Текст книги "Останусь пеплом на губах... (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Annotation
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Он. Тот, чьи чувства сожжены в пепел.
Она. Та, чье прошлое покрыто сажей.
На первый взгляд кажется, что между ними нет ничего общего. Одна неслучайная встреча решает всё. Ни он, ни она, уже не смогут остановиться в желании сжечь друг друга, но у будущего свои планы.
Останусь пеплом на губах...
= 1 =
= 2 =
= 3 =
= 4 =
= 5 =
= 6 =
= 7 =
= 8 =
= 9 =
= 10 =
= 11 =
= 12 =
= 13 =
= 14 =
= 15 =
= 16 =
= 17 =
= 18 =
= 19.1=
= 19,2 =
= 20 =
= 21 =
= 22 =
= 23 =
= 24 =
= 25 =
= 26 =
= 27 =
= 28 =
= 29 =
= 30 =
= 31 =
= 31.2 =
= 32 =
= 33 =
= 34 =
= 35 =
= 36 =
= 37 =
= 38 =
Останусь пеплом на губах...
= 1 =
Кто продает душу дьяволу, должен всегда помнить. Душу у тебя заберут, оставив после неё прах любви, горький дым воспоминаний и пепел поцелуев на губах.
Я заключила с демоном контракт и подписала своей кровью, по глупости забыв прочесть приписку мелким шрифтом. Доверилась ему и отдалась, а он вырвал моё сердце, вынул душу и унес с собой. И в том аду, в котором он меня оставил совсем не жарко. Там царит вечный холод и беспробудный мрак.
Я могу сказать, что сделка состоялась.
Он отнял у меня самое дорогое. Лишил самого ценного, что у меня было.
Но если повернуть время вспять. Я бы не стала менять ни секунды. Ведь позабавишься, демон вручил взамен частичку себя. Я буду хранить её не только ценой своей жизни. Я ради этого готова убивать.
Негромкая музыка смешивается со звоном хрустальных бокалов. Я наблюдала за чужим весельем, пока оно не стало резать глаза.
Это не сказка.
Это, сука, светская жизнь, когда короли и королевы постепенно превращаются в подобие людей, теряя первозданную безупречность.
За полтора года вынужденной изоляции, я успела отвыкнуть от приёмов. От светских тусовок, принятых называть собраниями ради благого дела и сбора средств для детских домов.
На деле, большинство из присутствующих, грамотно избегает уплаты налогов. А прием, на который потрачено больше, чем составит сумма сбора, всего лишь повод похвастаться картиной известного художника.
И на неё никто не смотрит, восхищаясь заочно и обговаривая сделки. Женская половина обсуждает всякое дерьмо, никто из них не касается темы детей, хотя нас всех позвали ради них.
Мой муж – Арсений Лавицкий, кажется, наслаждается обществом протухших сливок. Я же прячусь от всех, с нетронутым бокалом шампанского.
Неостекленный балкон и парк, населенный мрачными тенями, там, где нет фонарей, не привлекает для прогулок. Разве что, кому-то придет в голову, устроить ночное рандеву и остаться незамеченным.
– Я всегда знал, что самые красивые девушки скрываются во тьме, – голос позади меня травмирован никотином.
Кто -то злоупотребляет вредным пристрастием к курению. Отталкивающий скрип голосовых связок. Щелчок зажигалки и едкий дым тревожит ароматом сигарет мои чувствительные ноздри.
Поворачиваю лицо в другую сторону, потому что легкий ветерок, принудительно заставляет вдыхать эту кубинскую гадость.
– Я замужем, – ответив, выплескиваю шампанское через перила, хотя нужно было хлестануть этому столичному выродку в лицо.
– Арс, вряд ли покроет аппетиты своей жены, – хищно и пахабно скривившись, демонстрирует всё, что он думает о моём браке, и о Лавицком в частности. – Готов поспорить, что за такое тело ты продала душу. Скажи сколько, и я перебью цену? – усмехаясь, наплевательски относится к излучаемому мной высокомерию.
Самовлюбленный мудак и отвязаться от такого, крайне сложно. Он весь вечер не давал мне проходу, беззастенчиво лапая глазами открытое декольте.
– Не продаюсь, – абсолютно не стремлюсь, затягивать диалог и, тем более, удобрять почву его грязных фантазий кокетством.
Мирон Проскурин обладает почти неограниченной властью. Богатый, вылизан косметологом. В меру брутален, но отталкивающе самонадеян. Впрочем, как и всё здесь присутствующие. Даже шлюхи мнят о себе не весть что.
Меня передёргивает от его пальцев, бегущих по локтю ближе к краю низкого лифа платья. Лавицкий заставил меня надеть этот лоскут дизайнерского извращения. На продажных девках с трассы порой надето больше ткани чем на мне, но такова условность и дресс-код нынешних вечеринок.
Я не стесняюсь своей фигуры. Мне отвратно догадываться, что эти напыщенные толстосумы мысленно натягивают меня на свои члены.
Да, и нелепо будет строить из себя зажатую целочку, после некоторых фактов запятнавших мою биографию клеймом бывшей содержанки.
Проскурин знает кто я. Знает о моём прошлом, поэтому ему ничего не мешает делать подобные омерзительные предложения.
– Не продается тот, кому мало предлагали, так ведь, Карина Мятеж – выдохнув надо мной дым, сгущает табачный смог, выказывая таким образом неуважение.
Тон его явственно отражает, что душевные качества и высокоморальное заявление, для Проскурина – всего лишь попытка продать себя подороже.
– Я уже давно ношу фамилию Лавицкая.
– Это мне ни о чём не говорит.
Меня совершенно не задевает унизительный подтекст купли-продажи моего тела. Я слишком долго в свое время стояла на коленях перед одним таким властителем потерянных душ.
Мной пользовались. Меня ломали. Втаптывали в грязь и обращались с непотребством, сделав из меня суррогат желаний к другой женщине.
Так вот тот, кто меня уничтожал, теперь кормит червей на кладбище. И в этом мире нет ни одного человека, кто станет навещать его могилу и носить цветы, орошенные слезами невосполнимых потерь.
Я желаю Герману Стоцкому до скончания века беспокойно вертеться в гробу. Пусть ему воздастся на том свете за его сына.
Протягиваю Проскурину пустой фужер. Глаза свои держу напротив его. Темно и я не вижу цвета радужек, но имею неудовольствие наблюдать, как его распирает желанием, загнуть меня в рабскую позу через перила и отыметь, минуя сложности с «ухаживанием».
Надо сказать, что он делает мне честь, сдерживая свою животную натуру. Не скажу, по одной причине: Его благоверная болтается по залу, глотая в лошадиных дозах алко и показывая всем пример, как ведут себя неприкасаемые статусные бляди.
– Сверни..те! в трубочку пачку крупных купюр и засунь…те! себе в задницу. Гарантирую, что удовольствие будет незабываемым, – язвлю искромётно, но опрометчиво.
– Клыкастая, значит, – не повышая голоса, ужесточает тон. Кто-то бы прислушался к предупреждению в стальных нотах. Для меня они пустой звук, – Гонор сбавь. Пользуйся случаем, пока я готов платить за поношенную шкуру Стоцкого очень хорошую сумму.
– Потрать эту сумму, своей шкуре на лечение от алкоголизма, – выговариваю агрессивно холодным тоном, не предусмотрев коварства местоположения.
Французские окна выходят вбок. Я старательно выбирала островок уединения, не продумав сколько опасности он в себе таит.
Затрепыхавшись от тревоги, понимаю, что пора найти Лавицкого и ехать домой.
Бегло дергаю плечом, но выглядит брезгливой отмашкой от Проскурина и его поползновений на мою незащищённую кожу.
По ощущениям, он выделяет слизь и там, где трогает, начинает печь до неприятия.
– Вах! Какая чистокровная сука, – восхищение сомнительное.
Аплодисменты слышатся слишком громкими после затишья и тщательно сжатых полутонов голоса.
Я не успеваю шагу ступить. Кровь галлопом ударяет в вены, разносит их стремительно. Разматывает пульс и сносит самообладание.
Проскурин пользуется запрещенным приемом. Вкладывая грубую мужскую силу против женской слабости.
Перехватив под затылком, распространяет в нажатии пальцами дичайшую боль по шее. Ломота мгновенно вскрывает череп.
Он кидает меня грудью на каменные перила, даже не проверив остроту края. Травлю из легких шипение в ответ на его наваленный вес.
Туша, упавшая на меня, весит больше центнера и мне её с себя не скинуть. Уповать не стоит на вмешательство Арса, когда перед выездом мы чудовищно разругались.
Скребу камень, практически ломая о него ногти. Дышать становится невыносимо больно. Он расталкивает мне ноги, оттягивая в сторону полоску белья.
– Я уж испугался, что наткнусь на яйца. А тут такая же тупая пизда, возомнившая, что драть её будут как-то иначе и с уважением, – вытащив руку из-под платья. Давит мне на губы, размазывая красную помаду по щекам и подбородку. Я захлебываюсь экстрактом унижения, но сил моих хватает, лишь на то, чтобы повержено хрипеть, – Запомни, Карина Мятеж, твое место на четвереньках. У ног таких как я. Ты никто и звать тебя никак. Ты живая кукла и служишь для развлечений, – он рявкает мне в затылок.
Принюхивается к страху, источаемому каждой моей вопящей в припадке клеткой, получает удовлетворение. Он питается беспомощностью и наслаждается властью.
= 2 =
Многие из тех, кого лишили шанса бороться. Стоя за чертой насилия, предпочитают молиться. Мне намного милее задыхаться в ненависти, настраивая себя, что позже поквитаюсь с ублюдком.
Предугадав моё намерение, сорвать глотку истошным криком, Проскурин зажимает мне рот. Справляется, не испытывая затруднений, а я перестаю трепыхаться, чтобы избежать дополнительных увечий. Не ломаю ребра о камень, стиснув дыхание внутри своих лёгких.
Высокий каблук надламывается, и я, едва не вывихнув лодыжку, всё же надеюсь не разбить лицо и устоять.
Вопреки опять же, выращиваю внутри себя силу. Мне её даёт доченька. Она ждёт меня дома. Когда я прижму её к себе, то все воспоминания кошмара сотрутся, как их и не было.
Вдавливаю мутный взгляд с застывшими под веками слезами в пустоту и темень. Назло Проскурину не пророню ни капли. Это он захлебнётся в собственной желчи, когда не увидит ни грамма покорности на моём лице.
Он пытается разорвать на мне трусы, но положение у него не самое удобное. Однако с жестокостью кромсает промежность, болью режа чувствительную плоть о полосу эластичной ткани.
– Где твой гонор, Карина Мятеж?! Где, я тебя спрашиваю? Отвечай, – испустив озлобленный рык, терпит фиаско с моим бельём. Бросает с ним возиться, распуская ремень на штанах и оставляя глубокие царапины на ягодицах от пряжки, инкрустированной алмазами.
Ветки деревьев качаются у меня перед глазами, постепенно сливаясь в одну чернильную кляксу. Обрывками вслушиваюсь в мразотные комментарии. Я, мать его, держу себя в спасительной фрустрации, отрицая, каким же гадким будет ощущаться после насилия использованное и осквернённое тело.
– А я смотрю, ты с этикетом не знакома, – насмехается, засовывая в меня пальцы. Кусаю щеку изнутри, глотая металлический привкус, – Хоть бы потекла для приличия, – тон садиста, верящего в свою безнаказанность, но это неотъемлемая догма их существования.
Тварь! Урод!
Выродок сатаны!
Сжимая крепко веки, плюю в него безмолвными ругательствами. Отсчитывая секунды, когда он уже, сука, кончит и слезет с меня. Но он даже не начал, а я уже беспрестанно дыханием через нос сдерживаю рвотные позывы.
Ни на чью помощь не полагаюсь. Свои силы рассчитываю, чтобы их хватило для терпения и не вдаться в истерику, ощущая, как по сухому обдирают стенки влагалища и причиняют неимоверно окрашенные болью грубые толчки.
Выродок надеется таким образом меня хоть немного увлажнить или добиться возбуждения.
– Я накажу тебя, сука, как ты того заслуживаешь.
Меня, блядь, тошнит!
Влетаю затылком кверху, стремясь выбить ему зубы, но кроме хруста в позвоночнике, другого эффекта не получаю. Начинает адово трясти. От запаха табака в большей степени. Проскурин пальцами пытается разжать мне губы и просунуть в рот.
Безысходность, невмоготу сказывается. Худшее для меня: не иметь возможности дать отпор.
– Мирон, я тебя везде ищу. Ты Карину не видел я…Каро?! – начав озабоченным тоном, Арс поднимает его на пик леденящей ноты.
Паника кроет откатом после омертвения. Дыхание не восстанавливается, потому как я, вдруг, не понимаю, к чему быть готовой. Облегчение не спешит, застряв где-то между этажей моего расшатанного сознания. Меня как будто тянет на дно тёмных вод. С головой окунаюсь в шумные всплески собственно пульса. Сердце четвертуют невидимыми лескам и оттого, кажусь потерянной.
Я чувствую надсадное дыхание на волосах. Тяжёлое и очень похожее на удар молотка в затылок.
Пытаюсь выровнять своё и успокоиться.
Вдох. Выдох. Ещё и постепенно. Навалившаяся туша давит сверху, будто он не человек, а волкодав, и ему перебили удовольствие, а ведь всё могло получиться.
Проскурин отрывается, попутно поправляя на мне задранное и измятое платье. Будто не он причина такого внешнего вида и создаёт видимость заботы о случайной любовнице.
Арс молчит, а я не стану перед ним оправдываться. Лавицкий притащил меня вопреки моей воле на приём. Уговаривал развеяться, пока он с Проскуриным обсуждает слияние дочерних компаний. Инвестиции, от которых зависит наше будущее. Плёл, что моё присутствие увеличит шансы заключить выгодную сделку.
До того, как выпрямиться, обтираю с подбородка слюну и ярко-красную помаду с щёк. Я не клоунесса, чтобы дарить им улыбки и смех. Может, и бешенство во мне подкипает, что оказалась заложницей нездорового интереса одной высокопоставленной мрази. Но инородное вторжение лютой злобы исходит от затянувшегося немого кино, где всё решают взгляды.
Проскурин, часто облизывая губы, всё ещё горит желанием меня растерзать. Лавицкий судорожно дёргает кадыком, проявляя красноречивый индикатор своего негодования.
Я всматриваюсь в них обоих свысока, ожидая адекватной реакции от своего мужа, пусть и фиктивного, но…Арсений был мне единственным другом в тяжёлые времена. Нет, не стало легче. Всё усложняет моя противоречивая натура, жаждущая вступать в протест.
Я так запуталась. Я в поиске. И нет никого, кто дал бы мне верное направление.
– Арс, я наверно должен, как мужчина, в первую очередь принести извинения тебе, – Проскурин натаскался во лжи и травит её с отменной стойкостью, не изменяя себе.
Мужчина?!
Мужчина никогда не демонстрирует своё превосходство вот так…
Он выставляет меня жалкой потаскухой, извинившись только перед Арсом. Глаза его о многом говорят, опрокинув меня сальной усмешкой ниже всех порогов.
– Ты этого хотела, Каро? – не обвиняя, а вкладывая лёгкий упрёк. Не в тех мы отношениях, чтобы грузить друг друга ревностью.
У меня достаточно мозгов, чтобы не вступать с Проскуриным в прилюдный конфликт и заявлять о насилии. К нему, как и к любому важному дерьму, никакая грязь уже не липнет.
Лавицкий будет вынужден за меня вступиться и выхватит удар по бизнесу, который, итак, на грани банкротства.
– Я без претензий, просто давай уйдём, – связки, раздражённые хрипом, стягивает. Кашляю, прикрывая ладонью губы. Я едва держусь на ногах, но свою слабость принципиально не показываю.
Я расцарапаю Лавицкому лицо, если посмеет обвинить в адюльтере. Меня поедом жрёт изнутри интуиция, по поводу заварушки. Размах её растёт. Выродок не получил удовлетворение, и мне их повадки хорошо известны, а главное, понятны.
Они могут купить многое. Не останавливаются на полпути, и сдвинувшаяся мишень, злит куда больше, чем если бы он её пробил в десятку.
Я отчётливо вижу, как Мирона выкручивает в азарте. Он моё тело обсосал взглядом до самых костей. Он сначала спалит их дотла, а потом станцует победный танец на останках.
Увы, легко может себе это позволить.
– У меня есть к тебе предложение, Арс. Деловым его назвать сложно, но заманчивым вполне. Предлагаю пройти в кабинет и выпить, а твоя жена скрасит нам разговор своим присутствием, – глаза держит на мне, а, обращаясь к Лавицкому, использует сугубо-формальный тон.
Он выкатит такую сделку, что мне можно прямо сейчас – идти и вешаться на ближайшем дереве. Основным условием и полем боя буду я!
= 3 =
Лавицкий срывает галстук-бабочку, как будто она превратилась в удавку на его крепкой шее. Сдавливает и мешает полноценно употреблять кислород. Выглядит загнанным в угол.
Ультиматум был выдвинут неоспоримый. Отказы не принимаются.
А я не стану безропотно взирать, как моё тело выставят на аукцион и станут оценивать по весу отборного мяса. Проскурину не терпится вцепиться зубами и рвать куски из моей живой плоти.
Он ими скрипит, стирая в крошку челюсть, снова и снова лапая липким взглядом разрез на бедре, задрапированный сеткой тонких шнурков. Я не уверена, что отмоюсь после. Что пропитавший мою кожу табак его кубинской сигары, когда-то перекроет духами или дезодорированным мылом. Эта грязь касается глубже, она топит мои внутренности.
– Арс, ты как хочешь, а я еду домой. С меня хватит, – не повышая голоса, наполняю окружающую атмосферу морозным арктическим циклоном.
Желаю мысленно Лавицкому не прятать язык в задницу, а постоять за мою поруганную честь перед самодовольно ухмыляющимся ублюдком. Но он этого не сделает, будучи на уровень ниже. Попав в его кабалу, лёгким выходом из которого уступить и расшаркаться.
Ненавижу, блядь! Всех их ненавижу!
Короли и их сраные шуты.
Мне воздуха не хватает на этой драгоценной помойке биркен и лабутенов. Шагаю к двери и гематомы под моей кожей дают о себе напоминание тупой болью. Грудную клетку и солнечное сплетение давит, что и полный вдох совершить тяжко.
Порциями затягиваю через нос воздух, но путь к свободе отрезает мой рассвирепевший муженёк. Хватает под локоть, будто я ему что-то должна. Адекватно думаю, что он напрашивается на супружеский долг в виде пощёчины. Я не поднимала на него руку, но пора вводить в практику.
– Помолчи, Каро, достаточно отличилась на сегодня. Имей гордость, не показывать своё фи и скверный характер, – Арс незаслуженно меня отчитывает.
– Твоя сучка отвратительно воспитана. Нет в ней должного уважения, – Проскурин с ленивым выражением изучает свои громоздкие котлы, сдвинув на запястье манжет рубашки.
Лавицкого прошибает искрой бунтующего нерва. Еле заметно вздрагивает, выявив наружу булькающий в нём гнев. Усиливает хватку на моём предплечье. Мне очень-очень больно. Я готова их обоих рвать зубами, но я зависима от Арса по гроб жизни.
Терплю молча, сжимая свою волю в кулак. Часто приходится проявлять терпение. Даётся оно не без труда, но с каждой новой попыткой быстрее вливаюсь в поток.
– Выбирай слова, Мирон. Ты говоришь о моей жене, – вынужденно осекает Лавицкий. Но то ли ещё будет. Ограничений для Мирона нет.
– Не смеши, в нашем кругу многим известно, что женщинами ты не интересуешься и несостоятелен как... а за эту строптивую пизденку больше, чем я никто не заплатит, с её -то репутацией, – прокуренный смех, раскатывается по периферии слуха. Перепонки в натяг разрывает глухим звуком.
Отбеливая формулировку, его предложение можно трактовать как покровительство. Но я наелась досыта, зная изнури, какие последствия сулят подобные контракты. Я не товар, который можно обменивать на выгоду, поэтому без запинок несу своё мнение в массы.
– Лавицкий, ты всегда был пресмыкающимся или это из нового? Перевоплощение идёт во вред, меня поливают помоями и тебя заодно. Хочешь и дальше выслушивать – флаг в руки, обтекай, но без меня, – в чечёточном ритме отбиваю, предугадывая с опозданиями, как меня покарают за каждое слово, вырубленное в запальном гневе.
Сука! Нужно было сдержаться и не усугублять. Вербальную кастрацию Арс не стерпит. Он отыграется на всех болевых точках. У меня их по всему периметру нутра по миллиметру рассыпано. Бей в любую и не промахнёшься.
Агония – теперь мой вечный спутник и близкая подруга. Под её влиянием я перестала различать, кто мне друг, а кто враг, поэтому защищаюсь от всех, кто повышает тон.
Изгибаю удивлённо бровь на сатанинский, нацеленный на меня, взгляд Лавицкого. Таким его я раньше не видела. Осколки дрожи рассыпаются вдоль позвоночника.
Я путаюсь в восприятии. Неподдельным страхом наполняет вены. Эта ипостась Арса мне незнакома. Таким я его не видела, но мне не кажется, что он вывернулся наизнанку, показав истинное своё лицо.
Мгновение, но тоннами первородного ужаса не на шутку придавливает.
Способен ударить. Мечтает разодрать на куски сию же секунду.
Моргаю затянуто. Верю и не верю мимолётным галлюцинациям.
– Закрой. Свой. Рот. Карина! – даёт голосом всплеск, но в искажённый слух пробивается лязг цепей, связавших нас узами брака, – В Финляндии тебе спокойно не сиделось. Ты вынудила меня вернуться в Москву. Вляпалась в скандал, поэтому будешь терпеть и помалкивать. Не зли, Каро, не зли!
Наш брак – это ловушка для меня. Капкан и клетка. Для него обуза. На хера он её тянет? Остаётся для меня загадкой. Ключа к разгадке, к сожалению, до сих пор не нашла.
– Руку мою отпусти и дай ключи от машины, – сначала требую. Затем совершаю тщетный рывок, в попытке высвободиться из зажима его грубых пальцев. Свирепо раздуваю ноздри, но произведённый эффект уходит в минуса.
– Я не пущу тебя за руль в таком состоянии. Довольно, Каро, одну тачку ты уже расхерачила, – Арсений выговаривает сквозь зубы.
Проскурин прочищает горло, напоминая о своём присутствии, но я и без ремарок ощущаю его голодную похоть. Купол из неё плотный и непереносимый моими болезненно сжатыми сосудами в голове. В висках трещат спазмы подступающей мигрени.
Оставить ситуацию в статусе-кво – числится невозможным. Мирон вкусил запах моей кипящей крови и уже не отстанет. Будет дожимать, пока не получит своё и выпотрошит меня до пустой оболочки.
Избегать с ним встреч – временная мера. Нужно искать арсенал весомей. Идеально заполучить на него компромат, но самое недальновидное лезть на рожон с трещинами на коже. Скорее всего, он первый найдёт крючок и подцепит глубоко под жабры.
Голова раскалывается от грядущих трудностей.
– Я не пила, если ты об этом, – туго глотаю вязкую слюну. Смахиваю ресницами то ли застывшие слёзы, то ли сухо жжение, а больше пытаюсь развидеть маниакальный блеск на краях радужки Лавицкого.
Взбудоражен неестественно. Ярость в нём полыхает языками синего пламени. Он фокусируется на моих губах, затем медленно сводит взгляд на горло. Ощущение, что он яро хочет сдавить пальцами мою шею и перекрыть воздух, стелется, как ураган. Пиздец, он меня пугает до жути.
– Мой водитель может отвезти прекрасную Карину домой, – напускная небрежность в голосе Проскурина меня не обманывает. Интерес плохо скрыт под наносным равнодушием, – В её присутствии, разговор не будет конструктивным. Правда, Арс? – оскаливается, обнажая ряд белых, но, очевидно, искусственных зубов, после проводит по ним языком.
Нарочно делает это медленно, подметив, что я за ним слежу. Его взглядом можно уничтожить любого. И он уничтожает меня
– Это самый лучший выход, – отзывается Лавицкий, цокает в мою сторону, незримо пресекая протест, – Каро не против, чтобы её отвёз твой водитель, потому что она не хочет, чтобы я перестал оплачивать услуги частного сыщика.
– Арс! – возмущённо вздрагиваю. Под рёбрами скручивает до такой степени, что я дышать прекращаю.
Прорывная струя боли охватывает внутренности, когда он косвенно говорит вслух о Ванечке. Это мой крест, выжженный под кожей. Я никогда не перестану его искать. Не потеряю надежду найти, поэтому…
– Нет, я не против, – даю согласие, подспудно принимая незавидную участь противостоять не только Проскурину, но и своему мужу.
= 4 =
Тёплый ночной воздух обнимает голые плечи, но совсем не греет внутри. Сумрак целиком сковал облагороженный парк и прилежащую к вычурному особняку территорию.
Вглядываясь в темноту и корявые стволы деревьев – я не испытываю панику. Меня к ней манит. Неимоверно тянет скинуть шпильки и пуститься в бег. Иррациональное чувство, но в темноте я вижу спасение. Она бы обняла меня и укрыла от голодных взглядов за спиной. Взглядов, которые тянут из меня последние соки и выкручивают жилы, но я, расправив плечи, сохраняю ровную осанку.
Внешняя красота зачастую – это проклятье. Я переняла его от своей матери. Я не желаю становиться на неё похожей, но становлюсь. Она мертва. Она уже мертва, а мне есть ради кого жить.
Чёртовы воспоминания. Всё дело в них. Они кодируют и заряжают настрой, что дальше не станет лучше.
Смотрю вперёд в неотвратимое, по-моему, будущее, так похожее на недавнее прошлое. Незабытое, но прикрытое гирляндами поминальных венков.
Такое ощущение, что в тени деревьев кто-то притаился и наблюдает, как я элегантно вышагиваю по ступеням каменной лестницы. Вымеряю каждый шаг, чтобы не переломать на высоких каблуках себе ноги. Придерживаю болтающуюся на ветру юбку и снова возвращаю зрение туда, где совсем нет света и смотреть не на что, но я вижу сгусток живой энергии и его значительно больше, чем в Лавицком и Проскурине.
Водитель Мирона открывает для меня заднюю дверь иномарки класса тяжёлый люкс. Чёрная, матовая, громоздкая, и охранник в ней сидит, как атрибут роскошного существования, на переднем сиденье.
– Сева, смотри не лихач на дороге. Не повреди мою новую куклу, я с ней ещё толком не наигрался, – отвратно, конечно, комментирует Проскурин, но иного от него ожидать из области фантастического и негармоничного.
Пошёл ты к чёрту лысому! Играть будешь с резиновой Зоей, а я не по размеру твоему…
– Не переживай, Мирон Алексееич, довезу, как хрустальную вазу, не битой.
Меня подмывает, указать водиле его место за баранкой, а не скалится на потеху своему хозяину и плоскому юмору. Усевшись в салон, обливаю его таким взглядом, что кровь должна свернуться и застыть в жилах. Широкая ухмылка и откровенный сарказм, довольно тонко намекают, что мои негласные угрозы не приняты всерьёз.
– Ну что, с богом, сладенькая, – вякает неучтивое быдло, плюхнувшись за баранку и заводя мотор.
– Подними стекло, сладенький, – указываю на выдвижную перегородку между водительским местом и премиальными задними креслами. Прикрываю веки, откидываюсь на кожаный подголовник, разминая схваченные напряжением мышцы на шее.
– Ух ты важная. Поделись-ка, сладенькая, секретом, сколько нынче стоит продажная любовь? – безголовая амёба, по всему, не наделена субординацией.
Сомневаюсь, что их распустил наниматель. Ровняет меня в одну иерархию обслуживающего персонала. С чьей лёгкой подачи – не тайна. Мирон неприкрыто осветил мою принадлежность к касте эскорт – сопровождения с углублённой услужливостью клиентам.
Оспорить? Был бы кто достойный, оно имело смысл. А так, на их мнение мне плевать с высокой колокольни. Я вовсе не нежный цветок. И не роза с шипами.
– Сева, музыку включи, достал трепаться, – одёргивает болтуна угрюмый охранник. Хоть кто-то непохож умом на устрицу.
– Не, а всё-таки, сколько Мирон Алексееич бабла отвалил за ночь с такой, как ты?
Сказать, что меня до ряби на коже дёргает, протянуть руку между кресел и располосовать ногтями его недалёкую скотскую рожу – это ничего не сказать.
– А что? Хочешь на моё место? Я с радостью его уступлю, но ты рожей не вышел, поэтому всю жизнь будешь лизать ему задницу за копейки, – голосом высекаю хлёстко, якобы плёткой и наотмашь.
– Стерва, блядь! Где ж вас таких выебистых штампуют? Ну, ничо Алексееич живо сделает тебя мягкой и шелковистой, – договаривает, всё же поднимая непроницаемое стекло и изолирует мои уши от своих отсталых гнусных умозаключений.
Чувствую себя разбитой и измазанной не то липким дёгтем, не то вонючей плесенью. Вопрос времени, когда Проскурин до меня доберётся, даже если Арс выкрутится, на что я не искренне, но надеюсь.
В Финляндии и правда было спокойней. Не приходилось бороться за выживание. Развращённые ублюдки не претендовали и не клеились. В Леви, где мы с Лавицким жили до этого, тихая красивая курортная деревенька. Я провела там всю беременность. Роды были лёгкими, несмотря на постоянный стресс и состояние, близкое к, опустошённому безумству.
Где Ванька? С кем он? Что с ним?
Любую мать эти вопросы сведут с ума, когда барахтаешься в крепко заваренном страхе за своего потерянного ребенка. Пусть Ваня мне не сын, а младший брат, но он особенный и без должного ухода с ним может случиться что угодно. Его никто не знает так, как я. Никто не любит и не будет любить больше.
Север, прошу тебя, если в тебе есть хоть что-то человеческое, верни мне его.
Вглядываясь невидящим взглядом в зеркальную тонировку на стекле, едва ли соображаю, почему не видно проблесков фонарей и очертаний домов, освещённых неоновыми вывесками. Меня поглощает с головой и утягивает воображение, живо рисующее чёрные глазницы демона Роджера. Татуировка, нанесённая на всю спину Тимура, отражает его суть, как ничто другое.
Он тот самый демон, обманом заманивший меня в ад и бросивший слабой, уязвимой, переполненной любовью к нему. Оставил подыхать от чувств и боли, чего я ему никогда не прощу.
Я землю буду грызть зубами, но найду его и Ваню. Пусть так, что он оказался отцом моего малыша, но не имеет никаких прав, скрывать от меня моего ребёнка, которого я выхаживала с пелёнок.
Моя мать – была конченой тварью, и Ваней совсем не интересовалась, а родила его от Севера, дабы выскочить замуж за его богатенького папочку, но превратностями судеб этому не суждено было сбыться.
Герман Стоцкий слишком поздно сделал предложение своей вечной любовнице, потом её убили. Тимур расквитался с моей матерью за то, что она его променяла.
Кто вспоминает прошлое, тот вынужден навечно в нём застрять. Но моё прошлое неотступно следует за мной по пятам.
Я была содержанкой Германа из-за Ваньки и его дорогостоящего лечения, теперь выплачиваю проценты. Мне некого винить – это был мой выбор, моё решение, принятое в здравом уме и трезвой памяти.
Я жалею лишь об одной ошибке, что полюбила всем сердцем. Забыла, что демонам не молятся и не верят, а их призывают и им приносят жертву. Кроме само́й себя мне нечего было отдать, но он затребовал цену, превосходящую мои возможности.
В Леви Лавицкий держал меня под жёстким контролем. Я не принимала его заботу за чистую монету, пока не убедилась, что он ограничивает меня в поисках, выдавая столько информации, сколько требуется, чтобы манипулировать и управлять. Чтобы я не рыпалась и сидела спокойно.
Север исчез бесследно, нет ни одной нити, по которой можно добраться до него и Ванечки.
Но я найду…Найду, чего бы мне это ни стоило.
Пытаюсь расслабиться за поездку и не нести жесть в дом, где сладко спит моя шестимесячная дочурка. Под прикрытыми веками мелькает её личико. Угуканье заполняет салон и наяву его слышу. Для меня оно больше музыки. Сердце, вздрогнув, оживает. Качает незримый свет, а на губах появляется невольная улыбка. Блаженная, но что поделать. Материнский инстинкт – оберегать и любить своё сокровище, именно то, из чего состоит моя кровь.
На самые отчаянные поступки любая женщина готова исключительно ради любви. К детям, мужчинам или деньгам – для всех индивидуально, но нашими возможностями не рекомендовано пренебрегать.
