, понадеявшись, что этим порочным телом получится управлять.
Да и хуй бы ним.
Сам безотчетно ломаюсь, не чувствуя паскудности под изящным каблуком. Змее не позорно и ноги мыть, чтобы потом эту воду хлебать, принимая за родниковую.
Но башка в отрыве, когда Каринка губами отдается. Приоткрывает влажный рот, приглашая нырнуть в огненную пучину. Втянуть сакральную интимность вместе с выдохом. Обвиваю её за талию, уже по факту решая, что беременность и роды не подпортили изящность. Тонкая, звонкая. Пальцы почти сходятся, когда смыкаю в кольцо. Всю хочу. Накал влечения не меняется. Удовольствие не только в рамках ебли несет в бездну.
– Тимур, что вообще происходит, – соскочив с поцелуя, Карина жмется щекой к груди. Через её пушистую макушку, приглядываюсь к спальне. За нами внимательно следят.
– Мы купили билет в новую жизнь, – натягиваю относительно мирную улыбку.
Виталия курлычет на постели, завороженная зрелищем, забывает теребить лохматую чепуху. И я зуб даю, что побаиваюсь подойти ближе к дочке. О том чтобы взять на руки и речи быть не может. Меня уже в лохмотья сокрушает, а что будет если по неосторожности не справлюсь с эмоциями и наврежу.
Отчасти тупой аргумент. Повод и прикрытие своей несостоятельности. Не имею ни малейшего понятия как обращаться со своим ребенком. Сложностей больше, чем казалось навскидку. Камнем преткновения на груди возложено и не отпускает. Я потерял Ваньку. Я его скинул на попечение Максу и дальше все пошло рассыпаться в прах. Вот и не позволяю себе на полную катушку наслаждаться воссоединением.
Меняю на лице сладенько – пиздючный восторг на каменную непримиримость. Каринка отстраняется, не ввязываясь в бесполезные бои без правил, да и я не стремлюсь гасить её тонкостями брака с Лавицким.
Разорвать бы его по суставам, чтобы не смердел дымной завесой, но от него пока много чего зависит. Он единственный выживший свидетель чьи показания, могут подтолкнуть в нужном направлении.
Заявляюсь к Давлату на совещание с задержкой. Он уже с пустой посудой, крутит на столе армейский тесак. Кофе цедит с вспарывая пренебрежением и почти не глядя, когда подсаживаюсь за столик.
– Он её ищет, – Дава вбрасом подкидывает в кровь стопку кипучего адреналина.
Нет нужды пояснять кто ищет и кого. Трех суток не прошло, а Арсений уже зарядил поисковый канал. Ожидал, конечно, что так просто не пройдет, но, блять, быстрее складывается.
– На опознание ездил?
– Нет. Час назад во все ментовки ориентировки раскидали. Карина Лавицкая, в девичестве Мятеж. Приоритет: достать из-под земли. Живой или мертвой, – подшвырнув пальцем расчетвертованный листок, Дава выделяет минутку на чтение сводки.
С фото и как полагается расписаны черты, по которым Каринку вычислят, появись она в людном месте. Вознаграждение не хилое. Лавицкий негласно привлек охотников за головами, пообещав полтора ляма за поимку.
Вот же гнида!
– Что еще? – оглядываюсь на официантку, пристроившуюся задницей за моим плечом.
Ушами она полностью утекла в заказ, строча в блокноте под диктовку чаи и порции жратвы веселой компашке пиздюков.
– Мне в край непонятно, как за блядь, пусть она хоть какая красивая, но не поперек же у нее там. Зачем вы все гоняетесь? – Дава конкретно за рубеж моей терпимости заходит.
– Поперек глотки у тебя нож встанет, если пасть не прикроешь, – рявкаю и откидываюсь на спинку.
Руки сжимаю в кулаки, чтобы не дать волю альтернативной реальности воплотиться здесь и сейчас.
– Ты спросил, что еще? Еще на рассвете в лазарет привезли пострадавших. Оба в тяжёлом состоянии и вряд ли выживут. Какой-то немец и его подружка. В квартире откуда их доставили, все перевернуто, но на стенах висят фотографии этой девицы и твоей Карины. Знаешь какая версия в первую очередь осенит следователя?
Догадываюсь.
Лавицкий искал Змею по старым связям. Когда не обнаружил у подружки – рассвирепел.
Не понимаю другого. Как Карина могла, при обостренной интуиции не заметить какой безжалостный ублюдок скрывается под толстой шкурой?
= 35 =
Я чувствую себя так, как в первые дни приема антидепрессантов. Легкий расслабляющий шум, звучит на периферии слуха. С висков как будто убрали железный обруч. Ничего не жмет и окружающая обстановка, видится ярче и насыщенней. Тумана нет, а я получила шанс выйти из запертой комнаты. Из духоты и удушающего пара попала на свежий воздух в кристально чистое пространство.
Чем это обусловлено, ведь мало что изменилось. Вместо Лавицкого меня теперь сторожит Тимур. Ощущения разительно отличаются. В этом соль и перец, которых мне как выяснилось не хватало. Проснулся вкус и вижу горизонт, за долгий период отдаюсь и покоряюсь чувству, что берегут меня как зеницу ока.
Страстно. Одержимо. Бережно.
Так...как мне было нужно.
После завтрака, усаживаю Виталию на колени, и мы вместе выбираем в интернет – магазине одежду. Тратя по прежним меркам сущие копейки. То ли я все -таки доросла до подросткового бунта, то ли реализую пробел с восемнадцати до двадцати трех, когда напяливаешь на себя дешевые джинсы, базовую футболку и посылаешь нахер всех требующих тебя соответствовать имиджу.
В простоте своя элегантность. А тряпки, купленные богатым мужиком в возрасте, стоят дороже всех потраченных денег.
Вита консультирует мои покупки, но не одобряет скукоту, замахнувшись нарядить в кислотный пух и розовые перья. Такой вырвиглаз советует, состряпав сосредоточенное личико и колотя пальчиком по экрану.
Умираю со смеху, представляя ахреневшую физиономию Севера на появление меня, как карнавала в Рио.
Так хочется застрять в этой неизвестности, когда ты просто потерянная душа в городе, который дышит ненавистью к твоему существованию.
Литрами лить на голову деготь и сокрушаться чем я все это заслужила, но больше испытаний чем можешь вынести, никто не даст. Я просто отбываю срок, до того отрезка, когда мы найдем Ваньку.
Вещи привозят через два часа. Немного напрягаюсь от звонка, но товар уже оплачен, и я указала, что пакеты нужно оставить под дверью, чтобы лишний раз не светить лицом. Арсений айтишник, кроме того, зацикленный на деталях социопат. Мало сомневаюсь, что подставная авария сдержит его надолго. Он начет разбираться и обязательно найдет за какую нить ухватиться и вырвать из иллюзорного мирка.
