Текст книги "Останусь пеплом на губах... (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
Север кинется под пули. Мне с ходу прилетит выстрел – кто тогда встанет на защиту нашей малышки? Если фильтровать зло… Но это уже оговорка. Чистилище нас не балует солнечными лучами.
Живём во тьме и даже как‑то научились определять без приборов ночного видения, какой шаг безопаснее делать следующим.
Не разочаровывай меня, девочка. Не кусай руку помощи. Стань покорной куклой, и тогда…
Тогда, как и прежде, мне предстоит наращивать пластик и улыбаться сквозь намордник. Заново накинутый поводок сводит горло спазмом. Пальцы Давлата прорывают мелкие сосуды на шее, оставляя тонкую кожу целой.
Мне так привычно истекать внутри кровью, почти незаметно. И я не шугаюсь, когда болезненные разрывы повсеместно выпускают ливни кислоты.
Тело печёт. Горит. Душа истязает сама себя в синем пламени. Нервы обожжены до последнего отростка. Всё так знакомо, что уже не дёргаюсь, оцепенев и потеряв всякую чувствительность.
Давлат грубо толкает меня в салон , но без лишней жестокости, выполняя привычную работу. Хлопает дверцей, обходит машину и садится за руль. Его профиль соткан из жёстких линий, холодный взгляд, ни тени эмпатии. Он не смотрит на меня, но я чувствую, как его присутствие придавливает невидимой плитой.
– Хорошая выдержка, не свойственная для бабы, привыкшей манипулировать, – Давлата выводит из строя моё повиновение.
Покорно высиживаю, склеив ладони в лодочку и всунув их между колен. Как примерная ученица, прошедшая все возможные курсы у деспотов, тиранов и абьюзеров, догадываюсь, к чему ведут скандалы без должного вооружения.
Куклы в клетках выдрессированы затыкаться по необходимости. Вот только веки мои раскрыты на окружность монеты.
– А есть стандарты, как вести себя, когда мудак с пистолетом тащит в неизвестном направлении? Инструкцию скинь, почитаю, чтобы в следующий раз не облажаться и вопить сиреной, – синхронно с набранным вдохом приглушаю голос.
Радости упиваться брызгами отчаяния – я не доставлю.
– Что лишний раз подтверждает слухи, – пространно режет визави, удостоив прямым взглядом.
Лучше бы он осыпал дорогу бессердечностью, чем хоронил меня под камнепадом открытого неприятия. Так вычурно пренебрегают представительницами древнейшей профессии, торгующими собой за еду на обочине трассы. Плечевые, кажется, и не кажется, что Давлат вписал меня в тот же список.
По праву того, что одежду я сменила, но ярлык остался, и никакой очиститель не смоет позорное клеймо.
– Верить слухам, как и распускать их, – удел вечно ноющих приспособленцев. Когда ты сам ни хуя не способен принимать решения, довольствуешься приказами. Сидеть! Лежать! Лизать чью‑то задницу, не вдумываясь, сколь на ней дерьма, – травлю хлестко, потому что команду «уничтожить» охранник не получал.
Ему нет резона со мной возиться. Машина пересекает кольцевую развязку, пристраиваясь в правый ряд. Последние сомнения стекают холодком по пальцам на ногах. Поджимаю стопу в обуви, чтобы хоть как‑то согреть и не получить обморожения. Маршрут красноречиво выстроен к особняку Арса.
– Красивая токсичная дрянь не брезгует матом, – выдавив щедрый «комплимент» с какого‑то перепуга, Дава осуждает за бранное словечко.
– Деньги ведь не пахнут. Купишь с выкупа домик в Испании и начнёшь охмурять местных красоток, забывая упомянуть, что ради сытого существования лишил шестимесячную девочку матери, – выпихнув бойко, продолжаю отсекать причинно‑следственную связь.
Отрицать, что сдыхаю, отдаляясь от клиники. Думать, как моя доченька заходится без меня плачем, подобно самосожжению. Я вроде и сталь, но температура во внутреннем крематории зашкаливает. Почти дотла. Практически в пепел обгораю, не понимая, как позвоночник выдерживает и не рассыпается под тяжестью веса.
Нажимаю кнопку на панели, открывая окно. Дышать пока не возбраняется, но вскорости кислород перекроют. Законопатят щели, и я буду царапаться в агонии, пытаясь ногтями выскрести глоток свободы из западни.
За побег Лавицкий по головке не погладит. Спустит шкуру за непозволительную роскошь – вырваться. Самонадеянно я взбрыкнула и потеряла всякий страх, если понадеялась обскакать опытного игрока, позабыв, что являюсь всего лишь безголосой пешкой.
– Из всего, Карина, извлекают уроки. Я свой получил ценой целого подразделения. Кроткие овцы не менее смертельны, как и те, у кого в руках заряженные стволы, – Давлат изрекает в профиль, не отвлекаясь от вождения. Я вполоборота слежу, как ползает по его скулам жестокое остервенение, как будто под кожей его заживо сжирает темнота. – Пацаны захотели расслабиться, выцепили у местных молоденькую турчанку. Она сама пришла, всем улыбалась, а наутро в лагере стояла мёртвая тишина. Сначала всех отравили вином, потом хладнокровно порезали глотки.
– Но не тебе, – продолжаю там, где заканчивает он. Вздрагиваю от бликов картины, моментально вспыхнувшей перед глазами.
– Не мне. Кто‑то должен был восстановить баланс. Война беспощадна, вообще не важно, на чьей ты стороне, важно, за что ты готов убивать. Какие у тебя ценности, Карина Мятеж, – вытравив моё имя и фамилию, скептически усмехается.
Обнадеживает, не усиливая речь угрозами. По крайней мере, оставляет лазейку на шанс с ним договориться.
– Дети… И я не допущу, чтобы Тимур пострадал, – выскальзывает не менее чем сокровенное признание.
– Я нашёл ту турчанку. Прибывшее подкрепление провело зачистку всех, кто хоть как‑то был с ней связан.
– Вы уничтожили всю семью? – ужас заволакивает дымным облаком.
– Всю. Соседей… друзей. Никто не разбирался. Исключали новый эпизод, – звучит пусто и равнодушно. Терзаний нет, есть голая жестокость.
Чудовищно слышать о таком из первых уст. Даже не знаю, как сочувствовать сидящему на соседнем кресле монстру. Насколько сердце может очерстветь и вырубить чувства, чтобы потом спокойно… вот так… говорить.
Винты в мозгах ускоренно вращаются, собирая из разрозненных деталей пазл. Давлат косвенно сравнивает меня с той турчанкой и предлагает альтернативу, страшнее которой невозможно представить.
Пока я держу Виталию при себе, она в опасности.
Чёртовы кружева, но это так. Второй элемент, вырванный из хаотичной карусели мыслей: он предлагает кардинально препарировать свою сущность, перевоплотившись в кроткую овцу.
– Тимур приехал позже. Он не видел, как Проскурин тебя избивал. У меня на тебя совсем другие планы, Карина. Ты должна была стать постоянной любовницей Мирона и постепенно выкручивать из него и Лавицкого кишки. Ты даже приблизительно не знаешь, сколько на их счету загубленных жизней. Твой муж намного больше, чем психопат, капитально съехавший с катушек и чувствующий безнаказанность, но последнее время у него новый фетиш. Арсений выкладывает трупы вокруг тебя, похожих на тебя, оставляя Карину Мятеж на десерт, пока подыскивает, кем заменить. Сделай так, чтобы он перестал искать. Дай ему то, что он хочет, или… – обрывая монолог, Давлат с упором вглядывается в мимику, исказившую моё лицо до неузнаваемости.
Я потрясена прямотой. Ошарашена чётко вырубленным заявлением.
– Или он прикончит всех, кто мне дорог, – шумоподобно выдыхаю, переваривая, как опускаюсь глубже дна.
Глубже бездонной пасти, падаю в утробу голодного зверя.
Не говоря ни да, ни нет. Водитель, везущий меня на добровольное заклание, подтверждает мрачным кивком. Реалии становятся жутким отражением иллюзий.
Я смотрела на Арса сквозь туман в зеркалах. Кто виноват, что не разглядела? Звоночки были, но дошло в полном объёме только когда прогремел набат, а за ним последует похоронный вальс.
Ненавистные ворота в червонной позолоте распахиваются. Домик вахтера отдаляется, по мере того как машина плавно движется вдоль высокомерных особняков. Взъерошено, с импульсами острого неповиновения морщусь на искажённые арки громадных окон и французских террас. Словно уродливые великаны, эти дома насмехаются. Ветви ухоженной растительности сужают теневой коридор.
Давлат снижает скорость. Тачка еле‑еле телепается внутри улочек маленького городка. Своего рода фора. Он выделяет мне минимум на очухаться и перестроиться на нужный лад.
– У Лавицкого масса преимуществ. Я знаю его хуже, чем он меня. Да, я порог переступить не успею, как он поймёт по глазам, – вплетаю пальцы в волосы и тяну. У корней саднит, но тем не менее притупляет беспорядочные конвульсии, поражающие тело тремором.
Я не трясусь благодаря учинённому мазохизму, будто промокшая шавка, но кожу кроет зудящими волдырями. Сила духа, таящаяся в недрах, согревает конечности. У меня такое паршивое ощущение заблудившегося в лесу человека. Пытаюсь из горстки пожухлой листвы развести костёр. Спичечный коробок вымок. Пальцы окоченели, но оттого, что я, не переставая, тру их между собой, кровь в жилах носится относительно тёплая.
Я скорее жива, чем остыла.
– Сотри это выражение с лица. Никогда и никому не показывай свой страх. У Лавицкого одна слабость – это ты. Он боится одиночества. Ночью, когда закрываешь глаза, приходят они. Все до единого выстраиваются и воняют кровью. Перепонки раздирает их криками, и поверь, эту агонию не перекроешь алкоголем и таблетками, но когда кто‑то рядом, призраки убитых тобой боятся приблизиться, – хмыкает небрежно.
Мотор глохнет, как и я от услышанного. Севера по сей день мучают и изводят кошмары, но он не монстр, как эти…
– Вы это заслужили, – пренебрегаю условностями, не судить.
Да, им в аду гореть, и того мало.
Слух тревожит мой собственный выдох – так хрипит животное, загнанное на бойню и отчётливо понимающее, что будет сопротивляться, пока не испустит последний выдох, но оказывается, это он и был.
Вдох сознательно удерживаю, копя в грудной клетке углекислый жар. Выхожу из машины с прямой спиной. Проглатываю гордость, истеричные визги, желание бежать.
Двигаться страшно, но пересиливаю и этот недуг, фактически ломая затвердевшие мышцы. Тайком зализывать раны и грызть подушку – других ночей я не помню, но ко мне не приходят фантомы.
Первый шаг даётся проще, потому что адреналин вскипает. Давлат обходит спереди машину, арестует поперёк талии. Разглядываю лужайку над его плечом, а вся чувствительность концентрируется в пояснице.
Лезвие с зазубринами проходится между ремнём на штанах и моим телом. Кончик ножа легко царапает крестец. Закрепив рукоять и спрятав оружие мне под кофту, Дава, нейтрализуя лишнюю тактильность наших тел, отходит быстро.
И я затягиваюсь воздухом в безумном угаре, перед тем как переступить порог дома.
В холле стойко висит запах чёрной смородины и бисквита. Что‑то, после чего вздрагивают ассоциации тепла и домашнего уюта. Где тебя ждут. Где широко раскинут руки, чтобы принять в свои объятия.
Арс ждёт меня и готовит по этому поводу неповторимый пирог. Он у него не подгорает, чего не скажу о своих переплавленных нервах.
Ещё один неловкий вдох. Шаг, сравнимый с прыжком в кипящую серну.
Рука Давлата, давящая на спину, заставляет ощутить прикосновение стали.
– Надеюсь, хватит соображения использовать нож в крайней необходимости, – почти в ухо вдувает толику разума.
Цепляюсь за его взгляд. В оттенке густо‑зелёного его глаза напоминают розочку от бутылки. Совершенно непроницаемые и колючие. Давлату я безразлична, но для чего‑то нужна. Как и он сейчас вселяет веру, что не бросит наедине с…
– Хватит… За выдержку не ручаюсь, – отзываюсь, проглотив щекотливый комок.
Смородина пахнет сильнее. Пахнет не сочной, спелой ягодой, а кроваво‑красной жижей. Мне приходится моргать, подступая ближе к кухне, чтобы не видеть алых пятен повсюду.
Арсений отвлекается от таймера на плите. Закатывает поехавший рукав на рубашке. Поправляет браслет на часах, всё это время смотрит на меня, как на блудную дочь, заявившуюся в разгар званого ужина на три персоны.
Маленький круглый стол уже сервирован, но не для переговоров, а для выволочки. Что полетит мне в голову первым – тарелка или вилка, – не берусь угадывать.
Он уставший. Раздражённый. Разочарованный.
Красный сигнал тревоги не перестаёт вибрировать в висках.
– Я не злюсь, Каро. Проходи, садись. Твои чемоданы собраны, и завтра Давлат отвезёт тебя в клинику.
– Зачем?
– Как зачем, Каро? Я так виноват, что пропустил послеродовую депрессию. Ты сошла с ума, но мы исправим. Арс позаботится о тебе, девочка моя. Мы вернём всё, как раньше. Прости.
