Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Анджей Б.

Соавторы: Виктор Жуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Незнакомцы обменялись взглядами, и старший, чуть склонив голову, произнес с легким акцентом:

– Нам будет о чем поговорить. Но, может быть, не при всех.

Я заметил, как Кутузов криво усмехнулся и постучал костяшками пальцев по карте.

– Разговоры оставим на потом, когда Прохор вскипятит самовар. А сейчас у нас есть другая забота. Таракан французский ускоряет шаг, и сентябрь может стать куда горячее, чем многие думают.

Посмотрел на меня, как бы недвусмысленно приглашая остаться после доклада.

Когда незнакомцы вышли, а Иван Ильич и Давыдов отправились проверить расчеты, дверь за ними закрылась мягко, но в комнате сразу стало тише, и даже пламя свечей будто притихло. Кутузов откинулся в кресле, щелкнул крышкой табакерки и сказал негромко, почти доверительно:

– Ты, братец, думаешь, что мы тут только французов за усы дергаем? Нет… Вся кампания теперь у нас как шахматная партия. И если вы с Давыдовым бьете их в мастерских, то Платов режет им дороги, снабжение и гонит мелкие отряды, как лис по оврагам.

Он поднял глаза от карты, указал тростью на отметки восточнее Смоленска:

– Вот здесь, и вот здесь, Матвей Иванович уже устроил им такие засады, что обозы назад пошли. Но ему, соколику, не хватает кое-чего. Нужны точные сведения о местах, где французы прячут ремонтные бригады и склады.

Я понял намек.

– Ты и займешься этим, мил мой Гришенька. Сведения передашь прямо Платову, в руки, а уж он знает, что с ними делать. И еще, – добавил он, наклоняясь вперед, – не доверяй всем, кто будет предлагать помощь. Сейчас, в начале сентября, слишком много желающих примазаться к чужой славе. Видел этих двоих, что были в мехах? Это, братец, из английского посольства будут. Помилуй бог, прибыли черти оттуда, куда Макар и телят еще не гонял. Чуют адмиралтейские лорды, что мы уже начинаем поджимать хвост корсиканцу, вот и шлют дипломатов.

– А я-то причем, ваша светлость?

– Да вот спрашивали про твои хитрые штуки, что громыхают грозой и слепят глаза. Видать, уже и англичане пронюхали о твоих дивных способностях. Потому и говорю, чтоб не доверял никому.

– Хм… даже Люции?

– Нет, этой милой барышне можно.

И улыбнулся одним глазом, что всегда вызывало во мне умиление.

Глава 15

Я вышел от Кутузова уже с четким планом, что мы двинемся к Платову окольными дорогами, а по пути проверим еще два пункта, что пометил Давыдов.

Голицын оседлал коней. Выехали ранним утром, когда роса еще серебрила траву, а туман держался в ложбинах, словно не желал уступать место дню. Давыдов шел рысцой на своем жеребце впереди, выискивал следы на дорогах, вслушивался в далекое эхо копыт. Иван Ильич следовал чуть сзади, ведя подводы с провиантом и запасами для дальней дороги. На третий день пути, в маленьком почтовом станке, нас догнал гонец в сером плаще. Передал плотный сверток, перевязанный зеленой лентой. Почерк я узнал сразу. Ох, наконец-то, милая Люция!

« В Петербурге неспокойно. Но я надеюсь, что мы увидимся, когда все это закончится. Я верю, что Ваш ум и храбрость позволят нам говорить о нашей дружбе не в шепот, а в полный голос. Берегите себя. Ваша Л.»

Я сложил письмо и спрятал во внутренний карман. Даже эта короткая строчка, написанная любимой рукой, согрела лучше, чем весь окружающий меня мир. Стоп! – оборвал я себя. «Любимой рукой»? Значит, производная фраза от слова «любовь» уже проскользнуло у меня в подсознании? Значит ли это, что ты, товарищ Довлатов уже втюрился по уши в эту прелестную барышню, рисково играющую на два фронта? Смотри, бывший мастер-станочник, так и до настоящего романа дело могло довести. Нет?

К вечеру показались первые казацкие дозоры, возникшие словно из воздуха. Два всадника, потом еще трое, и вот уже целая цепь, замкнула дорогу. Лихие шапки, пики, ухмылки с прищуром вроде бы говорили о приветствии и проверке одновременно.

– Кто такие, куда путь держите? – окликнул молодой казак с темной бородкой.

– К Платову, – ответил Давыдов, кивнув на нас через плечо. В голосе его звучала такая уверенность, что стража расступилась почти мгновенно. Тут же провели в небольшой стан в дубовой роще. Там, у костра, сидел сам Матвей Иванович, крупный, с посеребренными усами, в бурке и с неизменным прищуром, от которого мороз по коже бежал даже у бывалых офицеров.

– А вот и птенцы Михайлы Ларионыча, – прогремел он, поднимаясь. – Слышал я про ваши фокусы с мастерскими. Ну что, добавим перцу в французский суп?

Обнял Давыдова, Ивана Ильича, похлопал дружески по плечу юного князя Голицына, а меня вообще сгреб в охапку. Усадил ближе к костру, махнул рукой, и один из казаков тут же поднес медный самовар, от которого поднимался густой пар с запахом чабреца.

– Слушайте, – начал он без лишних вступлений, – у французов на левом фланге есть одна нитка, а потянем ее, то вся ткань поползет. Там дорога, по которой они гонят порох и новые колеса для пушек. Место дьявольски неудобное, с лесами, болотами, а сама дорога узка, как пасть щуки. – Ткнул пальцем в грубую карту, начерченную прямо на бересте. – Если ее перекрыть, они начнут возить снабжение в обход, теряя по два-три дня. А мы тем временем… – он прищурился и улыбнулся так, что у меня невольно по спине прошел холодок, – … мы тем временем подорвем им еще пару мастерских, пока их обозы вязнут в грязи. Там же твои колдовские игрушки у них, Гриша?

– Так точно, Матвей Иванович.

Давыдов загорелся мгновенно:

– Так чего мы ждем, етит его в душу? У меня люди готовы хоть сегодня!

– Не спеши, Денис Васильевич, – оборвал по-дружески Платов. – Там не просто дорога, там у них охрана, и не казацкие разъезды, а тяжелые конные караулы. Надо зайти тихо, почти по-волчьи. И вот тут, братец-поручик, – он повернулся ко мне, – твои выдумки будут кстати.

Я понял, что он имел в виду. Шумовые петарды, минометные ловушки, ложные костры, как раз подходили для такого набега. Все это уже доказало свою эффективность, а теперь могло стать решающим.

– Выйдем завтра на рассвете, – заключил он. – И помните, господа, если хоть одна искра полетит не туда, обратно никто не вернется. Нас мало, а тех тараканов там до чертиков много.

Ночь в казацком стане выдалась короткой. Кони фыркали во сне, догорающие костры бросали на лица спящих резкие тени, где-то вдалеке ухала сова. Написав короткий ответ Люции, я лежал, глядя в темное небо, и думал о том, как она ждет меня в Петербурге… и о том, что дорога туда теперь пролегает через эту проклятую щучью пасть, которую мы должны сомкнуть.

Рассвет выползал из леса, цепляясь за верхушки сосен и обволакивая сырые поляны. Мы двинулись вглубь чащи еще до того, как первые лучи пробились сквозь листву. Платов шел впереди, молча, и даже его казаки, обычно шумные, теперь ступали мягко, как по ковру. Дорогу нашли по звукам. Где-то далеко впереди, за перелеском, мерно скрипели колеса и брякали железные ободы. Матвей Иванович поднял руку, колонна замерла. Давыдов с двумя людьми юркнул вправо, в овраг, унтер-офицеры начали расставлять минометные трубы, прикрытые свежей дерниной.

– Шумовые заряды только по моему сигналу, – шепнул я. – Нам нужно, чтобы они подумали, будто на них идут с трех сторон.

Платов кивнул, и его казаки исчезли в подлеске. Через четверть часа дорога ожила. Сперва показалась пара всадников, за ними тяжелые повозки, запряженные лошадьми под стать пушечным лафетам. Караул шел плотно, по двое с каждой стороны. Платов выждал, пока передний воз достиг приметного камня, торчащего на обочине, и бросил руку вверх.

– Товсь! Пли! – дал я команду.

ВЖУ-УУХ!

Первая петарда рванула с левого фланга, откуда в ту же секунду разнесся гул минометного выстрела. Эхо в узкой лесной котловине утроило звуки: французы дернулись, всадники бросились разворачиваться.

Тут из правого оврага рванул Давыдов со своими кавалеристами:

– А-аа, чтоб вас холера! За матушку Русь!

Крики, свист, сабли блеснули в утреннем тумане. Французы, уверенные, что напор идет с двух сторон, попытались оттянуть повозки назад, и как назло врезались в падающий сверху ствол, который мы спилили еще ночью. Платов, как тень, выскочил на дорогу, и его казаки сомкнули кольцо. Иван Ильич перекрыл с отрядом вторую просеку. Шум, визг, храп лошадей, треск сломанного дерева, все сразу слилось в один вихрь. Через несколько минут дорога была в наших руках.

– Ну, господин инженер, чума им в глотку, – прогремел Платов, когда мы закрепили трофеи и отвели пленных, – эта щучья пасть захлопнулась так, что даже кости не выскочили. Теперь у нас есть пару дней до следующего французского хода.

Взяв несколько пленных, вернулись в стан уже под вечер. Костры горели жарко, дым поднимался прямыми столбами, а в котлах булькала похлебка с таким ароматом, что даже у усталых коней раздувались ноздри. Пленных развели по разным шатрам. Простых солдат разместили к дозорным, а двух офицеров взяли под особый надзор. Один из них, светловолосый, с лицом мрамора, держался до последнего, пока Платов не велел привести переводчика. Разговор шел вяло, с паузами, но постепенно, под натиском, в словах офицера начали проскальзывать нужные нам сведения.

– Он говорит, – перевел один из казаков, – что Наполеон ждет подхода подкреплений и собирается в октябре перехватить инициативу. Будет идти на Смоленск и возвращаться опять к Москве. Говорит, что зима не страшна, если город взять до первых сильных морозов.

Платов фыркнул, как жеребец, почуявший волка.

– Октябрь, значит… А мы ему тут устроим октябрь прямехонько в сентябре.

В памяти у меня всплыли некоторые события, которые я знал из истории своего двадцатого века. Сроки событий, как и прежде, не совпадали с этим альтернативным витком, где я сейчас находился в теле Довлатова. В реальном мире сейчас был октябрь, а у нас здесь только начало сентября. Впрочем, ты ж этого и хотел, товарищ адъютант, к этому и шел со своими разработками, верно?

Пока обсуждали добытые сведения, в стан прибыл гонец от Кутузова. Согретый чаем, он передал мне конверт с сургучной печатью.

«Доложите Платову, что его действия дают нам пространство для маневра. Но французские патрули усилились у Дорогобужа, и есть сведения, что в тех местах ремонтируют полевую артиллерию. Предлагаю вам провести разведку. Берегите себя. К».

Передал Матвею Ивановичу бумагу. Он прочел, задумался:

– Ну что ж, братец мой инженер, похоже, нам с тобой еще не раз придется потревожить тараканов этой осенью.

Выехали к Дорогобужу на следующее утро, пока туман еще держал землю в холодных объятиях. Накануне прошел быстрый ливень, но тут же исчез за лесами. Лошади шли резво, хотя дорога становилась все тяжелее, колеи глубоко врезались в сырую глину, а ветки низкорослых сосен хлестали по плечам. Платов взял с собой отборных казаков, среди которых оставил только самых надежных. Давыдов увязался сам, ссылаясь на «необходимость для полноты веселья», Иван Ильич пересматривал чертежи, а Голицын проверял минометы после боевого крещения. Несколько раз останавливались на короткий привал. Дорогобуж был все ближе, и мы уже чувствовали дыхание вражеского лагеря. На обочинах появлялись свежие следы подков, вдалеке изредка мелькали дымки, то ли от кухонь, то ли от кузниц. Матвей Иванович приказал держаться подальше от открытых мест и использовать ложбины для движения. Спустя день вышли к прибрежной роще. За узкой полосой кустарника виднелся вражеский ремонтный лагерь. Там, среди грубо сколоченных навесов, суетились артиллерийские мастера. Одни меняли колеса на лафетах, другие клепали новые цапфы, третьи сушили под навесом связки свежесрубленных осей.

– Не мастерская, а клад, – шепнул Давыдов, пригнувшись рядом со мной. – Если рванем по уму, то им и пушки, и обозы заново собирать.

Я прикинул в уме расстояния, время до смены караула и направление ветра. План сложился быстро. Шумовые петарды на дальних флангах, чтобы отвлечь; потом связка малых зарядов у кузниц, а главное, это бочонок с мелким железным ломом, закопанный под бревном возле лафета. Если подорвем в момент, когда они подтягивают новые колеса, удар придется точно по центру работ.

Платов одобрил план, но добавил своё:

– После первого хлопка мои казаки сразу налетают, глушим охрану, хватаем чертежи и даем ходу. Пусть потом приходят в себя, а мы будем уже далеко.

Все приготовили к ночи. Луна спряталась за облаками, и лагерь стал похож на островок тусклого света среди черноты. Караулы скучали у костров, не ожидая беды. В тишине слышалось только хриплое дыхание лошадей да редкое потрескивание сучьев.

– По моему сигналу, – прошептал я, и сжал в ладони фитиль первой петарды.

Фитиль шипел едва слышно, и через пару секунд с дальнего фланга рванул первый хлопок. Гул разнесся по низине, отозвался эхом от речного берега, и караульные, как я и рассчитывал, вскочили, всматриваясь в темноту в противоположную сторону. В ту же секунду вторая петарда, установленная Давыдовым, взвыла, осветив кусты вспышкой. Французы закричали, бросились туда, где «гремела атака».

– Товсь, – сказал я почти беззвучно.

Поднес фитиль к заряду у навеса, и тихий треск перешел в низкое, плотное «БУ-УУХ!».

Лафеты, сложенные рядами, качнулись, и тут же из-под бревна, под которым мы закопали бочонок с железным ломом, вырвалось пламя. Раздался оглушительный удар, как если бы сам гром свалился в центр лагеря: ГРА-ААХ! – бревно разлетелось щепой, куски металла с визгом врезались в крыши и землю. Крики, лошади, рвущие привязи, тень одного из мастеров, упавшего прямо в горящую кучу осей… И тут на лагерь, как водоворот, налетели казаки. Пики и сабли мелькали в свете костров, крики на русском сливались с французскими в одну сплошную какофонию.

– Ур-ра-а!

– Руби их в хузары, мать в душу!

– Поливай свинцом, ребята!

– Кроши антихристов!

– В куски их, собак!

– Петруха, а ну в штыковую!

Давыдов влетел в лагерь верхом, срубил караульного одним движением, перехватил у него мушкет и выстрелил в воздух для хаоса. Платов, как медведь, пронесся через центральный проход, сбивая с ног всех, кто попадался на пути. Голицын рубил без разбора, кто попадался под руку. Я подхватил тюк с чертежами и связку инструментов, точно зная, что без них французы будут чинить пушки вдвое дольше. Один и унтер-офицеров поджег кузницу, пламя побежало по сухим доскам, и в мгновение ока искры уже сыпались на бочки с дегтем. Через несколько минут все было кончено. Лагерь пылал, как факел, как не загоревшаяся в этом витке эволюции наша Москва. Пленных уводили к лошадям, а над рекой висел густой, горький дым, под которым потрескивали остатки лафетов.

– Ну что, друг мой инженер, – крикнул сквозь шум Давыдов, – Бонапартий хотел в октябре ждать подмоги с Парижа, а октябрь ему теперь придет в сентябре!

Спустя два дня мы стояли у пепелища французских мастерских, когда к нам вышли передовые разъезды русской армии. Вскоре за ними показались обозы, авангардные разъезды, гусарские полки, а еще дальше темнела громада главных сил Российской империи. Шли уланы, драгуны, гренадеры, егеря, пестрея знаменами. Вся русская армия заполонила долины, поля, холмы и овраги, представляя собой настоящее исполинское шествие. Под мерный стук барабанов, под трубы фанфар, под сотни развернувшихся двуглавых орлов, в ритме тяжелых шагов, к Дорогобужу двигалось великое войско Кутузова.

Он прибыл к нам ближе к вечеру. Лицо было азартным, в глазах теплилось то самое чувство, когда охота вот-вот перейдет в настоящую сечу.

– Хватит дергать лису за хвост, батеньки офицеры, – улыбнулся он нам, глядя на дымящиеся руины. – Пора и зубами вцепиться. Эвоно как вы тут поработали. Хвалю, соколики, хвалю. Рад видеть тебя, Иван Ильич. Батюшка Платов, дай-кось я тебя обниму. Сашенька, князь-то Голицын, глядите как похудел, право слово.

Поочередно обнял всех нас, участвовавших в диверсионном набеге. Давыдову по-отечески пожал руку, а меня просто одарил новой золотой табакеркой. Теперь у меня их было две: одна еще от светлейшего Потемкина, и уже сейчас от фельдмаршала. Золотой медальончик от Суворова с портретом Люции я берег на груди.

– Скучали мы там без вас, под Калугой. Догоняли всем войском. Начудили вы тут, право слово, голубчики. Аж мне теперь не стыдненько будет перед Аракчеевым. И государь поди узнает.

Подтянулись силы Ермолова, Беннигсена, Барклая, Дохтурова. Два следующих дня войска все прибывали и прибывали. Милорадович подтянул два своих корпуса. Тысячи палаток, костров, сотни маркитанских обозов, лазаретов, кухонь, артиллерийских расчетов Раевского – вся эта громадная масса шла теперь вперед на француза, тесня его к Березине не по датам событий реальной истории, а уже в сентябре, обгоняя хронологию вперед.

– Вцепимся зубами в хвост корсиканца? – задорно гремел Багратион, сверкая глазами.

И мы вцепились…

* * *

Уже на следующий день пошли первые столкновения с конницей Мюрата. Его пестрые кавалерийские колонны, привыкшие к внезапным наскокам, натолкнулись на подготовленные позиции с легкой артиллерией и засадными отрядами. Давыдов со своими гусарами, развернувшись в лесном коридоре, ударил во фланг и отбросил их с редкой легкостью. Пылкие мюратовцы привыкли к победам на равнинах Европы, но русские перелески и ложбины обернулись для них западней.

Следом, уже у границ Белоруссии, русские силы навалились на корпус Даву. Здесь все было серьезнее. Дисциплинированные, стойкие французы дрались отчаянно, но каждая наша диверсия давала плоды. Им не хватало лафетов, пороха, колес для пушек, и даже хлеб подвозили с перебоями. Даву держался, но уже не наступал, а пятился как испуганный кот, сдерживая ударные силы всей нашей армии. Маршал Ней пытался поддержать, но попал под контрудар полков, усиленных казаками Платова. Его корпуса, еще вчера грозящие смять наши линии, теперь отступали, сжигая за собой мосты, чтобы выиграть хоть какое-то время. Особая ярость кипела в рядах поляков Понятовского. Они рвались доказать Наполеону свою верность, но и их спесь гасла под натиском. Русские артиллеристы обрушили на их позиции град огня, и там, где еще утром стояли блестящие эскадроны, к вечеру осталась лишь дымная каша из тел и обломков.

Я смотрел на все это и записывал в своем дневнике по ночам:

«Силы французов надеялись застать нас зимой, в снегах, в холоде, где армия слабеет от голода и стужи. Но нет, теперь им зимы не будет. Сейчас только сентябрь, поля еще зеленеют, реки не покрыты льдом, и до Березины рукой подать. Если мы так и дальше будем гнать их, то мосты через нее станут не началом их спасения, а концом всей великой затеи».

Глава 16

Солнце еще только поднималось над сырым сентябрьским утром, когда к нам донесся сперва низкий, глухой гул, а потом отчетливый, дробный стук, как будто тысячи копыт били по земле.

– Мюрат, – коротко сказал Кутузов, поднимая к глазам бинокль моей разработки. – Вот он, петух французский.

На поле, за небольшой ложбиной, словно переливающаяся лента, показались колонны всадников. Овраги заполнили кирасиры в тяжелых шлемах, драгуны, конные жандармы, а между ними блестящие эскадроны с перьями на шляпах. Мюрат выкатил на нас всю свою кавалерийскую роскошь, ту самую, которой Наполеон пугал половину Европы.

Но мы-то были готовы, черт побери! По моему настоянию часть батарей установили не на открытом поле, а за перелесками. Я велел сделать простейшие туры из мешков с землей и скрытые ложементы для пушек. Казаки Платова расселись в низких рвах и канавах, ожидая момента ударить во фланг. Давыдов с гусарами, еще более нетерпеливый, чем Багратион, который лежал сейчас в санитарном лазарете с гангреной, шептал мне:

– Ну, братец, теперь мы им хвосты-то и подрумяним!

Первый натиск французы сделали с ходу. Сотни кирасир лавиной обрушились вниз по склону, рев труб и крики оглушали. Как только они достигли середины ложбины, заговорили наши пушки. Дробный, оглушающий залп смел передние ряды. Коней разрывало пополам, тела скакунов летели вперемешку с всадниками. Лавина захлебнулась, но Мюрат подогнал вторую волну. И тогда казаки, словно черная река, вырвались из оврага. С криками «Ура-а-а!» ударили по левому флангу кавалерии. Французы пытались перестроиться, но узкое место между перелесками не дало им развернуться. Давыдов, не дожидаясь приказа, бросился во главе своих гусар, обрушившись на правый фланг, и все поле в один раз превратилось в ад. Уши забивали крики раненых, звон сабель, треск выстрелов вперемешку с ржанием и храпом коней. Мюрат сам показался в пестром мундире с перьями, крича и размахивая саблей, будто хотел вернуть своим гордым видом утраченное преимущество. Конница, привыкшая к легким победам, впервые ощутила, что русская земля под ногами не дает ходу, что каждый куст, каждая кочка есть враг, а из-за каждой рощи грянет огонь. Когда второй залп батарей ударил в центр, строй кавалерии окончательно посыпался. Вихрь, недавно грозный, распался на группы, каждая из которых дралась сама по себе. Часть всадников бросилась назад, прочь с поля, оставляя раненых и убитых.

– Вот тебе и французская мода, – сказал Кутузов, отнимая от зрячего глаза бинокль. – Шуму много, а толку, братцы мои, никакого.

Мне пришла мысль, что если так будут встречены и остальные корпуса Нея, Понятовского, Удино, Даву и Виктора, то Березина станет для них не исходом простого сражения, а настоящей цельной могилой. И не дождутся они русской зимы, на которую так рассчитывали, чтобы перейти Березину через лед.

Михаил Илларионович в это время уже думал о зимней кампании и слал губернаторам приказы заготовить сто тысяч полушубков со ста тысячами пар сапог для армии. Калуга, Рязань, Владимир, Орел, и другие города помельче сразу взялись за столь нешуточное дело, ведь надо было наладить целое производство в рамках государства. Поди сыщи во время войны столько шерсти, кожи и тканей, чтобы одеть-обуть солдат. Приходилось моему хозяину думать и об этом, а не только о военной стратегии. Да еще предстояла встреча с французским делегатом от Наполеона, которому, вероятно, уже начало казаться, что кампания проиграна. Встреча должна была произойти на аванпостах в присутствии делегатов с нейтральной стороны. В связи с этим как раз ожидался с визитом английский дипломат Вильсон, пославший впереди себя тех самых двух парламентеров в мехах, которых я встретил после рейда с Давыдовым. Фельдмаршал не успел еще привести свой лагерь в надлежащее оборонительное положение и не хотел показывать его в таком виде британскому уполномоченному. Поэтому, когда он увидал красный мундир и красное, не столько от прыщей, сколько от гнева, лицо англичанина, он понял, зачем пожаловал к нему нахальный бритт.

– Вы привезли мне новости из авангарда? – спокойно, но не без иронии спросил Кутузов, пока я, как адъютант, стенографировал их разговор.

– Раньше меня вам их привез французский парламентер, – не стараясь сдержать своего раздражения, выпалил Вильсон.

В присутствие других офицеров рангом пониже он обрушился на Кутузова за его желание говорить с представителем «коварного корсиканца», сказал, что это свидание повредит общему делу. Тридцатипятилетний англичанин почти кричал на поседевшего в боях русского фельдмаршала. Коновницын, я, Иван Ильич, да и все остальные видели, как бледнеют пухлые щеки Михаила Илларионовича и дрожит рука, держащая перо.

– Извольте знать, сэр, что главнокомандующим русских войск являюсь я! – отчеканил он гневно, что бывало с его стороны крайне редко. – Я знаю, что может быть вредно вверенному мне делу, а что не может, и буду делать то, что считаю необходимым! А вам советую увлекаться более преданностью к русскому императору, чем негодованием к Наполеону!

Вильсон повернулся и выбежал из избы, сильно хлопнув дверью, крича на ходу:

– Это возмутительно!

Он был взбешен до крайности. Помчался к герцогу Вюртембергскому. У герцога застал принца Ольденбургского, Беннигсена и Ростопчина. Осторожный Ермолов предпочитал оставаться за кулисами. Решено было тотчас же идти к главнокомандующему обоим принцам и возражать против его свидания на аванпостах.

Михаил Илларионович согласился послать к парламентеру Лористону князя Волконского, что бы тот спросил, с какой целью он прислан Наполеоном. Опытный старый дипломат Кутузов понимал, что если Лористон прислан Наполеоном для переговоров лично с фельдмаршалом, то он ничего не скажет Волконскому.

– А если Лористон не даст мне письмо: мол, приказано передать в собственные руки? – спросил Волконский.

– В таком случае скажите, ему, голубчик, что пошлете ко мне за приказанием. Но предупредите адъютанта, чтобы он возвращался как можно потише.

Волконский взял с собой штаб-офицера Резвого и послал к аванпостам. Пожимая мне руку, Резвой шепнул напоследок:

– Вот так, Гриша, делается у нас политика. Как только таракан поджал хвост, сразу шлет дипломатов.

И ускакал. Лористон, видимо, ожидал поблизости, потому что быстро приехал к Волконскому, еще и туман не успел лечь на поля. Французский генерал объявил, что послан императором Наполеоном для переговоров лично с фельдмаршалом и поэтому не может ни изложить цели своего посещения, ни передать Волконскому письмо Наполеона.

В это время к Лористону подъехал Мюрат, а к Волконскому Милорадович с Беннигсеном.

Милорадович и Мюрат виделись почти ежедневно издалека, и их встреча не представляла ничего особенного. Мюрат приветствовал Милорадовича как старого приятеля.

– Ну, долго ли еще будет продолжаться эта ненужная война? – широко улыбаясь, спросил он Милорадовича.

– Не мы начали войну, – ответил с достоинством генерал.

– Как король неаполитанский, я нахожу, что ваш климат суров для нас!

– Простите, ваше величество, но мы не приглашали вас к себе, – парировал Милорадович.

Это была их ежедневная, обычная словесная дуэль.

Беннигсену хотелось бы тоже вступить, в разговор, но князь Волконский строго заметил:

– Господа, неудобно! Поедемте в главную квартиру!

В лагере и без того не было скучно. Все радовались, что «Аполиён» шлет к фельдмаршалу посла, значит, «поджал лисий хвост, антихрист».

– Наша берет!

– Подавился Москвой, бродяга!

– Опалила крылья матушка-расея французским орлам!

– Эвоно как заскулил, пес парижский. Пущай теперича снег наш испробует. И морозец рязанский вопридачу.

– Глянь-кось, Матвеич, как ентот диспутат вьется-то у Кутуза под сапогами. Вскорости землю будет лизать…

Унтер-офицеры, ординарцы и вестовые курили трубки, добавляя в своей среде:

– Пардону будет просить корсиканец.

– Скоро погоним лягушатников домой, а то уж больно засиделись в гостях!

– Дадим им такой аллюр под зад, что вся Европа вздрогнет.

– Доложу вам, господа, этот Лористон послан не абы как, а мира просить…

Михаил Илларионович не торопился. Уже стемнело, а он все не слал за Лористоном коляски.

– Прохор, а ты мой парадный мундир взял? – вызвал он денщика.

– Узял, вашсятество. Толечка таз с водою бы подогреть! —хмуро чесал голову тот. – И энти, как их-то звать… еполеты забыл.

– Эх ты, макытра! Ну попроси у кого-нибудь эполеты. Вон у Ивана Ильича. У него, верно, найдутся.

Иван Ильич отдал свою новенькую пару эполет, и фельдмаршал впервые за всю кампанию надел парадную форму.

Наступил вечер. Тарутинский лагерь сиял огнями бесчисленных костров. Если судить по ним и по моим дневникам, то русская армия была тысяч в сто. В лагере стояло веселье, слышался смех, песни, музыка.

– Что он тянет? Это какая-то новая кутузовская уловка! – возмущался нетерпеливый Вильсон.

Наконец в девять часов фельдмаршал отправил князя Волконского за гостем.

– Господа, если с Лористоном приедут французские офицеры, то, право слово, прошу вас ни о чем с ними не говорить, как только о погоде! – предупредил всех штабных. – Гриша, соколик, будешь записывать нашу беседу, стало быть. У тебя рука, что у Багратиона сабля надежная.

Помрачнел.

– Худо с князем совсем. Гангрена одолела проклятая. Надобно навестить Петра Иваныча всенепременно.

Багратион, как мне было известно, лежал в лихорадке после одного из походов, а нога загнивала. Его бывший адъютант Денис Васильевич Давыдов не отходил от командира ни на шаг. Мы с Платовым и Иваном Ильичем условились тоже навестить Багратиона после свидания двух сторон.

Между тем Михаил Илларионович сидел в избе у стола, на котором горели в подсвечниках две свечи. Коновницын, Ермолов, оба принца и Вильсон стояли у порога, возле печки. Я приготовил перо и бумагу. Беннигсен демонстративно отсутствовал.

Михаил Илларионович был весел, вспоминал французских послов в Петербурге, когда Коленкура заменил этот самый Лористон. И вот в половине одиннадцатого вечера он приехал один, без сопровождающих. Михаил Илларионович не знал его, только слышал восторженные отзывы жены Катеньки об исключительном такте Лористона и его умении очаровывать собеседника.

Перед нами стоял высокий, стройный генерал с прямым, немножко длинным носом, лицо которого было на удивление приятным. Даже я, оторвавшись от мыслей о Люции, приметил густые каштановые бакенбарды. В мягких манерах, ловких движениях посла сквозила кошачья повадка. Сразу после первых приветствий Михаил Илларионович предложил дипломату садиться. Тот сел на скамейку, недоуменно оглянувшись на столпившихся у печки генералов, среди зеленых мундиров которых резко выделялся красный, не русский мундир англичанина Вильсона.

– Господа, прошу оставить нас одних! – сказал Кутузов, обращаясь к генералам.

Все поспешили выйти из комнаты. Последним с презрительной миной неохотно выходил Вильсон. Он шел, оглядываясь на фельдмаршала, словно ждал, что Кутузов его остановит.

– Спокойной ночи, генерал Вильсон! – сказал вслед ему Михаил Илларионович.

– А вы, Григорий Николаевич, ведите запись, – кивнул мне и остался с Лористоном с глазу на глаз. Был еще переводчик, но я не брал его в счет. Тот просто переводил фразы, тушуясь перед двумя столь важными личностями.

Старый и молодой дипломаты сидели, разделенные лишь неширокой сосновой столешницей. Я водил пером по бумаге, примостившись в углу на скамье.

– Я вас слушаю, генерал, – сказал Кутузов, глядя на Лористона.

– Ваше сиятельство, мой государь хотел бы предложить разменять пленных, – сделал первый невинный выпад молодой дипломат.

«Ха! – заметил я про себя. – Они не имеют точных данных о нашей армии…»

– Мы так мало потеряли пленными, что, право же, генерал, игра не стоит свеч! Зачем говорить о таких пустяках! – легко парировал первый удар противника Кутузов.

– Да, да, конечно. Это маловажный вопрос, – согласился Лористон. – Есть поважнее…

– Какой же, ваше высокоблагородие?

– Его величество жалуется на варварский образ войны. Ваши крестьяне нападают на наших одиночных солдат. Сами поджигают свои дома и хлеба. Император полагает, что следовало бы унять крестьян.