Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Анджей Б.

Соавторы: Виктор Жуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Не жалеет он своих, – буркнул Давыдов, глядя, как наши уланы подбирают из грязи целые связки патронов. – Лишь бы вырваться.

– И правильно делает, что спешит, – сказал я, – еще денек-другой, и мы его прижмем.

Впереди показались дозоры Милорадовича, вынырнувшие из-за опушки, ведя десяток пленных, больше похожих на тени. Один из них, уронив голову, щебетал что-то по-французски. Слово «голод» я понял без переводчика. А уже к вечеру мы догнали их арьергард у небольшого селения, где через единственный мост перебирались остатки французской пехоты. Кутузов приказал не давать переправы без боя. Иван Ильич расставили батареи на пригорках, а казаки Платова закрыли обходные тропы. И когда над болотом потянуло вечерней сыростью, наши пушки ударили первыми…

Глава 13

Пушки грохнули так, что воздух задрожал, а болотная жижа под ногами пошла кругами, распугав лягушек. Первый залп развалил настил моста, бревна разлетелись, унося в черную воду крики французских саперов. Над рекой поднялся пар, смешанный с дымом, и на миг все заслонила густая, как кисель, завеса.

– Заряжай картечью! – крикнул Иван Ильич, перекрывая гул. – Пехоту встречаем вплотную!

Казаки Платова, как черные тени, вынырнули из прибрежных кустов, ударили в бок по тем, кто еще не успел взобраться на мост. Лязг сабель, хрип, треск ломаемых прикладов, вся эта мясорубка смешалась в короткой, бешеной схватке. С французской стороны ударили в ответ, огненное ядро пронеслось над моей головой и врезалось в мокрую землю, обдав липкой грязью. По лицам наших солдат скользнула усталая, злая улыбка:

– Преизрядно мы им врезали, братцы!

– А то! Скоро этот парижский антихрист будет у нас пардону испрашивать…

С каждым выстрелом французы все теснее жались к обломкам моста, не решаясь броситься в ледяную воду. Те, кто все-таки прыгал, тонули под тяжестью ран и оружия, лишь изредка вырывался хриплый крик, заглушаемый плеском и гулом картечи. Я глянул в бинокль. Слева, в прибрежных кустах, гренадеры Дохтурова рванули вперед, отрезая путь тем, кто пытался уйти в обход. Лошади фыркали паром, копыта вязли в глине, но это не мешало им нагонять врага, и в считанные минуты все пространство между деревней и рекой превратилось в клубящуюся кашу дыма, грязи и криков.

– Подтянуть вторую батарею! – раздался голос Ивана Ильича. – Давить, пока не отошли!

Милорадович выслал свежие роты, и они, словно волна, накрыли израненный французский строй. Пули, шипя, вонзались в мокрые щиты телег, которыми враг пытался прикрыться. А то, что еще утром было арьергардом, к ночи стало горсткой изможденных людей, жмущихся друг к другу спиной к холодной воде. Ветер разогнал дым, и на миг все поле перед нами стало видно как на ладони. Французский барабанщик, мальчишка лет семнадцати, все еще бил в свой барабан, когда очередной ядро с диким воем моих петард снесло ему полголовы. Давыдов, щурясь, глянул на него и тихо сказал:

– Упрямые черти… даже под картечью плясать готовы.

Огни за рекой вспыхнули ярче, сквозь дым было видно, как тянутся к воде ещё две колонны французской пехоты. Эти шли уже без барабанов, только тихий скрип сапог и редкие команды офицеров прорывались сквозь общий гул.

– Подкрепление, – мрачно бросил подскакавший на коне Милорадович. – Значит, будут мост штурмовать.

Полковник Резвой махнул фейерверкеру:

– Новые заряды в стволы, картечь бить в упор!

На наших позициях зашуршали шомпола, загрохотали колеса лафетов. Казаки Платова, не дожидаясь команды, перебежали к заболоченной отмели, чтобы встречать тех, кто рискнет переплыть.

БА-ААМ! БА-ААМ! – сразу два залпа рванул ночную тьму, и картечный град, визжа, полоснул по воде. Передние шеренги от воя моих серен пришли в неописуемую панику. Там смешались крики и ругань, кто-то упал, утянув за собой соседей, кто-то захлебывался, кого-то топтала испуганная лошадь, кто-то проклинал своего императора. Упрямо пригибаясь, остальные бросали в воду бревна и обломки настила, пытаясь наспех навести переправу.

– На левый фланг! – крикнул Давыдов, перехватывая саблю. – Там полезут!

Пушки моих образцов ударили туда почти одновременно. Батарея Раевского разнесла свежую секцию, а казаки ворвались прямо в воду, рубя направо – налево саперов, которые по колено в ледяной жиже пытались держать опоры моста. Лошади бились копытами о доски, брызги летели выше человеческого роста. Враг ответил залпом, пули свистнули над головой, и я почувствовал, как одна полоснула по лацкану, оставив горячую, как ожог, царапину. Эх, была бы рядом Люция, она бы перевязала, – мелькнуло у меня с опозданием.

В конечном счете мы не дали им закрепиться на той стороне. Очередной выстрел с пригорка отправил в воду целую связку их людей, и течение понесло тела вниз, к болотным кочкам. Дым снова лег над рекой, и только по редким вспышкам было видно, что бой не затихал, а напротив, французы, как раненый зверь, рвались все вперед и вперед, ведь они понимали, что за этим мостом их последняя дорога домой.

В тот момент, когда дым от картечных залпов стелился по воде, я крикнул Ивану Ильичу:

– Пора!

На пригорке за батареей стояли мои новые гладкоствольные минометы, на низких станках, с примитивными рамами для скорой наводки. Зарядами были не ядра и не гранаты, а те самые шумовые петарды, которые мы испытали еще в лагере под Смоленском. Толстостенные железные банки с порохом и битым камнем были начинены так, чтобы рвать воздух и уши, разнося все по щепкам.

– Пошлем им русскую музыку, чума их забери! – крикнул наводчик.

Первый миномет бухнул глухо, и через пару секунд над французской колонной на том берегу разорвалась петарда. Вспышка была ослепительной как молния, а сразу за ней оглушительный грохот. Второй, третий выстрел пошли следом, и скоро по воде катился такой гул, что даже наши лошади начали бить копытами от испуга. У французов началась настоящая паника. Те, кто еще пытался чинить мост, бросили бревна и ринулись врассыпную, натыкаясь друг на друга в клубах дыма. Некоторые, прикрывая уши, падали в грязь, а другой барабанщик, что бил свой ритм, опрокинулся назад, так больше и не поднявшись.

– Вот тебе и петарды! – с довольным смешком крикнул Давыдов, подгоняя казаков в атаку.

Мы дали им еще пару залпов, шумовые заряды рвались то над головами, то прямо в воде, поднимая столбы брызг и грохот, от которого гулко отзывались бревна моста. Под прикрытием этого шума наши пехотинцы пошли вперед, заняли прибрежные насыпи и уже стреляли почти в упор. Французское подкрепление так и не смогло перейти переправу. Оглушенные, сбитые с толку, они начали отходить в лес, оставляя мост и берег за нами. Ни Даву, ни Ней, ни Мюрат не успели подкатить свои главные силы. А мои минометы показали, что им тут как раз место, в этом их девятнадцатом веке.

* * *

Когда грохот последних залпов стих, только тяжелое дыхание людей и фырканье коней нарушали тишину. Над рекой висел сизый дым, а на воде тихо покачивались обломки досок и черные пятна от гарей. Казаки Платова уже обшаривали тела у берега, вытаскивая из карманов документы с какими-то мелкими трофеями.

– Вот, вашбродие, гляньте, – подошел урядник, держа в руках кожаный планшет с промокшей крышкой. – С французского офицера сняли.

Внутри, помимо промокших писем, оказалась большая сложенная карта. Развернул ее на темном настиле моста, сразу заметив линии дорог, пометки на переправах с жирной красной чертой в стороне от основного пути отступления. Рядом несколько крестов и надпись по-французски, которую я сумел разобрать: «Réserve – interdit»

– «Запас – запрещено»? – спросил у Давыдова.

– Ага. Смотри-ка, – пробормотал тот, склонившись рядом. – Это ж к северу от Вильно… туда у них и нога не ступала, а пометили, как резервные склады.

Показали карту Милорадовичу. Тот, нахмурившись, передал Кутузову. Хозяин долго смотрел, щурясь, потом усмехнулся краем губ:

– Значит, там что-то есть, голубчики. И надобно узнать нам с божьим провидением, что же они там схоронили? Гриша, мил-братец, поедешь с ревизией.

На том и решили. Я с отрядом казаков и несколькими офицерами Милорадовича двинемся к тому загадочному месту, пока осень и бездорожье не сделали дорогу непроходимой.

К вечеру, во время сборов, прибыл курьер из Петербурга с запечатанным пакетом на мое имя. Сунув за пазуху, я решил открыть его утром, но уже по тяжелой, военной печати понял, что из столицы пришли вести, которые могут оторвать меня от фронта.

Потом была ночь. Ветер с реки пробирал до костей, костры чадили сырым хворостом, и даже овчинный тулуп не спасал от пронизывающей влаги: осень-то уже наступала в моем витке эволюции. Календарь показывал последние числа августа, когда в реальной истории Наполеон только еще двигался вперед, а здесь он уже отступал. «Эффект бабочки» продолжал набирать обороты.

На рассвете я, наконец, разломил сургуч на письме. Несколько строк, выведенных аккуратным чиновничьим почерком, требовали моего скорейшего прибытия в Петербург «для доклада об артиллерийских усовершенствованиях». Ни подписи Аракчеева, ни хоть какой-то ссылки на военное ведомство, только герб Кабинета министров, и, собственно, все.

Это, товарищ Довлатов, пахнет не наградой, а ловушкой, но решил пока помолчать, ведь впереди было задание, от которого зависело куда больше, чем моя личная безопасность. И уже через час мы шли северо-западом, оставив мост с переправой в руках Милорадовича. Ветер крепчал, листья под ногами шуршали, а небо тянуло на себя все больше туч. Казаки Платова шли впереди растянутой цепью, высматривая следы, слушая отзвуки леса. Первое селение нашли опустевшим. Двери настежь, лавки в домах пустые, на столах только обглоданные кости да кружки, упавшие под скамьи. На улице валялся сломанный французский барабан, рядом виднелись следы сапог, уходящие в сторону брошенных полей.

– Недавно были туточки, – буркнул один из казаков, наклоняясь над отпечатком подошвы. – День, не больше, как на духу.

Дальше дорога вела в холмы, и там уже появились первые признаки, что мы идем верно. На обочинах валялись пустые обломки телег, брезентовые обрывки с французскими клеймами, а на одном пригорке казаки обнаружили два полусгнивших ящика с каменной солью. Под вечер, когда солнце уже провалилось за лес, дозорный вернулся с вестью:

– Впереди, в низине, какой-то лагерь, вашбродие, – но странный ей богу. Ни костров, ни караулов, только земляной вал. И пусто как в голове у нашего кашевара.

Казак, видимо, был из шутливых. Спустились втихую, и уже издалека я понял: этот «лагерь» вовсе не брошен. Из-за вала торчали мачты с канатами, а навесы, под которыми копошились люди в серых куртках, были прикрыты. Значит, слово «запас» на карте было еще мягким намеком, ведь то, что мы увидели, явно скрывали от посторонних глаз.

Мы затаились. Сквозь сумерки различались фигуры каких-то мастеров, без строя, без оружия, с тюками, бочками и ящиками, которые аккуратно укладывали под навесы. Между ними сновали двое в офицерских плащах, что-то проверяли в бумагах и постоянно глядели на дорогу в нашу сторону, словно ждали прибытия кого-то важного.

– Не иначе склад, вашбродие? – шепнул тот казак, что любил пошутить. – Ну, и зачем им тут, в глуши, этот вал с кольями? От медведей?

Я хотел было ответить, но заметил в дальнем углу лагеря нечто странное. На деревянной платформе стояла громоздкая конструкция, наполовину обтянутая парусиной, с металлическими ободами. Слишком сложная, чтобы быть просто частью лафета.

– Видишь? – тихо сказал я шутнику. – Это не склад. Это мастерская.

Казаки переглянулись:

– Надобно брать языка, господин поручик. И быстро. Иначе завтра тут полк целый будет.

– Хорошо. Будем брать.

Решили действовать ночью, пока серые куртки разойдутся по своим землянкам. Двое казаков поползли ближе, разведать, где караул, а мы с шутником обошли лагерь с восточной стороны, где вал был ниже, протянувшись к оврагу. С каждой минутой становилось темнее.

– Слишком туточки тихо, – прошептал шутливый казак. – Как перед засадой. Вот у нас на Азове сказывали…

Договорить не успел, как из-за вала донесся резкий металлический лязг с непонятным гулом, будто кто-то заводил огромный механизм. Потом стихло. До самой опушки шли бесшумно, лишь сухие ветки под сапогами едва потрескивали. На краю просеки маячил скучающий часовой. Я дал знак. Двое казаков обошли его слева, мы справа. Резкий толчок, глухой удар приклада, и вот уже пленник, ошеломленный, лежит в траве. Заломили руки, стянули ремнем и, не теряя времени, увели вглубь леска. Парень оказался знающий и осмотрительный. Долго молчал, но стоило мне достать из-за пояса нож и задумчиво повертеть его, словно прикидывая, где именно ткнуть, как тот сразу признался. Переводил один из казаков.

– Сказывает, что недалече, за перелеском, в бывших амбарах устроены мастерские. Не просто кузни, вашбродие, а места, где собирают новые пушки.

Все ясно, мелькнуло у меня. По моим чертежам, пусть и слегка искаженным, но все ж близким к подлинным. Те самые лазутчики поработали… И вдобавок он проговорился про целую цепь продуктовых магазинов со складами, что тянутся от нынешней линии прямо до Вильно.

– Сказывает, что зерно там есть, мясо, соль, да еще и энти, как их там… хранцузские бисквиты, чтоли-ца…

Обратно шли быстрее, так как уже знали, откуда ждать неприятеля. Когда вошли в лагерь, Михаил Илларионович сидел над картами, в глубокой тени походного шатра в узком кругу офицеров. Выслушав меня, слегка прикрыл глаз, и в уголках губ мелькнуло одобрение.

– Так, стало быть, орудия по твоей мысли… и запасы на полдороги до Вильно. Это, милостивый государь, не пробный наскок. Это, мил мой Гришенька, настоящий что ни на есть поход.

Поднялся, подошел к карте, ткнул пальцем в один из кружков, бросив через плечо офицерам:

– Здесь ударим, голубчики. Но так, чтоб никто не успел понять, откуда. Мастерские уничтожить, складские обозы перехватить и переправить к нам. А про то, что мы знаем, что на уме Бонапартия, пусть этот запечный таракан узнает в самый последний момент.

Послал вестовых:

– Батюшек полководцев ко мне. Милорадович и Дохтуров с Багратионом на позициях, Платов Уваровым гоняют Мюрата, а вот Беннигсен с Барклаем и Ермоловым как раз будут кстати. Давыдова-соколика позовите, он нашему Григорию Николаевичу в подмогу сгодится, – подмигнул мне одним глазом.

Голицын собирал разведданные всю ночь, перебирая маршруты, проверяя караулы и склады, куда могли сбежать мастера с чертежами. Налет должен был быть быстрым, точным, без шума, и с каким-то эффектом устрашения, что ли… Пусть минометы с шумовыми петардами создадут иллюзию сильного наступления. Ранним утром двинулись на точку, разделившись на две группы: Давыдов с небольшой командой обойдет мастерские с тыла, чтобы перекрыть пути отхода, а я с Голицыным займусь основным входом. Когда подошли к мастерским, Давыдов дал знак, и мои минометы разнесли воздух оглушительным грохотом. Караульные, испугавшись непривычной жуткой сирены, бросились врассыпную. Столы ломились от чертежей, свежих макетов, новых деталей орудий, иными словами здесь было почти все, что когда-то своровали лазутчики.

Выходя, я заметил тревожный блеск на горизонте. К мастерской подходила группа подкрепления, но команда Давыдова успела вовремя создать заслон. Короткая стычка с применением шумовых петард, и солдаты Даву позорно бежали.

Теперь встал вопрос, как донести добычу до Кутузова, не попав в засаду, и как использовать эти чертежи так, чтобы наши противники поверили в ложный след?

Хорошо. Двинулись к Павловскому мосту, обходя дороги, где могли встретиться патрули. На рассвете достигли нашего штаба. Михаил Илларионович осмотрев найденный груз, резко повернулся к карте:

– Если это сработает, Гриша, то мы сможем догнать их еще до зимы. А если нет, то придется рисковать всем.

Разложил перед собой чертежи, внимательно изучая каждую линию, каждое изменение, которое я внес.

– Интересненько, право слово, голубчик. Эти мастерские… они почти полностью повторяют твои конструкции. Если мы позволим им работать, то Бонапартий, холера его забери, получит преимущество. А этого никак не можно допустить.

Отпустив нас отдыхать после разведки, фельдмаршал приказал разделить силы на три направления. Первая группа должна была обойти мастерские и устроить скрытую блокаду, чтобы любые попытки покинуть их сразу становились опасными. Второй группе предназначалось запустить слухи о новых орудиях и создать видимость подготовки к крупной осаде, чтобы французские агенты растерялись. Третья группа будет сопровождать наши чертежи обратно в штаб и наблюдать за их использованием в мастерских, чтобы убедиться, что враг не распознает подмену.

Глава 14

В настоящей реальной истории еще в Филях все удивлялись и не понимали, почему Кутузов решил отходить на Рязань. Когда после совета, на котором было решено оставить Москву, он вызвал генерал-интенданта Ланского и сказал ему, что армия пойдет на Рязань, Ланской изумился:

– Главнокомандующий должен помнить, что все боевые и продовольственные запасы сосредоточены возле Калуги.

– А разве у Рязани ничего нет? – спросил Михаил Илларионович.

– Если прикажете, будет! – ответил Ланской.

Кутузов не приказал передвигать запасы к Рязани, потому что и не собирался идти туда, но все-таки велел военному полицеймейстеру армии Шульгину отправлять на Рязань все обозы. Штабные знали, что он никому не откроет того, что думает, ведь это не горячий Багратион и не методичный Барклай, не меланхоличный Беннигсен и не отважный Дохтуров, не проницательный Ермолов и даже не прямолинейный Милорадович, а просто Кутузов. И этим вот, собственно, все было сказано.

В том, реальном времени, что прописано в анналах истории, за моей спиной армия медленно двигались по Рязанскому тракту на Бронницы. Москвичи жались под крылышко войск. На остановках многие из них, вышедшие из дому налегке, просили у солдат «хлебушка», сенца для козы или коровы, которых вели с собой. Солдаты делились с бабами и ребятишками последним куском. На второй день пути, в ночь, москвичи увидали над древней столицей страшное зарево; оно переливалось всеми цветами. Ни один самый искусный пиротехник не мог бы придумать такого сочетания красок.

Солдаты шли хмурые, молчали. Бабы с ребятишками голосили:

– Идем, куда и Макар телят не гонял.

– Гляди-кось, купец второй гильдии Побрякушин поехал в коляске.

– Господи, да что ж это такое! А Москва-то наша горит!

– Матушка Первопрестольная занялась!

– Горит, горит Белокаменная!

– Поджег окаянный француз! – проклинали, причитали бабы.

Мужики кляли врага, ожесточались:

– Коли Москва не наша, так пусть уж будет ничья!

– Окстись, окаянный! Все как есть оставили тамочки…

– Теперь остается торговать золой да углями! – с горечью причитали они.

Старики с ужасом указывали на горевшую Москву, крестились, спрашивали:

– Что же это? Неужто пропадем все?

– Знамо ихнее военное дело. Аполиён тамочки разнесет весь скарб по телегам.

Девяностолетний дед говорил, опираясь на клюку:

– Ежели не хватило войска, зачем же не кликнули народ? Разве мало-то нас на Руси? Все бы пошли с божьей охотой. Служивый делал бы свое, а мы свое.

– Так и надо, дедушка, – поправлял кто-то, – навалиться на ентого антихриста всем народом. Вон витебские и смоленские давно поднялись.

– Оружия нетути, – жаловались из толпы.

– А топоры, вилы, косы, разве нам не оружие?

3 сентября подошли к Боровской переправе через реку Москва. На следующий день по устроенным мостам армия перешла на правый берег реки, арьергард скрытно шел следом, оставив у Боровского перевоза два казачьих полка. Казаки Платова должны были под натиском врага отступать к Бронницам, делая вид, что армия отходит по Рязанской дороге.

Офицеры недоумевали:

– И зачем петляем, как заяц на дороге?

– Принимаем фланговое положение. Кутузову виднее, поручик.

– Наполеон сидит у нас на плечах, а мы перестраиваемся.

– И совсем неверно вы говорите, корнет. Правый фланг надежно защищен рекой, а французов нигде не видно, вот мы и оторвались от них.

Солдаты рассуждали об этом по-своему:

– Таракан хранцузский бьет наших служивеньких.

– Почитай, три месяца шли на восток, а теперь, глянь-кось, повернули на запад, на Тульскую дорогу.

– Император, сказывают, велел идтить к нам, на Владимир.

– В твоем Владимире что есть? Купцы да монашки, а в Туле, почитай, самый что ни на есть оружейный завод!

– Да в Брянске пушечный. Сам слыхал.

– И в Орле тоже пушки льют, у Демидова. Михайло Ларивоныч знает, что делает!

– Зна-а-ет, скажешь тоже! А Москву-то отдал, столицу!

– Михайло Ларивоныч играет с французом в гулюшки…

По мере приближения к Калужской дороге цель Кутузова становилась все яснее даже солдатам. Они поняли, наконец, что идут в тыл врага. Потому старались удвоить шаг и жалели, что переходы невелики. Все тут же прозрели:

– Ах вон оно как, вон зачем отдали хранцузу Москву.

Хвалили на все лады Кутузова:

– Ай да старик Кутузов! Поддел Бонапартия, как ни хитрил тот таракан!

– Михайло Ларивоныч-то наш еще тот тертый калач. Он и турка объегорил!

– Так суворовский ученик же! Забыли?

5 сентября вечером армия подошла к Подольску. Потом двинулась на старую Калужскую дорогу, которая была в центре всех путей из Москвы. Французы пропали. Мюрат, введенный в заблуждение Милорадовичем, потерял русскую армию. А она с каждым днем становилась веселее. Отчаяние, уныние и ропот прекратились. Вернулась уверенность. Солдаты ободрились.

Мюрат, не найдя русской армии на Рязанской дороге, поворотил к Подольску, куда подошел со своим корпусом и Понятовский, посланный Наполеоном на розыски Кутузова. Там же и узнали наконец, где находится русская армия, след которой был потерян две недели назад. Ввиду этого Михаил Илларионович собрал 14 сентября военный совет.

– Необходимо принять меры, чтобы не быть отрезанными от Калуги. Тридцать верст от Москвы, помилуй бог, это очень близкое соседство с корсиканцем, – заявил он.

– Надо еще отвести армию назад, – предложил Барклай.

Услышав это, Беннигсен вскочил со скамьи и забегал по комнате, плюясь от негодования:

– Еще отступать? Всегда отступать? И так хорошо известно, что господин Барклай любит отступления!

– Ну, ваше превосходительство, зачем так горячиться? Вы знаете, как я вас люблю и уважаю. Вам стоит лишь высказать мнение, и мы тотчас согласимся, – спокойно вставил Кутузов.

Беннигсен поддался на уговоры. Шагнул к столу, где лежала карта, и в последний раз бросил Барклаю:

– Отступать! Я вот думаю, вы очень недовольны, генерал, что нет второй Москвы, которую можно отдать!

Барклай криво улыбался, не понимая, почему нужно возвращаться назад по той же дороге, и оставлять без прикрытия стратегически важную Калугу?

На левом берегу Нары раскинулось Тарутино, а в полуверсте за деревней и встала лагерем русская армия. Крутые и высокие берега хорошо защищали позицию. Хуже было с левым флангом, который упирался в лес, тянувшийся до самой Калуги.

– Позиция как при Бородине, – заметил Беннигсен, – левое крыло у нас всегда хромает.

– Сделаем засеки в лесу, укрепим, – ответил Кутузов. – Здесь наш тыл прочно прикрыт. И мы можем угрожать на Смоленской дороге. Ну, теперь, господа, ни шагу назад!

И в тот же день главнокомандующий отдал приказ, в котором говорилось:

«Приготовиться к делу, пересмотреть оружие, помнить, что вся Европа и любезное Отечество взирают на нас».

…Все это должно было происходить в середине сентября реальной истории, прописанной в учебниках моего времени.

* * *

А в моем альтернативном витке командиры начали быстро разъезжаться после совещания у фельдмаршала. По календарю шли начальные дни сентября, и наша локация была в совершенно ином месте. Шли дожди. Командование наметило план захватить мастерские на Калужской дороге. Денис Васильевич Давыдов и я оставались в штабе, наблюдая за разворачивающейся картиной. Каждый шаг, каждый маневр должен был рассчитан так, чтобы скрытая сеть ложных сведений втягивала французов все глубже, а мы в это время укрепляли оборону, готовя наши орудия к настоящему бою.

В этот момент в штабе раздался тихий, но настойчивый стук: курьер принес свежую весть с передовой. На конверте была пометка: «Важно. Только для Кутузова». Мы переглянулись.

Курьер вручил письмо, Михаил Илларионович расправил его, всматриваясь в строки. Легкая бледность пробежала по лицу:

– Новости с Петербурга совсем не утешительные, голубчики. Они там полагают, что корсиканец будет здесь зимовать и ждать с Парижа подкреплений. Вот я думаю, помилуй бог, а где он наберет в Европе еще двести тыщ солдат? При этом мне тут приказано громить его во весь дух. Государев указ, храни его душу…

На следующий день, едва рассвело, пришли первые вести с мест, где французы разворачивали свои мастерские. Наши разведчики донесли, что инженеры врага ломали головы над деталями орудий, которые, казалось, были верными, но при попытке сборки выходили с неполадками. Вроде как колеса не сходились, фитинги упирались друг в друга, а металл норовил треснуть в самых неподходящих местах.

Давыдов, садясь на коня, хохотнул тихо:

– Смотри, Григорий Николаич, сами себе создают препятствия. И кто сказал, что техника не может быть орудием мести?

А ведь и правда, черт побери, думал я. В нескольких мастерских произошли взрывы, мелкие, но достаточные, чтобы инженеры растерялись и остановили производство. Наши разведчики подмечали каждый их шаг, передавая данные в штаб. Мои искаженные схемы давали о себе знать.

– Каждая неудача врага, это наше преимущество, – радовался по этому поводу полковник Резвой. – Мы их направляем туда, куда выгодно нам, а не им.

И все же тревога оставалась. Другие тыловые мастерские работали без сбоев, а французские офицеры начали подозревать саботаж. Мы получили донесения о внезапных проверках и усилении охраны.

– Значит, они начинают учиться на ошибках, и нам надо действовать быстрее, – сделал вывод Иван Ильич.

– Давайте и там используем минометы с шумовыми петардами, – предложил я. – Пусть они создадут иллюзию крупного наступления на некоторых направлениях, отвлекая их силы, пока остальные мастерские продолжат ломать орудия сами.

– Пусть будет так, – кивнул он. – Доложу фельдмаршалу. А ты, Денис Васильевич, организуй засаду. Понаблюдаем за эффектом и вовремя скорректируем.

К полудню следующего дня, когда мы добрались с артиллерийским обозом к месту обнаружения мастерских, первые результаты стали очевидны. Инженеры в панике меняли планы, вызывали подкрепления, а наши отряды, скрытые по соседним лесам и долинам, фиксировали каждое движение, корректируя их шаги так, чтобы они шли прямо на наши заранее подготовленные ловушки.

Я, а может и тело Довлатова, чувствовал удовлетворение. Юный князь Голицын радовался вместе со мной. План, составленный наспех два дня назад, сработал идеально. Давыдов, сидя в седле чуть впереди меня, обернулся и, блеснув глазами, шепнул:

– Ну что, братец-инженер, похоже, нам удается сыграть с ними в кошки-мышки.

Я усмехнулся, а внутри уже считал ходы на два-три шага вперед. Французы, учуяв неладное, рано или поздно начнут менять тактику, и тогда каждая лишняя минута нашей инициативы будет стоить им жизней.

К вечеру с запада подул резкий ветер, стянув низкие облака, и в них скрылись отблески костров французских обозов. Там, где-то в глубине лагеря, среди множества штабных палаток, уже наверняка разрабатывались новые инструкции по охране мастерских. Денис Васильевич спешился, подошел к одному из унтер-офицеров, проверил зарядку и расположение труб для шумовых петард, после чего негромко сказал:

– Если хоть одна сработает не так, французы поймут, что мы их водим за нос, и что нас тут маловато для откровенного боя.

– Не поймут, чума им на голову, – возразил Голицын. – Они заняты тем, что думают, будто мы готовим наступление с трех сторон сразу.

Небо тем временем налилось свинцом.

ВШУ-УУХ! – первая петарда рванула, прокатив по долине гул, от которого дрогнули кони. Почти сразу с противоположной стороны ударил миномет, и от эха казалось, что в окрестностях громыхнула гроза.

Я заметил в бинокль, как французский отряд бросился в сторону ложной угрозы, оставив мастерскую с едва ли десятком охраны. Давыдов победоносно глянул на вздернутый флаг его кавалерии.

– Успели, стало быть. Теперь будем давить тараканов.

К вечеру мы уже вели назад колонну пленных и нескольких подвод с добычей. Дороги, разбитые недавно прошедшими ливнями, тянулись тяжко, колеса вязли в грязи, в оврагах стоял запах мокрого пороха и гари. Двое захваченных французов молчали, нахохлившись, словно мокрые воробьи. Один был невысоким, жилистым, с перебинтованной рукой, другой, напротив, выглядел дородным, с тусклыми глазами штабного писаря. Давыдов пару раз пытался разговорить их по-своему, но, поняв, что те либо не знают русского, либо прикидываются, оставил в покое.

– Пусть голодают до вечера, – бросил он, усмехнувшись. – А там посмотрим, у кого язык развяжется быстрее.

Шли назад без фанфар, без ликований, но в душе каждого гудело чувство, что удар вышел не зря. Даже осторожный Иван Ильич признал, что темп диверсий надо поддерживать, пока враг еще в растерянности. На рассвете второго дня показались верхушки шпилей, впереди ждал фельдмаршал.

– Ну что, Григорий, – поддел Давыдов, – готовься, Михайло Ларионыч сёдня будет в духе.

Оставив позади последние признаки леса, вошли в ставку к полудню. У крыльца толпились адъютанты и какие-то незнакомые офицеры в парадных мундирах. Атмосфера была густая, как перед грозой. Мы с Давыдовым шагнули в прохладную полутьму ставки, и запах свечного воска, бумаги и крепкого табаку обрушился, как воспоминание о десятках прежних докладов. Но теперь в углу, у большого глобуса, стояли двое чужих, явно не из нашего круга офицеров. Плащи с дорогим мехом, иностранные ордена, манера держаться, ну точно прямая, как шпага. Хозяин сидел за столом, наклонившись к карте. Глянул на нас зрячим глазом, сразу подобрел лицом:

– А, вот и наши охотники. Подходите, докладывайте.

Давыдов, с тем своим природным задором, начал описывать налет, а я стоял чуть в стороне, наблюдая, как незнакомцы слушают. Тот, что бледный, с орлиным носом, кивал редко и сухо, другой, старше, держал руки на спинке стула, будто готов был вмешаться в разговор в любой момент.

– Два пленных, несколько подвод трофеев, мастерские уничтожены, – закончил Давыдов. – Но французы усиливают охрану.

– Усиливают? – переспросил Кутузов, перекатывая в пальцах свою неизменную табакерку. – Тем лучше, голубчики, тем лучше, право слово. Пусть гоняют войска взад-вперед, быстрее устанут. Господа, – обратился он к тем двоим в мехах, – вот люди, что делают больше, чем целый корпус.