Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Анджей Б.

Соавторы: Виктор Жуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– Какой части? – неприятно поднял брови заносчивый царь.

– Прекратить брань.

Александр, конечно, предвидел, что Кутузов заговорит об этом, и ответил заранее приготовленной фразой. Как по мне, то в ней сквозь льстивое признание заслуг проглядывало непреклонное намерение царя продолжать дальше эту ненужную для России войну:

– Граф Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов, вы спасли не только Россию, вы спасли Европу!

Фельдмаршал понял, что государь будет стоять на своем. Поклонился и ушел в зал, где все ожидали, выйдет к ним император или нет. Украдкой, чтобы никто из сановников не заметил, я проскользнул за хозяином. Не прошло и минуты, как дверь кабинета отворилась, вышел обер-гофмаршал Толстой, неся на серебряном блюде орден Георгия первой степени. Толстой подошел к Кутузову, говорящему с князем Волконским, и величаво протянул Михаилу Илларионовичу блюдо:

– Его императорское величество жалует вам, князь, орден Георгия Победоносца первой степени.

Из-за спин офицеров мне было слышно, как обер-гофмаршал подчеркнул слово «Победоносца». Михаил Илларионович с поклоном взял дрожащей рукой орден, олицетворяющий победу России. Все окружили его, наперебой поздравляя с высокой наградой. Он машинально благодарил, но плохо слушал эти излияния, очевидно думая о своем:

«Да, русский народ отстоял Отечество и избавил Европу от тирана! Спасенная Европа постарается поскорее забыть об этом подвиге России. Но наши потомки забыть не должны!..»

– Виват графу Кутузову!

– Виват Победоносцу первой степени! – грянули хором офицеры, и громче всех кричал князь Волконский.

– Да здравствует император! – откликнулось слабое эхо устами кого-то из льстецов государя.

– Воля божия России!

Глава 22

А покидали мы Вильно уже под конец ноября, пробыв не слишком долго, так как Михаил Илларионович всеми путями хотел избежать новых встреч с Александром. Мороз еще не стянул дороги намертво, но грязь уже схватывалась ледяной коркой, и обозы тряслись, ломая колеса, а кони падали прямо на рытвинах. В реальной истории здесь ступали бы сапоги остатков французов, но теперь по нашим следам уходила сама война. На выезде из города нашу процессию сопровождал глухой звон колоколов. В монастырских дворах еще лежали груды брошенных шинелей, оружия, грязных бинтов, за стенами хрипели раненые, и запах гари с трупным духом не отпускал нас до самой заставы. Постаревший хозяин сидел в карете, мерзнувший и усталый, лишь изредка приподнимал занавеску, окидывая взором мелькающих мимо людей. Неугомонный Прохор, такой же постаревший как и сам барин, по-прежнему совал тому под ноги то тулуп, то грелку с углями, пытаясь согреть. Внутри кареты нас ехало четверо. Иван Ильич и я сидели напротив.

– Извольте, вашсятество, – бурчал под нос Прохор, – ножки окутать, благослови вас господи…

И совал валенки, от которых тот морщился.

– Вот суну в рыло тебе, Прошенька, тогда и отстанешь. Не приобвык я еще, стало быть, в валенках хаживать, а то солдаты засмеют. Будут сказывать: гляьте-кось, а наш-то фельдмаршал в таких же обувках, как у мого соседа в деревне…

Так и ехали. До Ковно путь оказался тяжелым. Снег то валил хлопьями, то превращался в дождь, сбивая с ритма. Впереди ехали казаки, разгоняя встречные обозы с крестьянами. Те везли домой трофеи, всякие французские ружья, сапоги, даже целые бочки с порохом, найденные в покинутых лагерях.

На ночевку становились в заброшенных селениях, в избах без крыш, с закопченными печами, где от тепла оставались только угасшие на морозе угли. Павел Андреевич Резвой, Кайсаров, штабной адъютант Граббе и юный Саша Голицын ехали в соседней карете. За ней следовали две коляски с обслугой, а замыкали процессию конногвардейцы Давыдова. Караульный отряд грелся у костров, никто не пел, только курили трубки и слушали, как трещат сучья.

Когда на третий день показались леса над Неманом, впереди блеснули башни Ковно. Здесь француз оставил переправы в виде сожженных мостов, исковерканных пушек, брошенных понтонов. На льду еще торчали замерзшие тела, скованные вместе в последнем бою. Михаил Илларионович велел осмотреть остатки переправы, собрать донесения, устроить госпитали в монастырях. Я прошел по улицам и видел, как город, едва избежав гибели, теперь оживал. Женщины у ворот монастыря смотрели на нашу процессию, иногда бросая вопросительный взгляд, как бы спрашивая: не вернется ли война вновь в их родной город?

– Эх, чума им на голову, этим ляхам и пруссакам, – вздыхал Саша Голицын, подмигнув миловидной монашке. – И натворили же бед, паршивцы…

Из Ковно двинулись к Двинску. Дорога тянулась через леса и пустоши, где еще недавно стояли французские обозы. Теперь на каждом шагу встречались следы сломанных колясок, брошенных сундуков, иногда человеческие тел, замерзших в нелепых позах. Мороз сковал землю крепче, а обозы так и остались торчать, напоминая о бегстве. Кавалергарды эскорта молчали, и только колокольчик на упряжке генерала Волконского звенел как-то нарочно весело, будто насмехался.

В Двинске нас встретили чиновники с купцами, напуганные недавними слухами о французах. Их глаза блестели от облегчения, благодарили, кланялись в пояс, а сами поглядывали, сколько у нас людей, много ли сабель, долго ли пробудем в их городе.

Ночевать остались в доме военных. Фельдмаршал сидел у стола, грея руки над свечой, и все повторял нам, самым близким из его окружения:

– Опять оставили войска, господа. Армия-то должна отдохнуть, я понимаю. Однако ж, кто там сейчас вместо нас? Государь со свитой чиновников…

– Витгенштейн еще с Чичаговым… – насмешливо хмыкнул Голицын.

– Тоже мне нашел полководцев, – едва не расхохотался Кайсаров. – От них тактики, как от меня минует графине Потоцкой: под ногами всегда только путаться…

– Надобно признать, что рано мы покинули своих солдат, голубчики. Ни Витгенштейн, ни тем паче Чичагов, не смогут заменить лаской солдата. Эти будут как раз муштровать, а войскам надобен отдых.

Утром, оставив Двинск, через несколько дней мы добрались до Полоцка. Там еще чувствовалось дыхание войны, но уже меньше, хотя на улицах валялись доски от сожженных домов, а в монастыре устроили склады для армии. Мы с Голицыным обошли старые валы крепости.

– Все еще пахнет порохом, – сказал он, облокачиваясь о камень.

Переночевали, потом от Полоцка направились к Пскову. Мороз крепчал, снег лежал глубокими сугробами, обозы едва продирались. Дорога тянулась бесконечно: то лес, то поле, то деревня, где крестьяне выходили с хлебом-солью. Встречали без укоров, с радостью, с надеждой. Колокола в Пскове били громко, торжественно, но лица горожан оставались тревожными. Те, что поумнее, понимали, что дальше будет решать не войско, а император и его министры в кулуарах двора.

– Пусть теперича царь даст миру быть, – шептались в толпе.

– Какой мир, коли на троне такой же вояка, как из меня ентот, как его там… советчик министра.

– Советник, а не советчик, дурья башка.

– Ну, да… ентот советник.

– Цыц, ты! Аль не видишь, как Кутуз наш недоволен?

В трактирах говорили, что Александр хочет вести армию дальше, в Польшу, в Германию, и что Европа ждет Россию не как спасительницу, а как распорядителя чужих земель.

– Вот оно, батеньки, – сказал Кутузов, слушая эти пересуды. – Народ устал, а верхам все мало.

Мы задержались в Пскове всего на день, и снова в путь, теперь уже к Гатчине, ближе к столице. Дорога пошла ровнее, но морозы усилились так, что кони покрывались коркой инея. В обозе подолгу не зажигали костров, сухой ветер свистел в лесу и гнал снег, превращая в острые иглы. Все чаще стали встречаться партии раненых, возвращавшихся в лазаретах на восток. Их сани тянулись цепочкой, а в каждой телеге слышался стон.

– Вот они, сыны отечества, покалеченные государевой властью, – со злобой сплюнул в снег Резвой.

К вечеру четвертого дня показались башни Гатчины. В самом дворце было пусто, император здесь не жил, но оставил гарнизон. Нас встретили холодно, почти настороженно. Я заметил, что даже чиновники, отряженные приветствовать фельдмаршала, перешептывались между собой, оглядываясь.

– Вот, приехали их благородие, накось тебе. И жития теперь не дадут…

Вечером подошел Голицын:

– Слыхал, Григорий Николаич? В столице говорят, будто Кутузов слишком медлил, слишком жалел армию, а победу-то одержал мороз.

– Старая песня, – ответил я. – Ему ли теперь оправдываться?

– А все ж заговоры плетутся, – Голицын поморщился. – Уж больно Аракчеев зачастил к царю.

Я задумался. Имя Аракчеева последнее время снова завитало в воздухе как дурное предвестие. Говорили, что он не прочь выставить Кутузова старым, слабым и мешающим делу, а под это дело подтянуть своих людей. Там же, в Гатчине, опять мелькнула фамилия Зубова. Местный офицер проговорился, мол, граф Платон ищет влияния при дворе, пользуясь покровительством государева фаворита.

Кутузов, услышав эти слухи, усмехнулся, однако взгляд оставался тяжелым.

– Помилуй бог, да пускай. Они все думают, что война им игрушка, забава в баталии. А война, это поле, снег, кровь, и наш русский солдат, хотящий дожить до весны.

Как забрезжил рассвет, наш эскорт покинул неуютную Гатчину. Дорога вела прямо к столице. Чем ближе становились ее пригороды, тем больше попадалось саней с чиновниками, курьерами, купцами. Петербург жил своей суетой, не похожей на опустошенные города Литвы с Белоруссией. В лавках начало попадаться масло, хлеб, свечи, а уличные мальчишки кидались снежками, как ни в чем не бывало. У Нарвской заставы нас встретили не радостные толпы, а молчаливое оцепление солдат. В окна домов выглядывали люди, но кричать «ура» никто не спешил. Казалось, столица ждала решения, а не героев.

Кутузов нахмурился, но виду не подал. Только сказал мне вполголоса:

– Вот и приехали, мил мой. Теперь начнется война без пушек.

Въехали в город в сером рассвете. Не ярмарочным ликованием, не базарными бабами и зазыванием в шутовские балаганы встретила столица, а тишиной, в которой чувствовалась недобрая настороженность. Дома вдоль Невского были украшены черными разводами дыма от печных труб, на набережной люди спешили по своим делам, не оглядываясь на карету фельдмаршала. Казалось, каждый боялся показать лишнее чувство. Ей богу, как при Павле-царе, мелькнуло у меня в голове.

Встретив у парадной лестницы без шума, без оркестра, нас провели в высокие, холодные залы. Николай Салтыков, старый генерал, склонил голову, приветствуя Кутузова, но его взгляд был сух и недоверчив. Александр задержался в Вильно, не желая явиться в столицу прямо вслед за Кутузовым. Говорили, что он намеренно держит дистанцию, выжидает.

И только к вечеру, под звуки отдаленного боя курантов, в Зимнем открылись двери, и мы вошли в зал, где стоял Аракчеев. Я заблаговременно смешался с группой других офицеров, продолжая наблюдать из-за их спин. Несколько разукрашенных графинь склонились в реверансе перед победителем Наполеона.

– Князь Михаил Илларионович, Россия благодарит вас за победу! – напыщенно провозгласил Аракчеев.

Хозяин мой поклонился, и мне на миг показалось, что ледяная корка недоверия треснула. Но всесильный фаворит тут же продолжил:

– Однако война не окончена. Француз бежит, а Европа глядит на нас. Теперь от России ждут решимости.

Старый полководец ответил спокойно:

– Европа ждет не решимости, а рассудительности. Без того мы потеряем больше, чем приобрели, ваша светлость.

Тот отвернулся. Грянули запоздалые фанфары. Фельдмаршала принялись поздравлять с Георгием первой степени, с викторий, с благополучным возвращением в родные пенаты. Вот только родные они были, эти пенаты? – вспомнился мне тоскливый взгляд хозяина, когда он покидал войска. Позднее, уже в частных беседах, я слышал, что Аракчеев почти не выходит из дворца, сделав исключение только для победителя Наполеона. Сам же за спиной науськивал государя в депешах о слабости Кутузова, о том, что войско изнуренно, а Россия нуждается в «новом дыхании». Говорили также, что Платон Зубов, не довольствуясь своей тенью, вновь поднимает голову, шепчась в кулуарах с придворными дамами и старыми знакомыми.

Покинув негостеприимный дворец, мы вернулись в усадьбу хозяина, где его с радостью встретила Екатерина Ильинична и все домочадцы. Потом настали серые будние дни. В одну из ночей Голицын разбудил меня:

– Письмо от Матвея Иваныча. Платов пишет о новых донесениях из Европы, будто в Вене замечены чертежи наших орудий. Кто-то упорно их переправляет.

Я сразу подумал о Люции и тех двух незнакомцах в меховых шубах из Вены. Но называть имя вслух не решился.

А между тем, с первого же дня стало заметно, что вокруг государя в Петербурге образовался плотный круг, в который Кутузова пускали нехотя, а меня и вовсе старались не замечать. И в центре того круга стоял все тот же сухой, худой Аракчеев, с лицом недовольного властелина. Он считал своим долгом напоминать всем, что война еще не окончена и что заслуги полководца Голенищева-Кутузова слегка преувеличены.

– Победы графа, – говорил он в узком собрании министров, – суть плод случайностей. Не он, а мороз и голод сокрушили Бонапарта.

Эти слова доходили до нас. Хозяин лишь усмехался:

– Что ж, пусть мороз получит орден Андрея Первозванного, а голод, к примеру, табакерку с алмазом.

Однако шутки мало чем помогали. В Зимнем дворце все чаще задерживался постаревший, но не утративший ни амбиций, ни коварства Зубов. Еще недавно опальный граф появлялся под руку с придворными красавицами, шептал что-то в уголках залов, умел распустить слухи яда, а эти пересуды грозили ударить по самому больному месту. По доверию государя.

Тем временем я заметил странную деталь, что в гостиных у Зубова все чаще мелькали австрийские дипломаты. И хотя официально речь шла о брачных делах и бальных удовольствиях, я слишком хорошо знал, где проходят невидимые нити, ведущие к моим чертежам.

Голицын, как всегда знающий все на свете, шепнул мне после одного вечера у Салтыкова:

– Слыхал? Аракчеев собирается учредить «военный совет», где старика нашего оставят лишь в роли почетного председателя. Все решать будут молодые да угодные фавориту.

– А государь? – спросил я.

– Государь-то еще в Вильно. Вроде бы слушает. Но кого? Не нашего же хозяина, а своего любимца.

Михаил Илларионович в это время делал вид, что все идет своим чередом, хотя чувствовал опасность не хуже нас. И когда в один из вечеров, откинувшись в кресле, он тихо сказал мне:

– Войну за Россию мы выиграли. Теперь начнется война за Россию при дворе… – мне стало холодно, словно я снова стоял на ветреных валунах под Смоленском. Хотелось возразить, но слова застряли в горле. Старик говорил негромко, почти устало, и в этом спокойствии чувствовалось куда больше силы, чем в громких речах его противников.

– Не Бонапартий нам страшен теперь, Гришенька. Страшны Аракчеев с его железом да Зубов с его шепотом. Они рвутся управлять так жадно, как тот запечный таракан рвался к России.

Я молчал, ощущая в полумраке черты хозяина, и только зрячий глаз блестел в отблесках огня.

– Вы думаете все, я стар и глух, мил-соколики? – спросил он Ивана Ильича и Резвого, сидящих у камина. – Нет, слышу каждую сплетню, каждое слово против меня. Но знаете, что худше всего? Государь сомневается. И не потому, что я ошибался на поле брани. А потому, как ему все времечко нашептывают: Кутузов популярен, Кутузов нужен народу, Кутузов с Россией.

Сказать по чести, это была правдой. Люди на улицах крестились, узнавая его карету, купцы кланялись в землю. Он стал символом той эпохи, куда я попал в тело Довлатова. А символов всегда боятся сильнее, чем каких-то врагов. Все просто, как максима Декарта, отметил я про себя.

– Потому, – добавил он, – у нас толечка все еще впереди, батеньки мои.

Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и задремал. Мы тихо покинули зал, оставив бурчащего Прохора греть таз с горячей водой.

– Все совесчания да переховоры, чума им на голову. А когда ножки-то парить изволят?

…На следующий день залы Зимнего сияли так, как будто война и бедствия были лишь дурным сном. Хрустальные люстры слепили глаза, оркестр выводил менуэт за мазуркой, дамы щеголяли в платьях цвета морской пены и розового жемчуга. Все казалось торжеством мира, хотя сразу чувствовалось в этом блеске что-то фальшивое. Когда я вошел в числе других офицеров, внимание гостей скользнуло по мне, будто по случайному гостю. Откуда, мол, такой франтоватый щеголь? Хотя, как по мне, мой мундир был не таким уж и броским, как у прочих офицеров, да и походка выдавала привычку к полевым дорогам. Но вдруг из толпы выступила Люция. Тонкая, изящная, в серебристом платье, она буквально проплыла на крыльях любви, и прежде чем я успел поклониться, прошептала:

– Господи, как же я ждала! – голос дрогнул. – Я знала, что ты вернешься. Верила, даже когда все говорили о погибших под Смоленском, но ведь ты писал письма.

Я почувствовал, как сердце толкнулось в груди. Бал, музыка, свет, все мигом исчезло. Остались только мы двое, и ее глаза, полные радости.

– Люция… – прошептал я как идиот, и не нашел больше слов. Так всегда бывает, когда ты можешь громить врага, зато не в состоянии что-либо ответить женскому полу, черт побери.

– Я должна сказать, – продолжала она шепотом, коснувшись рукой груди, – все это время я… я не только гордилась тобой. Я… – она запнулась, дрогнув улыбкой, – я… люблю тебя, Гриша.

Пауза. Немая сцена. Глупый взгляд в пустоту.

А вот тут стоп! Вот тут я взлетел в небеса. Точнее, не я сам, а тот Григорий Довлатов, в теле которого я находился. Но разница-то какая, если посудить, черт возьми? Потому и ответил хриплым от дрожания голосом:

– Нет, Люция, это я люблю! Люблю больше жизни, всем сердцем, всей душой, и если ангелы на небесах сейчас видят нас, то знай…

…Излияния с внезапно пробудившимся фонтаном моего красноречия продолжались бы и дальше, но тут нас прервали самым бесцеремонным образом.

– А-а, любезный поручик Довлатов! Давненько мы с вами не виделись…

В круге танцующих, на полшага в стороне от молодых офицеров и жеманящихся дам, стоял Зубов. Все тот же, постаревший, с лицом человека, привыкшего к власти, к падению, и снова к власти. Его глаза скользнули по залу, потом задержались на мне. Улыбка стала кривой, в ней читалось: «Я помню, я знаю, а как же? Ведь мы еще встретимся, господин тайный инженер…»

Наклонился к кому-то из дипломатов, прятавшихся в тени колонн, и шепнул что-то на ухо. Музыка звенела, кружились пары, Люция крепче сжала руку, разделяя тревогу со мной.

– Не смей отдаляться, – шепнула она. – Граф Платон неспроста тебя выискал. Будь со мной, и давай потанцуем… любимый.

Глава 23

Я послушно обнял ее за талию, мы закружились в медленном вальсе, мне показалось, что я вовсе не в Петербурге, а где-то в ином мире, где нет ни войны, ни интриг, ни Зубова с его змеиной ухмылкой.

– Похоже, он выжидает, – прошептал я, не отрываясь от ее глаз, но все же краем зрения следя за графом. – Смотри, он не просто любуется балом, он что-то высчитывает.

– Я это почувствовала еще до твоего прихода. Он никогда не бывает там, где ему нечего ловить. Видишь того седого дипломата у колонны? Австриец. С ним он говорил.

Ах вот оно что! Вот те раз, товарищ Довлатов, бывший мастер-станочник. Теперь все стало на свои места. Австрийцы! Те самые, что уже получили чертежи из предательских рук. Значит, он не просто ищет встречи с ними, он уже ткет паутину прямо здесь, во дворце, считай, под самым носом государя. Впрочем, чему удивляться? Все нити хитроумной политики идут как раз из Зимнего, а потом уже опутывают половину Европы.

Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри закипало:

– Прекрасно. Значит, сегодня у нас танцы не только на паркете.

– Гриша, – ее голос дрожал, – если он подойдет, отвечай осторожно. Ты не должен выдать ни тени своей работы. И помни слова…

Я едва заметно кивнул:

– «Ветер всегда дует с запада». Я помню пароль твоих друзей еще с того первого бала, когда впервые увидел тебя. Господи, – прижал к себе ее руки, – сколько уже времени прошло, сколько всего случилось за время нашей первой встречи. Война, интриги, походы, мои чертежи… И только теперь мы, наконец, признались друг другу в любви.

Люция улыбнулась, склонив голову мне на грудь, и еще кружились в танце, когда Зубов двинулся в нашу сторону, рассекая толпу словно клин.

– Сейчас начнется, – пробормотал я, и в груди запеклось предчувствие, как бы этот разговор не стал последним для адъютанта Довлатова.

Зубов приблизился неторопливо, разглядывая картины на стенах, слегка поклонился Люции, обнажил зубы в нахальной ухмылке.

– Сударыня, вы сегодня затмили всех, – произнес громко, так, чтобы слышали ближайшие танцующие пары. – Петербург еще не видел такого сияния.

Люция кивнула, едва коснувшись веером его руки, и тут же повернулась ко мне, как бы подчеркивая, что принадлежит только мне.

Тот слегка прищурился, отмечая сей жест в свой тайный реестр. Поклонился в ответ. Перевел хищный взгляд на меня.

– Что ж вы, господин поручик, не жалуете нас своим обществом? О вас судачат и в кулуарах, и в штабах. Сказывают, человек вы незаурядный… любите порой забираться туда, куда простому офицеру путь заказан.

– Слухи, ваше сиятельство, – ответил я нарочито спокойно, – любят преувеличивать. Особенно на балах.

– Ах, да, – глаза его блеснули, – но ведь «ветер, как известно, всегда дует с запада». Не правда ли?

Я едва успел заметить, как пальцы Люции сжались у меня на руке. Вот и проверка, черт побери! Секунда тишины показалась вечностью. Я заставил себя улыбнуться так же беззаботно, как улыбнулся бы офицер, не ведающий о тайных паролях.

– Ветер, граф? – сказал я, чуть наклонившись к нему. – На то и ветер, чтобы менять свое направление. Сегодня он западный, а завтра может быть южным. Офицеру, знаете ли, важно держать ноги на земле, а не гоняться за сквозняками.

Люция выдохнула, словно только что вынырнула из-под воды. Зубов улыбнулся шире, чуть поклонился и, будто невзначай, бросил на прощание:

– Ах, поручик… беречься вам следует. Петербург нынче полон сквозняков.

И растворился в толпе, оставив после себя не запах духов, а ощущение непонятной тревоги.

Мы еще покружились немного в танце, но музыка ушла куда-то на задний план. Я чувствовал, как Люция дышит неровно, стараясь сохранить улыбку для чужих глаз.

– Ты ответил верно, – тихо произнесла она, – но он уловил. Он всегда улавливает, Гриша. Не думай, что его слова были пустой игрой. Зубов не играет, он берет в долг… и потом взыскивает.

– Чёрт побери, я тоже это понял, – скривился я, стараясь не показывать страха. – Его язык весь в крючках. Но знаешь, Люция… пусть попробует зацепить. Я ведь не мальчишка, чтобы верить каждой скрытой угрозе.

Она прижалась, позволив партнерам вокруг видеть только счастливую пару.

– А если сеть брошена, ее можно разрезать, – попытался я отшутиться. – Но откуда, прости, он узнал пароль твоих друзей за границей?

– Вот это и странно. Если узнал граф, – вздохнула она, – значит, узнает и Аракчеев.

Танец кончился. Мы замерли среди других пар.

– Тогда слушай, моя милая. Если он снова подойдет, я постараюсь сыграть свою роль, а ты будешь рядом. Ни шагу в сторону, хорошо?

– Да, – кивнула она. На губах мелькнула улыбка, но в глазах дрогнули слезы.

В зале тем временем тень графа мелькнула еще раз. Он скользнул к анфиладе, где шли разговоры дипломатического круга. Значит, первый ход от него в мою сторону был сделан.Там, куда вели зеркальные двери, гул бала уже звучал приглушенно. Я, сделав вид, что веду Люцию к группе разукрашенных дам, а сам искал глазами, где же появится новый посланник судьбы. Интуиция в эту минуту не подвела, я не ошибся. Ко мне скользнул невысокий человек в темном фраке, с неизменной ленточкой на груди. В лице ни выражения, ни живой мысли, ну точно как робот из фантастических романов моего времени. Подойдя, едва заметно склонился:

– Господин поручик… Его Сиятельство желает побеседовать позднее, без шума. Вопрос касается науки, а не военного дела.

Ну что, товарищ адъютант девятнадцатого века, черт побери? Вот она! Вот та самая нить, что тянется от Зубова. Тогда теперь уж точно мне нет дороги назад, пока не расплету весь клубок. В случае опасности и Давыдов и Платов и Иван Ильич помогут. Люция, державшая за руку, уловила ход моих мыслей:

– Сегодня?

– Сегодня, сударыня, – дипломат позволил себе вежливый поклон, после чего исчез в толпе.

Я глубоко выдохнул.

– Видишь, Люция? Шаг за шагом. Он втянет меня в эту паутину, и выхода может не быть.

Она прижала руку к моей щеке и, не заботясь о взглядах, шепнула:

– Клянусь, я не отпущу тебя одного.

Когда бал закончился, мы вышли из дворца в морозный вечер. Кареты уносили гостей по пустынным улицам, и только там, в темноте под хрустом снега, мы остановились. Она смотрела прямо в глаза с доверием, нежностью, любовью, отчаянием. Миг перелома в душе между мной и Довлатовым настал. Сердце стучало, как в бою, и впервые за долгое время нашего знакомства я одарил ее долгим крепким поцелуем любви.

И…

Стоп!

Тень другой жизни ударила в грудь. Той самой жизни, что осталась за чертой времени. Там у меня была жена, там смеялась дочь, когда я после работы приносил ей гостинцы. Они ведь живые, там, где-то, в моем мире двадцатого века. Теперь что? А ничего, товарищ поручик, попаданец в девятнадцатый век. Теперь ты переступил ту границу, что сохраняла душевную связь с милыми тебе людьми твоего времени. Я вдруг ощутил себя предателем. Отныне я стоял на грани между двух женщин, между двух судеб, и Зубов с его дипломатами становился лишь началом той бури, что обрушится на меня позже.

Такие вот дела, Григорий Николаевич, он же поручик, он же адъютант, он же бывший мастер-станочник одного из ведущих заводов двадцатого века…

* * *

Тайная встреча была назначена на ту же ночь. Как не противилась Люция оставлять меня одного, я не позволил ей находиться возле себя в минуту опасности. Карета отвезла ее к дому и, задержавшись у ворот, я все же решился на прощание еще раз коснуться ее губ. Она смотрела с таким доверием, что во мне боролось сразу два человека: того, кто готов отдать ей сердце адъютанта Довлатова, и того, кто все-таки помнил, что в другом мире у него жена с прелестным ребенком.

А когда остался один, снег сыпал гуще, пряча улицы в белом молчании. Шаги хрустели на мостовой, пока я шел к месту встречи, которая была назначена в особняке близ Английской набережной. Там обычно днем заседали скучающие дипломаты, хотя по ночам дом казался пустынным. Войдя в темный подъезд, я толкнул дверь. Внутри пахло воском. Встретил тот самый невысокий человек во фраке, что был на балу.

– Прошу вас, поручик, – провел меня по узкому коридору в комнату, где горело много свечей.

За столом сидел тот седой австрийский дипломат, которого я приметил в зале. С правого боку неизвестный мужчина в черном камзоле, с лицом остроконечным, а слева сам Платон Зубов, устроившийся в кресле так, будто это был его дом.

– Ах, наш герой все же пришел! – усмехнулся он. – Ну что ж, садитесь, поручик, мы не кусаемся. Мы ведь люди науки… не так ли?

Австриец первым наклонился вперед:

– Мы слышали о ваших занятиях, господин Довлатов. Слышали в Вене, в Париже, в Берлине. Новые орудия, новые способы метания снарядов… Это захватывает. И мы хотели бы предложить… сотрудничество.

Ну, вот теперь стало хоть ясно, отметил я про себя. Сколько вас уже побывало… стоп, не так. Скорее, сколько я уже побывал на ваших таких вот сотрудничествах. Сначала был секунд-майор Говорухин с Дубининым, славшими доносы кому-то в Петербург. Потом были турки, еще при Очакове. Потом сам государь через третьи руки хотел склонить меня в свою сторону. Затем французы, за ними Аракчеев, причем, я побывал дважды в его кабинете. И везде, куда ни плюнь, всегда сквозила рука этого самого графа Зубова. При Потемкине он еще не проявлял себя. При Екатерине стал уже потихоньку у меня на дороге. При Павле вроде бы оставил на время в покое, но теперь снова всплыла его мрачная тень. Все повторяется, Гриша, все встает на круги своя. Турки, французы, австрийцы, аракчеевцы, зубовы – все хотят завладеть твоими чертежами. Сколько их кануло в вечность в обозах во время войны и походов? Сколько было переправлено на ту сторону врагу? Сколько мнимых разработок, а сколько настоящих, когда даже близкие люди в окружении хозяина готовы были продать за монету? Помнишь того адъютанта, что переправили Платову? Какие объемы чертежей прошли через его руки, попав за границу?

Француз между тем продолжил, произнеся мягко:

– Европа всегда открыта тем, кто мыслит шире своего времени. Вы человек будущего, сударь. С Россией ли, с иным государством ли, но вы должны быть с наукой.

Зубов, развалясь в кресле, добил:

– И не нужно строить из себя солдата, Григорий Николаич. Солдатами правят генералы, а вот ученые творят наше будущее. Выбирайте, поручик. Мы можем дать вам многое. Как видите, я позвал вас самолично на эту беседу. Не думаю, что вам стоит опасаться последствий. Чертежи ваши уже наполовину разобраны, осмыслены, и уже дают свои плоды – там, за границей.

Внутри меня боролись сразу три голоса: долг офицера, соблазн знаний и любовь к Люции, поэтому произнес нарочито спокойно:

– А если я, как и вы, отвечу… что «ветер всегда дует с запада»?

На лицах троих промелькнула тень. Похоже, каждый понял этот пароль по-своему. Зубов откинулся в кресле и чуть прищурился.

– Что ж, – сказал он, – ответ красивый, образный. Но, поручик, нас не прельстят цветистые обороты. Мы ждем от вас дел. Я так и предполагал по вашим глазам еще там, на балу, что этот пароль вам известен. Даже могу подозревать, что вы не один раз им пользовались.

Француз подался вперед:

– Дайте нам хотя бы намек на очередные ваши чертежи. Мы не требуем многого. Только схему одного-двух устройств, м-мм… чтобы убедиться, что вы действительно тот, за кого вас выдают.

Австриец добавил, постукивая костяшками пальцев по столу:

– Прежде всего, это выгодно вам. Россия вас не оценит, а мы не только оценим, но еще и вознаградим щедро.

– А если вы ошиблись дверью? – тихо сказал я. – Я офицер русской службы. Не торгую Родиной.

Зубов прищурился сильнее, в улыбке сквозил холод.

– Осторожнее, поручик. Здесь не казарма. Здесь слова дороже пороха.

Француз резко поставил ладонь на стол:

– Так вы отказываетесь?

Я сделал вид, что задумался, и нарочно вздохнул, будто уступая:

– Скажем так: есть у меня нечто. Но вам оно без пользы. Чертежи требуют пояснений, опыта. Я могу дать только эскиз, хм… как бы это поточнее сказать… в общем, дам измененный, упрощенный план.