Текст книги "Останусь пеплом на губах... (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Наверно много. А у меня секунды лишней нет в запасе.
Я не смотрю на себя в зеркало, боясь увидеть, что маска треснула, полопалась и излучает не внутреннюю силу и стойкость перед самым страшным испытанием впереди.
Не хочу быть жалкой. Не хочу знать, что моя броня болтается на плечах словно порванное тряпьё, не защищая трепетное нутро от вторжения и разрыва вдоль свежих и ещё не заживших ран.
Анализирую приход недавнего буйства, понимая, что раскупорила последний резервный запас энергии. Тратить необходимо с умом, пока ломота отступила. Пока я стою на ногах. Пока ещё могу, дать отпор и…
Тишину рушит звук. Он странный, но не резкий. Стекло и твёрдая поверхность. Слышится таким, как будто ставят бутылку на пол.
Стук по двери лёгкий. Слух обострён, улавливая мелочи в тональности звуков. Без точности скажу, но стучат трижды костяшкой по пустотелому полотну.
Мне пора без промедлений кануть в непроглядный омут. Хорошего не будет.
Оставь надежду всяк сюда входящий.
Зря Проскурин не повесил логотип над дверью.
Нервными движениями поправляю платье и не подумав надевать холщевую рубаху до пят с вышивкой на русский народный мотив. У вероломного чудовища нетривиальные подходы к ролевым играм. Загонять девок по лесу кнутами. Ставить на них капканы. Привязывать к дереву. Пороть до мяса.
Изврат полнейший, и я угадала, что он не кончает от обычного проникновения, пользуясь совсем другими способами себя удовлетворить.
Тишина по-прежнему восстанавливается, становясь зловещей. Затишье, буря и всё такое.
Мне страшно выходить, но и клаустрофобия, возникшая на побочке срыва, меня выталкивает наружу.
Поворачиваю щеколду, глядя, что с обратной стороны двери её легко открыть.
Да, здесь всё продумано до деталей.
Опускаю глаза, едва не пнув босой ступнёй початую бутылку виски. Сыплюсь предположениями, словно я не я, а ворох старых писем в истлевших конвертах.
Зачем Проскурин её поставил?
Какая разница. В его голове черти веселятся, потирая руки в предвкушении скорой подачи жаркого в виде меня. Блюдо будет с кровью, а как иначе. Он мнит себя свирепым хищником, но дичь на этот раз попалась строптивая.
Фибры молчат, не треща звоночками, что в этом всем кроется опасность. Поднимаю бутылку и пью с горла, дополнительно анестезируя организм. Не чувствую горечи и крепости алкоголя. Забиваю на предупреждение, что смешивать его с таблетками не очень умно. Вечеринка обещает стать шумной, а потому условности нам ни к чему.
Все идут в отрыв.
Петарды – ерунда, в сравнении с хлопками изнутри. Что-то взрывается во мне, и сложно представить, что именно. Застывшая кровь мгновенно становится горючим топливом.
Я пью ещё, чтобы пролонгировать чудные свойства и продержаться. Потом иду, качая между пальцами узкое горлышко. Противоборство есть. Желание схорониться в маленьком убежище и боязнь ломануться в эпицентр новых кругов пыток борются с превосходящим их желанием скорее со всем закончить.
Я такая дура, мотивируя себя высокопарным, когда мотив один – не сдохнуть, став неизвестной и ненайденной могилой в точке неопознанных координат.
Не о себе беспокоюсь. О детях прежде всего. О них душа болит или то, что от неё осталось.
Одного взгляда хватает, чтобы врасти в ковёр. Уж и не знаю, морок либо же сознание решило побаловаться галлюцинациями.
Опираюсь на столешницу вспотевшими ладонями в неверии. Глаз не отвожу от распростёртого на диване трупа. Длинный кнут, кожаным хвостом, обвил шею Мирона. Рукоять зажата в его окоченевших пальцах.
Смерть насильственная. Лицо искажено гримасой отторжения. Стеклянные глаза открыты и вглядываются в потолок. Я с минуту осознаю, что он мёртв.
Подбираю аргументы, приводя себя в чувство. С опаской ищу признаки, а вдруг от безысходности моё восприятие пострадало, утратив объективность, а он всего лишь притворяется, заманивая меня ближе.
Встряхиваюсь и не мешкая, выбегаю на улицу. Прохладный летний воздух разгоняет смрадные облака. Свежий воздух прочищает мозги окончательно.
Не осмотрительно бегу в темноту, накалывая ступни на камешки. Стук собственного сердца подгоняет к воротам. И чёрт бы их побрал, они на пульте управления.
Перелезть через верх, но слишком высоко и за края не ухватиться. Я оглядываюсь, подозревая, что придётся вернуться к гаражу и к машине, но там охранник и водитель, желающий полакомиться остатками с барского стола.
Прожектор надо мной вспыхивает. Слепо жмурюсь выматерившись. Сбежать незамеченной так и не удалось.
Проскурина убили. Кто-то из этих двоих, появившихся из-за дома, но свалят вину на меня. Расстояние, между нами, внушительное. Сева и Давлат прекрасно знают территорию, и я у них как на ладони. Примечательная мишень. Стрелять и попасть, можно с повязкой на глазах, всё равно не промахнёшься.
Мне конец – в голове набатом одна оставшаяся мысль.
На ощупь и инстинктивно пячусь, стараясь отсрочить их приближение. Водитель на два шага впереди, суровый охранник – след в след за ним.
Характерный щелчок, а за ним грохот, подобный грому. Выстрел режет звуком, как по маслу, легко и оглушительно. Я не понимаю, как остаюсь невредимой, почему кожу не обжигает пулей.
Блядь!
Меньше того, до меня с отсрочкой долетает картинка. Сева падает на колени, собрав на автомате в гармошку слой зелёного газона до сырой земли. До того, как опрокинуться ничком, я замечаю дырку у него на лбу.
Пиздец. Дава вынес ему мозги, выстрелив в затылок. Теперь очередь за мной.
От неожиданности давлюсь воздухом, приоткрывая губы и опустив руки по швам. Сломлено дышу. Сердце устаёт тарахтеть в оголтелом ритме. Отбивает последние удары кардиограммы, подготавливаясь к бесконечной прямой. Пациента не спасти. Время тормозит перед тем, как начать обратный ход.
Пять…четыре…три…два…
Секунда пролетает со свистом.
Ничего такого не происходит. Замедленность мучительна, но рассасывается в затишье после хлестанувшего цунами. Волны паники откатываются назад. Я всё ещё смотрю и вижу, как Давлат не целясь, убирает пистолет в кобуру.
Что происходит?
Почему? Я потенциальный свидетель его преступлений, но молчать буду, якобы во рту у меня кляп.
Барабанная дробь расходится по перепонкам и вискам. Мне дважды повторять не нужно, что меня отпускают. Автоматические ворота, буквально без единого скрипа, отъезжают в сторону. До того, как выхожу наружу, благодарно киваю и произношу пересохшими губами: Спасибо.
Искренне благодарю, и мне насрать, что он убил при мне человека. Проскурин – нелюдь, его за человека не считаю. Тварь и мразь. Подох от собственного реквизита и от руки доверенного лица.
Я бреду по сонной улочке, утонувшей в ночи. Мне ничего не мерещится. Опустошена и перевариваю, но это невозможно. Метров через триста передо мной тормозит чёрная лакировочная машина. Красные габариты горят, будто раскосые глаза мифического зверя. Не подходя впритык, останавливаюсь и я.
Если Дава решил меня подвезти. Нет, нам не по пути. Отступаю на пару шагов, интенсивно кручу головой, донося своё: нет, нет, нет! Уезжай. Я к тебе в машину не сяду.
Он, не выходя, из салона открывает мне заднюю дверь. Мне не, разглядеть кто сидит за рулём, но кроме угрюмого охранника там больше никого быть не может. Местность уединённая. До соседнего коттеджа километра три навскидку. Даже дорога не облагорожена асфальтом. Пыль оседает под колёсами.
Я стою, сложив руки крест-накрест поперёк талии, не сгибаясь. Не представляю, как дойду до дома пешком в таком убитом состоянии, но в его машину не сяду. Приглашение отклоняется.
Через окно с водительского места что-то летит. Мотор вздрагивает с рёвом, и он даёт по газам. Я всматриваюсь, пока красные огни не исчезают в серых столбах пыли, потом подхожу, подбирая с дороги свой клатч и телефон.
Теперь, когда я знаю, чего мне не хватает
Ты не можешь просто оставить меня
Вдохни в меня, сделай меня реальной,
Вернименякжизни.
Evanescence ( Bring Me To Life)
= 9 =
Проскурин мёртв. Это одновременно хорошо и столь же хреново. Смотря с какого ракурса наставить объектив. Если вдруг всплывёт, что я была в его треклятом поместье. Все подозрения обрушатся на мою голову. То есть очевидно, что голова моя на плахе, а топор завис в воздухе, и палач ждёт команду свыше.
Бей. Секи. Руби.
Как скоро нагрянет возмездие. За всё нужно платить. За всё.
За красивую жизнь и статус прежде всего.
Но красота она больше похожа на гнилой фрукт. Когда снаружи кажется, что яблоко зрелое и наливное. Вкусить тянет и ощутить сахарную рассыпчатую начинку. Но фактически его покрыли воском, чтобы сохранить товарный вид. Ты покупаешь, польстившись на заманчивую оболочку. Режешь на две части, а внутри несъедобное гнильё.
Статус?
С ним сложнее.
Статусом неприкасаемой я не обзавелась, и мою задницу прикрывает только он. Мой официальный, но фиктивный муж.
Я являюсь единственной и неоспоримой подозреваемой в деле об убийстве моей матери. Ада и после смерти не оставляет меня в покое, тянет за собой и не разжимает костлявую хватку. Она желала мне на ночь не сладких снов, а кошмаров. Предупреждала, что за любой проступок устроит экскурсию по преисподней.
Всё сбылось и не во снах, а наяву. Кошмары ожили и стали моей реальностью. В огненные врата я вхожу и выхожу без стука, как к себе домой.
Парадокс, но по бумагам следствия по делу Стоцкого фигурирую тоже я.
Как бы неправдоподобно это ни звучало, но Тимур Северов мёртв. Его не существует для закона, и он живёт по поддельным документам, поэтому зацепить его не за что. Он остаётся невидимым для глаз окружающих. Осталось разобраться, чего в нём всё-таки было больше.
Кто он, если не тот, кто мне являлся?
Озлобленный призрак, получивший свою холодную месть и успокоившийся. Или же демон, продолжающий терзать мороком воспоминаний.
За что я его любила и продолжаю любить?
Я честна с собой и осознаю чётко, что завидую его свободе. Мы кричали другу-другу о цепях, но его порваны, и привязанность отметается, будучи лишним элементом в пищевой цепи. Кем движут чувства, будет сожран тем, кто выживает в одиночку.
Чем он меня увлёк?
Он дал мне то, что я хочу. Ощущение неуязвимости. Усилил и позволил мечтать, что на моих руках и ногах нет больше оков и я могу смело шагать и не оглядываться в прошлое.
А я расплачиваюсь за них, за всё. Собой. Ванькой. Свободой, потому что уйти от Арса не могу. Лавицкий заморозил следствие. Мне точно не известно, как ему удалось законсервировать процесс, и это не так важно. Сто́ит заикнуться о разводе, как не моргнув глазом, окажусь за решёткой. На меня повесят преступления, которых я не совершала.
Добираюсь к дому на такси уже под утро. Рассвет кроваво -серыми полосами брызжет по небу. Прежде чем подойти к кроватке Виты, заглядываю в нашу комнату.
Марина – приходящая няня спит на моей постели, и я не беспокою своим видом, от которого наверняка волосы встанут дыбом у каждого, с кем столкнусь.
Таксист и тот настаивал ехать в больницу, полицию. Я лишь свернулась на заднем сиденье и меня хватило, только кивком головы отказаться.
Хотя надо бы прислушаться. Таблетки притупляют ощущения, но это не панацея от боли. Их хватит на несколько часов, а потом… потом прочувствую всю прелесть «романтики» от Проскурина. Сделано, сука, с любовью к жести.
Мне омерзительно чувствовать и нести на себе следы побоев и грязных лап безобразного животного. Его слова в моих ушах забиты, как пропитанная чем-то липким вата.
Не переступая порога, бесшумно прикрываю дверь и иду в ванну. Предпочтительно наполнить её льдом, но обойдусь холодным душем и пятью литрами геля. Иначе мне не смыть с себя тяжесть прикосновений.
Тело подсознательно отторгает всех мужчин, кроме отца моей доченьки.
Север врос в мои ДНК. Он во мне как инородная сущность.
Изгнать бы из себя этого наглого демона, но я не знаю как.
Меня качает при ходьбе и крутит, будто карусель без остановок. Спальня Лавицкого на первом этаже. С шикарным особняком до смешного нелепо. Он не принадлежит нам.
Арс мечет бисер и пускает пыль в глаза, убеждая всех знакомых, что мы можем себе позволить дорогие тачки, украшения и этот склеп.
Как дипломированный архитектор, я бы всё здесь перекроила. Он безвкусный и кричащий, но особняк нам не принадлежит. По правде, я бы облила его бензином и кинула спичку без всяких сожалений.
Мне всё это не нужно. Напыщенный глянец гнетёт и давит на меня, как заточение. Клетка без замка.
Задерживаю дыхание, снимая с себя потасканное платье и я такая же потасканная. Клочьями вырваны из меня нити, как ни сшивай, целее мне не стать.
Забравшись в душ, рыдаю безутешно. Ваня…Ванечка…Я с рождения принимала маленького брата за своего сына, потому что заботилась о нём, воспитывала, прижимала к сердцу, пока он не засыпал, а теперь в руках у меня пусто.
Не будь со мной Виты, я бы собой покончила, а так ради неё держусь на плаву. Живу только этим, что моя девочка будет счастливой. Будет улыбаться и строить свою судьбу, как она сама захочет. Я под её ноги лягу, чтобы ей было легче идти.
Уговариваю себя после душа спуститься в кухню. Уснуть я уже не усну. Шевелиться больно, и охлаждающая мазь от синяков практически не действует. Мёртвому припарка, но физическое терпеть в миллион раз легче того, что душу травит безнадёгой.
Натягиваю, стиснув зубы, свободный хлопковый костюм с длинным рукавом. Промачиваю волосы полотенцем. Бросаю их, как есть, просушиваться. Губа распухла. Веки красные от слёз, воспалены, а отблески в зрачках шальные и нездоровые. За прошедшую ночь у меня глаза впали, а с кожи вытравили весь цвет. Что костюм, что лицо сливаются в бело-голубом оттенке.
Спускаюсь в кухню и едва пересекаю черту дверного проёма, начинается оно самое. Из не любимого мной репертуара. Хотелось бы вырезать сцену из контекста, но Лавицикий с бутылкой водки на столе и разбросанными шкурками от лимона, решил меня добить допросом с пристрастиями.
– Где ты шлялась всю ночь? Я тебя ждал, – просрав этикет, бухает прямо с горла. Стакан – уже мелкая посудина для глубокой глотки и стадии опьянения в хламину.
Пиджак валяется под стулом. Бабочка висит на спинке, а пуговицы на рубашке вырваны. Нервы дают о себе знать, обычно Арс – аккуратист и с алкоголем сдержан.
Странно. Но скорее страшно, на осадке пережитого.
– Что размотало -то, только не говори, что ревность. Или беспокоился, что я уже не вернусь. А может, этого ты и хотел? – злобно шиплю.
Лавицикий закусывает долькой. Кривится не от кислого вкуса, а от моих слов и тона. Я не милая девочка. Язвлю почти также часто, как дышу, но лишь с теми, кто задевает натянутые струны живого и чувствительного. Стерва – вторая моя ипостась, которой с каждым надломом становится больше.
Тарелку с нарезкой он швыряет по столу, на что она со стуком скачет и слетает, расколовшись надвое.
Взираю на его психический эпатаж равнодушно.
– У тебя, Каро, испытательный срок. Я не хочу тебя терять…пока, – брошенная им фраза не может не насторожить, – Ты моя семья, но делаешь всё, чтобы я об этом забыл. Зачем? Что тебе не хватает? Зачем толкаешь меня, видеть неблагодарную дрянь, вместо моей любимки? Я многое поставил на кон ради тебя. Пошёл против Германа, а он был хорошим и единственным другом. Я забыл про всё, а ты продолжаешь, хотя должна…
– В ногах у тебя валяться? Арс, ты продал меня Проскурину за два миллиарда, – мне трудно разместить в себе, но природное чутьё подсказывает и уже давно: Лавицкий мог в науку сотворить что-то из ряда вон.
Убить?
Скорее нет, чем да.
Проучить – запросто, но договорённость с Проскуриным вышла из-под его контроля.
Мне нужно быть осторожней, но как?
Арс трёт переносицу, видимо, закачивая в одурманенный алкоголем мозг немного трезвых мыслей.
– Продал? О чём ты? Мирон инвестировал эти деньги в наш проект. Мы стали партнёрами, и о тебе речь не шла. Он, как и я, не мешает бизнес и личное. Подожди, так ты у него была? – удивляется так искренне, что обладатели оскара позавидуют.
Но я не мнительная, и я ему не верю. Верю в существование контракта, но не в то, что Мирон устно не выставил требования на меня. Да, они не имеют юридической силы, но тем не менее был бы он жив, и тогда закапывали меня с розовым жемчугом в волосах. Лавицкого не ухватишь за хвост, вот и какой смысл вопить и предъявами утруждать голос.
– Была. Хочешь знать, что он со мной делал? – растягиваюсь в тусклой улыбке.
Стекаю на стул, салютуя стаканом воды в его, зависшее в паузе, выражение. Морщины скопились на переносице. Белки налиты гневом и кровеносная сетка, не предвещает ничего хорошего. Под глазами лежат бурые тени, игра света рисует на его лице что-то неведомое, тёмное и ожесточённое. Лавицкий борется с собой, а вот между чем и чем, я понять не могу.
– Я ни при чём, Каро. Я тебя защищаю, но у тебя мания кусаться, прежде чем, я разруливаю всё мирно. Ты сама его разозлила, сама нарвалась. Сама тряхнула дерьмо, а потом корчишь лицо, когда ощутила вкус на языке.
Меня одолевает чувство, похожее с паранойей. Арс назначил мне испытательный срок, как не придраться к его словам. Его придирчивый и мутный взгляд, отслеживает все эмоции и их не так уж много. Усталость и опустошение не имеет границ. Я не воюю, а пытаюсь мало-мальски разобраться, знал он или нет о намерениях Проскурина.
– Такого дерьма я ещё не видела. Надеюсь, никогда не сталкиваться с твоими партнёрами и на званые вечера не ходить, – сверкаю молниями в зрачках из-за безвыходности.
Моё нутро кричит, чтобы он отпустил меня или хотя бы сбавил давление. Я ведь не выдержу однажды, взорвусь и хуже оттого станет всем.
– Я вызову тебе на дом врача, – размазанным тоном произносит, но заботы в его голосе я не слышу. Ему совершенно наплевать.
– Не нужен мне врач. Найди Ваню. Тимура найди, и я успокоюсь, – задушенным шёпотом произношу.
У Арса жилы на шее выпячиваются, а я сжимаюсь. Вдруг, ни с того ни с сего, прилив жара обдаёт и следом лихорадка покрывает сантиметрами кожу. Зубы клацают в трясучке. Мне так холодно, словно сперва потом обливаюсь, а после окунаюсь головой в сугроб.
– Нет его! – хлопает по столу. Отшатываюсь от сатанинского рыка. Подскакиваю с места от хлопка ладонью по столу, – Я долго молчал, чтобы тебя не ранить, но ты тупая, Каро. Тупая и бесполезная, не понимаешь доброты и не помнишь её, тогда слушай. Тимура твоего убили…сразу же, после того как он с отцом поквитался. Психопат сдох от пули. Ваньку я искал, но сколько протянет немощный семилетка на улице. День? Два? Его или собаки бродячие загрызли, или машина сбила, – выплеснув яростно, хватает со стола оприходованную бутылку и запускает в меня.
Отшатываюсь, но получаю удар мощнее. В сердце. Убийственный. Острый, как стекло и его осколки. Жгучая боль. Другая. Охватывает лёгкие. Напролом влетает в грудь. Сквозные дыры и из них кровь капает. Меня рикошетом отбивает, а я шепчу, не переставая.
Не верю. Не верю. Нет!
Сползаю по стенке, закрываю уши, чтобы не слышать саму себя и свои мысли.
_____________________________________
Свечкой сгорает радость подле нас
Что ты расскажешь мне в последний раз?
Свечкой сгорают мысли внутри нас
Воском твердеет боль в твоих глазах, я...
Пропащий след
Остывших лет на постели
Нас больше нет
И я не верю в привидений
Ползет слеза по лику запятой, а падает точкой
Как скорлупа улыбка крошится, обнажая паранойю
3.56 am ( Свечкой )
= 10 =
Не верь. Не бойся. Не проси.
Правила выживания от Севера. Он знает не понаслышке, что подразумевает каждое определение. Я не думаю о Тимуре в прошедшем времени, ибо на протяжении долгих месяцев Арс талдычил, что Север жив и скрывается в Англии. Мускулы на его лице не дрогнули, когда он закачивал в меня ложь. Поэтому доверяю я только себе и животным инстинктам, которые пашут на максималках. Материнский прежде всего подсказывает, что мой Ванечка невредим, пусть возникнут нарушения в его психике после нашей разлуки, но всё возможно исправить. Мне только нужно его найти.
Не верь.
Я кручу перед Витой цветную пружинку, наблюдая, как она на животике перебирается, пытаясь её ухватить. Потом стучит ножками недовольно требуя, чтобы подхватила на руки и качала. Отвлекаю её, толкнув неваляшку и привлекая к звенящей игрушке внимание.
Проскурин постарался, избив ногами. Пресс омертвел под действием обезболивающих, и я не то, что лишнюю тяжесть. Я не могу поднять на руки свою малышку. В переносной люльке ещё как-то донесла до лужайки, а подкидывать из соображений безопасности своей крохи не рискую. Тело может подвести. Оно может не послушаться, а я себе такого не прощу.
Не престаю терроризировать наручные часы. Время переваливает за полдень. Лавицкий отсыпается, после того как надрался до поросячьего визга. Довёл меня до припадка, а потом, как так и надо, завалился спать в гостиной, после я не видела, как он ушёл в свою комнату.
Мне было не до него и не до этого.
Север во мне живой. Я уверена и готова спорить до осатанелого крика. Если бы Тимура не стало, меня бы на части разрубило одной с ним косой. Вопреки всему наши сердца сшиты красными нитями судьбы. Когда его остынет, моё иссохнет в тоске, но оно продолжает биться, как секундомер.
Я всё ещё жду нашей встречи. По ту сторону баррикад, или по эту – ему решать. Пускай посмотрит мне в глаза и скажет лично, что предал. Вот тогда я его убью.
Воздух на улице перогрет летним солнцем. Возле бассейна под тентом дышится легче, чем в доме со сплит-системами. Задерживая дыхание, ложусь на левый бок. Руку кладу под голову, чувствуя относительное удобство и расслабленность в этой позе. Ноги подгибаю так, чтобы Вита пятачками упиралась мне в колени. Её крохотные пальчики изучают мой нос и подбираются к ресницам, чтобы подёргать.
Я не брала её сегодня руки.
– Ласточка моя…завтра мама поправится и полетаем, – люблю голосом, вдыхая непередаваемый запах сладкого тельца и мягкого взъерошенного пушка. Люблю поцелуями её потешные, вездесущие ручки. Глаза у дочурки мои, но я смотрю на неё и вижу в ней Севера.
В такие моменты у меня нет на него злости.
В такие моменты…
Я хочу, чтобы он был с нами рядом. Встал перед нами. Сжимал мою ладонь. Прикрывал собой и никому не давал в обиду. С ним я была сильной как никогда. С ним я чувствовала себя слабой, как невозможно.
Наша няня семенит по газону босиком, оставив тряпичные чешки на плитке, примыкающего к остеклённой веранде, бордюра.
Она мне не нравится. У темноволосой девчонки видок, шарахнутой из-за угла битой. Меня она воспринимает с опаской, перед Арсом стелется, и надо бы разочаровать, что прыгнуть к нему в постель ей не удастся. Марина на что-то надеется и стучит на меня. Чуть ли не под запись доносит обо всех перемещениях. Без дополнительной платы.
Сучка та ещё, но мелковата против мер в обход расставленных ловушек.
– Арсений Леонидович зовёт вас к себе кабинет, – пищит, а взглядом мотается хоть куда, лишь бы не смотреть мне в глаза.
Она это не выносит, потому что чувствует, я вижу её насквозь. От неё несёт плесенью, и от неё надо избавиться, пока она меня не подставила.
– Если ему что-то приспичило обсудить, пусть отрывает задницу и идёт сюда, – резко с ней обхожусь.
– Малышке уже пора спать. Я заберу и отнесу в комнату, – с хреновым энтузиазмом кидается исполнять волю Лавицкого, чтобы моё дитя оставалось в комнате, когда он дома.
– Руки от неё убери, иначе оторву, – сталью режу в голосе.
Марина вздёргивается. Отшатывается, растерявшись, в какие карманы пихать, трясущиеся ладони.
– Но я же как лучше, – выдавливает из себя это, хлюпающее и запуганное.
– Как лучше, ты идёшь, достаёшь из пиджака Арса ключи от машины и несёшь мне. А ляпнешь Лавицкому о «просьбе», у меня неожиданно пропадёт самое дорогое колье. Угадай, где его найдут с парой пачек наличных из сейфа? – перехожу на беспристрастное освещение фактов.
– В моих вещах, – схватывает мысль и бесит меня меньше, чем обычно.
Она оглядывается, меняя выражение на заискивающее. Поправляет причёску.
Дура.
Если в браке нет секса и супруги живут в разных спальнях – это не значит, что муж охладел и в его койку требуется пустоголовая грелка.
Лавицкого не привлекают женщины.
– Иди, Мариша, пока Каро не забрызгала тебя своим ядом, – Арс собран, свеж, выбрит и мало напоминает вчерашнего нетрезвого монстра, запустившего мне в голову бутылкой. В речи игривая лёгкость.
Но вчерашняя экспрессия мне не почудилась. Слово в слово могу повторить.
– Вы очень хорошо выглядите, Арсений Леонидович. Вы уже завтракали? – обливая кипятком пятки, няня исполняет реверанс с облизыванием чьего-то ахеревшего эго.
Лавицкий превозносит себя, угнетая жёсткой хваткой. Он как ошейник с шипами и проведённым током, бьет по мне, сто́ит отклониться от курса и проявить характер.
Он меня уничтожает. Паршиво, что имеет пароли и взламывает, не угадывая, а зная, куда точно бить.
Не бойся.
– Не беспокойся, мой чудесный муж, позавтракал, выпив из меня всю кровь, – ни грамма шутки не сквозит в сардоническом выплеске. Судя по холодным пальцам и ознобу несмотря на высокую температуру воздуха. Животворная субстанция покинула мои вены, расплёскивая вместо себя кислоту и гарь.
Не будь со мной доченьки, я бы чокнулась. Нянька сливается с горизонта, ощутив сгущающиеся тучи. При Вите я не скандалю, да и без неё хватает острых инструментов, чтобы разнести любые теории.
– Что-то не слышал, чтобы хладнокровные твари могли похвастаться вкусной кровью.
– Не переходи на личности, – выставляю Арсу ограждение. Переступит и меня понесёт бесконтрольно по кривой.
Носом касаюсь плечика. Вита за шею обнимает, нейтрализуя во мне злобство и страх.
Я так надеюсь, не превратиться в чудовище. Надеюсь, что скверна не поглотит меня целиком в какое-то мгновение, когда хрупкий лёд под ногами треснет и надеяться будет не на что. Я провалюсь в чёрное болото, а, выбравшись, начну всё крушить направо и налево, невзирая на препятствия.
У всех есть предел прочности. Мой подбирается к краю.
– Как с тобой ещё обращаться? Мне позвонили десять минут назад и не прямым текстом пригласили на похороны к Мирону. Но не переживай, я смолчал, что его грохнула моя любимка, – чеканит неприветливо. Въедается взглядом и корчит ехидную мину. На лбу сходятся глубокие морщины.
– По такому поводу я бы открыла бутылку Просекко, но алкоголь не принимают с лошадиными дозами обезболивающего, – пикирую ёмко.
– Посмотрим, как ты запоёшь в кабинете следователя, когда всплывут твои отпечатки и ДНК, – Арс беспределит раздражением в ответ.
Присаживается на корточки, впериваясь в нас с дочуркой нечётко, но холодно. Тлеет за покрытием его чёрных зрачков багряная мгла. Как раньше я её не замечала. Он или прятал умело, или количество скопилось такое, что невозможно хранить в внутри, и лезет наружу. Его что-то распирает и выдавливает потайное дно.
Что под ним скрывается?
Что скрывает он? Бывший мне близким и ставший врагом.
– Ты знаешь, что я не убийца. Как и где нашли труп? – покрутив в голове предположения, разумею про угрюмого охранника Даву.
Он должен был замести следы. Иначе в чём резон меня отпускать живой? Мог пристрелить и списать на попытку бегства с места преступления. Так было бы разумней и без придирок.
Мой пульс пружинит. Ударив гулко по вискам, падает к нулевой отметке. Возобновляется и тахикардия практически в инфаркте сжимает сердце.
Арс тому причина и его пристальное внимание, направленное на мою дочь.
– Его задушенным нашла прислуга. Выбросили, как кусок говна в мусорный бак. Начальник охраны в ахуе, твердит, что Проскурин всех распустил на ночь. Где был и что делал – никому не известно. Итак?
– Я даже опровергать не стану. Следствие выяснит, что…мне физически не по силам провернуть. Желать что-то и сделать…, – залетевшим воздухом давлюсь. Выдыхаю его с кашлем и натужным разломом между рёбер.
Зато Арсений, не сводя с меня потяжелевшего взгляда, спокоен. Унюхал, как с моей кожи, дымкой веет страх.
Усмехается. Довольно так, с ублюдским торжеством. Протягивает к аукающей Вите руку. Всколыхиваюсь, прижимаю малышку к себе. Прикрываю, свирепея и с готовностью вцепиться в него, не дай бог, притронется.
– Подумай, Каро, кто прикрывает тебя. Оберегает, заботится и терпит. Без меня ты бы уже сдохла в подворотне. Я защищаю тебя также, как ты защищаешь её, – кивает на Виту, умышленно не называя по имени, будто отторгая существования ребёнка, – Всё заканчивается, любимка. Моя любовь к тебе выдыхается, а рука помощи устала быть протянутой. Хватит её грызть, иначе, – не договаривает и поднимается. Тенью над нами стоит.
– Иначе что? – я загибаю брови, вынуждая его дополнить.
– Тебе есть с кого брать пример. С Ады. Не сто́ит уподобляться своей матери. Медуза-горгона мертва. Ты никогда не думала, что с тобой случится то же самое, если станешь на неё похожа, – вбивает и на зрачки его опускается стеклянный экран. Пугает осознанием , что он может за ним прятать.
Внутренности пережимает, потом и вовсе выкручивает наизнанку. Как я не пытаюсь держать лицо, но маска хладнокровной стервы тает и стекает. Лавицкий, шагая к дому уже этого, не видит.
Я так привыкла обороняться. Всю жизнь, словно с пистолетом в пальцах и взведённым курком. Дуло попеременно разворачивается, упираясь холодным металлом мне в лоб.
Глаз я не отвожу.
Никогда.
На каком бы поводке Арс меня ни держал. Я найду чем его перерезать.
Кормлю Виту пюрешкой, там же под тентом. Вопли в поисках ключей от машины поднимают настроение. Не только меня запугивают, но и я могу, если довести до отдельной стадии.
Потерпев неудачу Лавицкий, вызывает такси, на нём едет на фирму. Марина кривит губы, передавая мне украденный брелок от бордового Aston Martin.
Я маскирую след от удушающей полосы на шее высоким горлом, а синяки на руках – длинным рукавом. Комбинезон относительно лёгкий. Смотрится как летний, но для сезона с чудинкой. Виту наряжаю в воздушное платьице и беру с собой, не без труда и перерывов, устанавливая детское кресло спереди.
Север рассказывал мне о своём друге, с которым они хапнули не один фунт лиха. Ремарка про фунты в тему, потому что Тимур прожил на Туманном Альбионе семь лет.
Я примерно помню Московский адрес этого Дамира, на то, что будет откровенничать о Северове и его местонахождении совсем не рассчитываю. Мне нужна зацепка, хоть какая-то.
Мне нужно что-то, от чего оттолкнуться и начать двигаться. Тикает время. Тикает. Кислород в баллоне вот-вот закончится, а без него в мутной воде нечем дышать. Через раз пока это делаю. Реже уже опасно.
Цель определена, и она чёткая – рыть голыми руками землю. Следить, чтобы вырытая мной глубокая яма не стала безымянным участком, где меня захоронят.
