Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Анджей Б.

Соавторы: Виктор Жуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

После Березины Наполеон еще имел под ружьем двадцать тысяч штыков из частей гвардии и корпусов Удино с Виктором, не успевших окончательно потерять дисциплину. Эти боеспособные полки по-прежнему тонули в многотысячной безоружной толпе бродяг, маркитантов, а то и простых мародеров, несмотря на то, что в самой Березине и на ее левом берегу осталось не менее тридцати тысяч сабель. В середине октября по моему календарю быстро похолодало. Стало еще труднее с ночлегом, добычей провианта, тем более что в Белорусских лесах наполеоновских солдат ждали крестьянские и казачьи разъезды Давыдова. Платов тоже не давал отходящему Мюрату покоя. Вездесущие азовцы надоели Наполеону до крайности, и он все ждал, когда же прибудут к нему обещанные Варшавой подкрепления. Но там, за его спиной, строила козни уже совсем другая политика. Мария-Луиза отвернулась от некогда любимого императора, а в Париже начинала подниматься смута во главе опальных генералов. Наполеон надеялся, что в Вильне армия станет на зимние квартиры и солдаты возвратятся под знамена. Обещал Виктору с Мюратом и Неем, что в Вильне стоят большие продовольственные склады, а из Европы, мол, идут людские пополнения.

– Я за неделю соберу в Вильне больше, чем русские у себя за целый месяц! – хвастался он другим офицерам, однако тревожился, какое впечатление на Европу произведет его отступление из России. Сообщения с Парижем были в последние дни прерваны. Сидя в карете, бывший повелитель подготавливал очередной бюллетень, чтобы заставить Европу думать как ему выгодно.

– Я расскажу все, пусть лучше знают подробности от меня, чем из частных писем, – говорил он маршалу Удино.

20 октября по измененному витку хронологии, в прекрасный солнечный день, при легком морозце он прибыл в тихое белорусское селение. Беглецы нашли только сено с соломой, но фураж был теперь без надобности, так как коней почти не осталось. В реальной истории моего времени лошадей зимой поели французы, а здесь почти вся живность утонула в Березине или была истреблена нашей артиллерией. Печальный факт любых боевых действий, как заметил Михаил Илларионович, с тоской глядя на статистику, которую я вел при переправе.

А Наполеон между тем собирался тайком уезжать из армии в Париж, осторожно заговорив об этом с наиболее близким ему Коленкуром.

– При нынешнем положении вещей я могу внушить почтение Европе только из дворца Тюильри.

Коленкур понял, что император торопится уехать, чтобы опередить известие об отступлении «непобедимой армии». Обер-шталмейстер принял сообщение императора спокойно и, как казалось Наполеону, вполне сочувственно. Тогда Наполеон посвятил в свои планы Виктора.

– Я не чувствую себя достаточно сильным, чтобы оставлять между собою и Россией ненадежную Пруссию. Надо успокоить Францию, удержав немцев в повиновении. А чтобы не подвергаться излишним опасностям, надо уезжать немедленно!

– Кому же, сир, вы доверите армию?

– Неаполитанскому королю. Как думаете вы?

– Храбрость Мюрата, безусловно, достойна полного уважения, ваше величество. Все помнят его заслуги, но упрекают за то, что он погубил столь прекрасную кавалерию. Сумеет ли он держать остатки армии в узде?

– У неаполитанского короля есть блеск, а теперь это нужнее. За ним титул, возраст, репутация. Он внушает больше почтения всем маршалам, чем кто-либо. Храбрость тоже кое-что значит, когда имеешь дело с русскими! Наконец, при нем я оставляю Бертье, придворного, привыкшего к беспрекословному исполнению.

Виктор тоже понял, как и Коленкур, что император далек от мысли оставить во главе армии наиболее даровитых маршалов, вроде Даву, предпочитая Мюрата.

– И нечего откладывать в долгий ящик. Я еду послезавтра. Мне сейчас как можно быстрее нужно оказаться в Париже. Прошу все держать в строжайшем секрете.

А Бертье повелел:

– Вам необходимо остаться с неаполитанским королем. Я-то отлично знаю, что вы не годитесь никуда, но другие этого не знают, и ваше имя в армии довольно популярно!

Польщенный Бертье тотчас согласился. Он обожал Наполеона, стараясь во всем подражать императору, который здесь же подписал бюллетень, упомянув лишь то, что французская армия лишилась в русской кампании «значительного числа лошадей в коннице и артиллерии».

Такая вот ложь во спасение, отметил мысленно я, когда сей документ попал в мои руки.

Оставив тайком ночью лагерь, через день Наполеон был уже в холодной Сморгони, взяв с собой Коленкура, Дюрока, графа Лобо и необходимого в пути польского капитана Вонсовича. Адъютанты и офицеры обслуги должны были нагонять в пути. Тридцати гвардейским конноегерям эскорта, выбранным маршалом Лефевром из наиболее здоровых и лучших наездников, приказано было сопровождать императора только до Вильны.

Перед тайным отъездом император устроил у себя нечто вроде совещания, хотя каждый из участников понимал его театральность. Пришли Бессьер, Лефевр, Мюрат, Даву, Ней, Мортье, Евгений Богарне. Не было одного Виктора – он командовал арьергардом. Наполеон с небывалой предупредительностью встречал каждого из них, рассыпая любезности, особенно перед Даву.

– Где вы были, маршал?

– В бою, ваше величество. Отгонял русского Платова с его донскими шакалами.

– Ах, милый Луи, вы единственный мой полководец, не потерпевший ни одного поражения. Если б я родился на троне, мне было бы легче избежать ошибок.

Благородный Даву учтиво склонился.

– Я поручаю командование армией неаполитанскому королю, – сказал император напоследок. – Надеюсь, что вы будете повиноваться ему, как мне, и среди вас будет полнейшее согласие.

И от радости, что покидает войска, поцеловал каждого маршала. После этого поторопился уехать.

Коленкур сел рядом в карету. Когда тронулись, император вздохнул с облегчением:

– Я покинул Париж в намерении не идти войной дальше польских границ. А обстоятельства увлекли меня аж до России. Может быть, я сделал ошибку, и пусть меня судит потомство!

Он помолчал несколько минут в раздумье, потом прибавил:

– А собственно говоря, что потерял? Каких-то триста тысяч человек. Причем в их числе была сотня тысяч немцев! – презрительно фыркнул он.

В это время к большому костру гвардии, где остались греться штабные офицеры, подошел командир батальона:

– А все-таки удрал наш император!

– Что, уехал? Когда? – послышались возгласы.

– Два часа как тому, господа.

– Бросил армию?

– Не просто бросил, а позорно бел!

– Как в Египте…

– Сам удрал, а нас оставил на съедение русским…

– Это подло, господа офицеры! Настолько низко, что я бы вызвал его на дуэль.

– Вы бы не смогли попасть ему в лоб, он ведь ниже вас ростом, – попробовал пошутить кто-то.

Но Наполеон уже не слышал своих бывших сослуживцев еще со времен Аустерлица. Сейчас император убегал из России в Париж, где его, собственно, никто и не ждал…

* * *

Все это и многие другие детали отъезда мне стали известны позднее, когда в руки Кутузова попали бюллетени Коленкура. Там он и описал бегство своего императора, которое позднее стало известно всему миру.

А мы в это время вечером того же дня расположились в заброшенной деревне. Половина изб стояли без крыш, в других были сожженные балки, запах дыма и гари распространялся по всему воздуху. В одной уцелевшей избе устроили штаб. Офицеры сидели на лавках и бочках, пар от мокрых шинелей поднимался к закопченному потолку. На столе вместо карты лежала грубо сколоченная дверь, на ней донесения. В углу потрескивала печка, у которой возился Прохор, и под монотонный треск поленьев во дворе спорили усталые голоса караульных.

– Слава Богу, отвадили супостата. Пусть теперича через Неман тикает!

– Как же, гляди-кось, тиканет тебе. У него же еще армия туточки.

– Бросит армию и хвост подожмет.

– А обозы с добром?

– Так они в Березине уж давно потонули.

В самой избе говорили примерно таким же манером. Я сидел в углу на скамье, а в горницу набилось командиров, что в Филях после Бородина.

– Сунутся им назад, господа? – хмыкнул Ермолов, не выпуская трубки. – Да им уже и сунуться-то нечем. Что осталось от их императорской армии? Сотня тыщ вошла, а остатки добивают псы и морозы.

– Ну, морозов наших, положим, они еще не видали, вот как грянут в конце ноября, тогда…

– Тогда их и след простынет. Не успеют наши морозы дать им по зубам, – вставил Раевский.

– А все ж, – вслух подумал юный Голицын, – в Европе еще не знают, что случилось. Там Наполеона до сих пор считают непобедимым.

– Вот именно! – стукнул кулаком по столу Беннигсен. – Не обольщайтесь. Пока он жив, пока держит трон, у него снова будут солдаты. Вон, во Франции кадетов хоть лопатой греби.

– Да, Березина похоронила армию, но не похоронила самого Бонапартия, – усмехнулся Милорадович, бывший всегда веселым, но отчего-то грустным в эту минуту. – И теперь вопрос, господа полководцы, что будет дальше?

Михаил Илларионович, сидевший в углу и до поры молчавший, медленно оторвал глаз от карты.

– Радоваться победе можно, да только помнить надобно, что война-то не кончилась. Она лишь обернулась другой стороной. У нас теперь иной враг, не столько француз, как сама Европа. Дипломаты и цари там не хуже пушек умеют бить, милостивые государи. Вот так-то…

Раевский, в задумчивости глядя в огонь печи, медленно произнес:

– Заради истины, значит, начнется война не по полям да сражениям, а за столами переговоров. Там и оружие другое.

– Так точно, ваше превосходительство, – поддержал Голицын. – Интриги, обещания да клятвопреступства.

– Оно-то так, – кивнул Ермолов, выбивая пепел из трубки. – Но я что думаю… Вот ежели Наполеон выскользнет, то в Вене, в Берлине и даже в Лондоне его опять станут уважать. Пока он на троне, его имя громче пушек нашего поручика Довлатова, – подмигнул мне.

Милорадович вздохнул, улыбаясь уголком губ:

– А если грохнется? Тогда каждая мелкая державка к нему спиной обернется. Ведь уважение к сильным мира сего, это обычай политический, господа.

– Не забывайте, – вмешался Дохтуров, – что на западе его еще ждут. Пруссаки, австрияки, поляки… Они ж не видели, что мы здесь пережили. Им все еще грезится Аустерлиц.

Беннигсен нахмурился, глядя на Михаила Илларионовича:

– Вот вы и правы, граф, что война ныне политикой стала. Наши штыки сделали свое, теперь настала пора интриг. Уж кто кого обманет, тот и выйдет победителем.

Кутузов поднял руку, прерывая спор.

– Господа-голубчики… Победа у нас великая вещь, а опаснейшее в ней, так это опьянение. Русская армия ныне крепка духом, но и устала несказанно. Мы не должны требовать от солдата большего, чем он может вынести. А посему, даст Бог, весной снова пойдем вперед, а ныне время нам собирать силы.

В избе наступила тишина. Поленья потрескивали в печи, ветер стонал за стеной, задувая в щели. Прохор, прислушавшись к словам, пробормотал вполголоса, думая, что никто не услышит:

– Тока по мне, господа охфицеры, все одно, коли уж сам черт в Парижу убег, так нам и портки теперича не сушить.

Несколько офицеров засмеялись, напряжение спало. В эту минуту дверь в избу распахнулась, и внутрь ввалился запыхавшийся с дороги курьер.

– Из Вильно, ваше сиятельство, – пробормотал он, протягивая пакет Кутузову. – Срочное донесение.

Все головы повернулись к Михаилу Илларионовичу. Старый полководец неторопливо развязал тесемку, развернул листы и, поводя глазом по строчкам, нахмурился.

– Что там, господин граф? – с нетерпением спросил Милорадович.

Кутузов медленно положил бумаги на стол.

– В Вильно смута. Говорят, там ждали императора, а его нет. Лишь слухи разносятся, будто он тайком покинул армию.

– Бежал⁈ – ахнул Голицын. – Так значит, те толки у костра были правдой!

– Слухам верить, тут дело опасное, братец, – сдержанно заметил Ермолов, но и сам не сумел скрыть довольной усмешки.

– Впрочем, – продолжил Кутузов, – разойдется весть, и сразу вся Европа вздрогнет. Слухи быстрее пушечных ядер. Если узнают, что Наполеон бросил войска, многие ли пойдут за ним?

Раевский, подперев голову рукой, сказал задумчиво:

– А вот французы еще будут сопротивляться. Нельзя их сбрасывать со счетов. В загоне зверь опасней, нежели на воле.

– Точно, – подтвердил Беннигсен. – Они будут тянуться к границе, как могут, лишь бы добраться до своих. Мы же не должны дать им оправиться.

Я смотрел на собравшихся, слушал беседу, и внутри у меня росло ощущение, что война поворачивала в новый круг. Такого поворота в хронологии моего времени не было. Календарь снова изменил свой ход истории. Мы одержали победу, но победа эта не завершала, а лишь открывала иной путь, теперь уже к политике. И этот путь обещает быть длинным, тернистым, а возможно и для кого-то стоить карьеры.

Кутузов, словно подводя черту, произнес:

– Господа, не обольщайтесь. Русская армия дала урок миру, и отныне нам предстоит экзамен политический. А сдавать его придется не штыками, а умом, терпением, хитростью.

И тут же, будто в подтверждение его слов, в окно с улицы донеслись голоса солдат:

– Ну што, Петруха, до Парижу дойдем аль как?

– До Парижу? Ха! Попервой бы хошь до Смоленска вернулись да кваску хлебнули!

Смех и перебранка разлетелись в холодном воздухе.

Наутро мы выехали дальше по обледенелой дороге, петляющей меж черных елей и замерзших болот. Появились первые признаки осенних заморозков. Скрипела каждая упряжь, дыхание лошадей тут же оседало инеем на сбруе. В обозе прибыло несколько курьеров из Петербурга. Один из них протянул мне небольшую, аккуратно перевязанную сургучом свертку. Я сразу узнал тонкий, четкий почерк Люции. Лишь вечером, когда в заброшенной избе растопили печь и разместились кто на лавках, кто прямо на полу, я остался наедине со своим фонариком и бумагой.

«Mon cher ami…» – так начиналось письмо. Она писала осторожно, боясь, что каждое слово могло быть прочитано посторонними глазами. Сквозь вежливые обороты и обтекаемые фразы проскальзывали нежность, тревога и тайный зов. Были там и иные намеки: « В Вене некоторые ждут вестей, и я прошу вас помнить условный знак, о котором мы условились на балу».

Любовное письмо? Да. Но и шпионская записка одновременно. Снова начинаются политические интриги, от которых я был отгорожен во время боев. Снова предстояло вести двойную игру, плести сети, закидывать ложные схемы, выявлять шпионских лазутчиков.

Я сжал листы в руке, чувствуя горечь и тепло разом. Люция все так же оставалась связующей нитью между мной и с австрийскими дворами.

Наутро в штабе Михаил Илларионович, получив донесения из столицы, собрал нас и коротко доложил:

– В Петербурге неспокойно. Государь призывает готовить новые корпуса. Слухи о заговоре кое-где просочились, голубчики, – и опять мелькают фамилии, которые мы уже слышали: Аракчеев, Зубов. Так что война, господа, ныне не только на полях, но и у нас за плечами.

Я слушал его и невольно думал о письме Люции. В ее строках тоже чувствовался этот поворот. Она писала о Париже, о том, что там уже нет единодушия, что сама Мария-Луиза сторонится мужа, что опальные генералы бродят как тени. В конце стояли слова, будто шепот, пробившийся сквозь чужую руку: «Береги себя. Ветер переменился, и я боюсь, что переменит и судьбы».

Я не знал, писала ли она от сердца или это была чужая подсказка, вложенная ей для меня.

Ноябрь перевалил, мороз ударил во всю силу. Французы бежали к Неману, а мы входили в Литву. В Вильно застали те самые склады, что Наполеон обещал своей армии. Все амбары, сараи, магазины были пусты. На улицах валялись брошенные пушки, повозки с треснувшими колесами, телеги, и даже кое-где попадались обглоданные крысами скелеты коней. Бездомные псы обгладывали то, что осталось. Людей было мало.

Вечером, в доме губернатора, за картами и свечами снова заговорили о будущем.

– Армию мы сохраним, – сказал Раевский. – Солдаты должны отдохнуть, но весной мы можем двинуться за Неман. До самого Парижа, коли будет приказ.

– Не спешите, Николай Николаич, – оборвал по-дружески Кутузов. – До Парижа путь лежит чрез Вену, Берлин, а то и чрез ненавистный нам Лондон. В Петербурге, извольте, наших врагов не меньше, нежели в парижских салонах. Аракчеев, Зубов такие же маршалы, как Мюрат и Даву, только иного поля. Их оружие, смею вам доложить, это слухи, доклады, ласки царские. И, быть может, они опаснее, чем сам Бонапартий, холера им в душу…

Глава 21

Юный князь Голицын подыскал за губернаторским домом нетронутую французом усадьбу, где мы временно и расселились. В первый же день вечно недовольный Прохор принялся кипятить таз воды. Дров было мало, пришлось разломать ось телеги, а сам денщик приговаривал:

– Жетельмен хранцуский, чума забери, токмо пеньки от столбов пооставил…

– Да брось ты этот таз, Прохор! – смеялся я, когда тот норовил подсунуть горячую воду под опухшие ноги барина. Михаил Илларионович едва успевал скрыться от него за дверьми. – Не бросишь?

– Не брошу.

– Хозяин уже бегает от тебя, как Наполеон от Раевского.

– Позволю себе доложить, што мне барина ноги поважнее будут всяких там тараканов запечных.

– Так Михаил Илларионович уже боится твоих компрессов как пациент хирурга.

– Чего-о?

– Ладно, сформулирую по-другому…

– Што изволите сказывать?

Вот черт, он же не понимает таких оборотов речи, мелькнуло у меня с опозданием. Откуда простому денщику девятнадцатого века знать такие слова, как «компресс», «пациент» или «хирург»? К тому ж еще фразу «сформулирую по-другому…» Пришлось битый час разъяснять, что именно я хотел сказать этими выражениями. Тот добросовестно выслушал и, покрутив пальцем у виска, отправился с тазом разыскивать барина.

Михаил Илларионович два раза служил в Вильне военным губернатором, когда жил в ней привольно и нескучно. Помнится, я в те годы тоже проводил время здесь не напрасно. И вот мы приехали в Вильну в третий раз. Теперь мой хозяин был главнокомандующим русскими войсками, перед которыми бежали разгромленные остатки «великой армии».

На площадях горели костры, мороз начинал свое шествие к концу осени.

В усадьбе нас уже ожидал адмирал Чичагов. Он был в морском вицмундире, с кортиком и фуражкой в руке, стараясь казаться независимым, гордым. Понимал, что его карьера сухопутного полководца окончена и нечего зря притворяться. Отдал фельдмаршалу строевой рапорт и вручил городские ключи.

– Поздравляю, ваша светлость, с одержанными победами, и вместе с сим благодарю вас за ваши распоряжения. Честь и слава принадлежат вам одному, ибо все, что ни делалось, то исполнялось во всей силе слова повелений ваших, следовательно, победа и все распоряжения есть ваше достояние!

Едва сдерживаясь, чтобы не разразиться хохотом, я записал эти напыщенные слова для потомства. Михаил Илларионович добродушно обнял горе-адмирала за талию и повел в каминную.

– Ваши экипажи с посудой и столовым серебром, захваченные французами в Борисове, отбиты. Я велел их доставить сюда, – сказал он, возвращая адмирала к его борисовским «победам» в кавычках.

– Благодарю вас, – вспыхнул Чичагов. – У меня хватает посуды. Я могу предоставить ее вам, если вы пожелаете давать обеды!

– Ох, какие обеды нынче, право слово, милый сударь. Как бы солдат накормить, да лошадям фураж заготовить. А вам все обеды да театральные балы…

Чичагов закусил губу. Мы с Павлом Андреевичем Резвым прыснули в кулак от смеха. Иван Ильич тихо кашлянул, спрятав улыбку. Саша Голицын, едва не выбежал в коридор, давясь хохотом. Позор Березины следовал за адмиралом как тень. От этого пятна Чичагову не удавалось избавиться даже здесь, в Вильно, когда Березина уже фактически осталась позади, а он по-прежнему думал о каких-то светских обедах.

– Не пристало нам сейчас думать о балах, – заметив глазом наши надутые от смеха физиономии, продолжил поучать адмирала Кутузов. – Вот мне, мил-государь, мой денщик Прохор заместо парадного мундира, ноги парит. А каково нашим соколикам солдатам, когда еще Березина у них в памяти?

– Ваша светлость, хватит уж, право, о Березине… – едва не взмолился посрамленный Чичагов. Куда только делась еще недавняя спесь? Вестовые с ординарцами перебрасывались скрытно ухмылками. В сухопутных войсках не любили адмирала за его бездарность, впрочем, как и на флоте. Один Александр видел в нем родную душу, поскольку сам был отмечен печатью поражения под Аустерлицем. Продвигал Чичагова и фаворит Аракчеев. Оттого и была некая негласная неприязнь между моим хозяином и неудавшимся полководцем.

Отвесив поклон, бывший командующий корпусами удалился. Как только дверь закрылась за последним офицером его свиты, всегда терпеливый Иван Ильич разразился едва сдерживаемым хохотом. Следом за ним рассмеялись Голицын с Резвым, а Кайсаров, гревший руки у камина, хмыкнул в усы.

– Ну, вы его поддели, Михайло Ларионыч! – давясь смехом, выдал вздох Иван Ильич. – Это ж надо? Вошел сюда как гусь в распущенных перьях, а выскочил как подбитый воробчик.

– Он мне чем-то Мюрата напомнил, – встрял Саша Голицын. – Тот тоже всегда на аванпостах пред ясны очи Милорадовича появлялся в золоте и перьях пушистых. А как Матвей Иванович Платов погнал его в зад, так и перья растерял и золотые эполеты в Березине утопил.

Покидая утренний прием, в этот день настроение у нас было бодрое. Теперь Чичагов вряд ли посмеет перечить графу Голенищеву-Кутузову.

А сам Михаил Илларионович писал в тот вечер своей жене Екатерине Ильиничне:

«Я прошлую ночь не мог почти спать от удивления, что в спальне комнаты были вытоплены для Бонапарте, но он не смел остановиться, объехал город около стены и за городом переменил лошадей. Поехал до Парижу другой, стало быть, дорогой. Как наши детки? Как осень в граде Петровом? Все так же посещаешь дворец, матушка? Государь-то благоволит к тебе, али как? »

Отправив курьера с донесением и письмами в Петербург, фельдмаршал поехал встречать первые полки главной армии, вступающей в Вильну.

Мы остановились на просторной кафедральной площади у величественного собора святого Станислава, так как здесь должны были проходить полки. День выдался солнечный, тихий. Мороз не сдавал, мелкий снег искрился и скрипел под ногами. Михаил Илларионович вылез из саней, окруженный генералами. Рядом находились Кайсаров, Резвой, Иван Ильич, первый адъютант Голицын, второй адъютант из штабных Граббе и, собственно, я, уже не как адъютант, а военный инженер главнокомандующего. Поодаль, у большого костра, жалась кучка любопытных горожан. Прохор добросовестно грел таз с водой на огне. Как закончится шествие, барину непременно нужно будет попарить ноги.

Пришедшие в Вильну полки готовились к смотру на площади у ратуши. К командирам частей поскакал Граббе, сказать, что фельдмаршал ждет. Я приготовил перо с бумагой, на тот случай, если хозяин пожелает записать свою речь для потомков и сынов отечества. Он ходил, поглядывая на высокую колокольню собора, на заснеженную Замковую гору с остатками башни Гедимина, потирал уши, мороз-то крепчал, хоть и был только ноябрь-месяц по моему календарю. В реальной истории такой парад в Вильно должен был происходить в декабре, но альтернативный виток измерения девятнадцатого века продолжал ломать свой собственный ход..

– Пора, ваша светлость, – доложил, как по часам, адъютант Голицын.

О т ратуши показалась колонна гренадер. Солдаты шли в разной одежде и обуви: одни в сапогах, другие в валенках, кто в шинели, а кто в полушубке. Загремели трубы, распахнулись полотна знамен с двуглавыми орлами России. Солдаты шли стройно, но рядом с форменным кивером виднелась какая-нибудь не по уставу меховая шапка. Фельдмаршал не обращал на такие детали внимания. Он не был Беннигсеном или Барклаем, которые готовы были ради устава наказать любого солдата. Давно вышли из моды букли, натертые воском, давно ушли в прошлое узкие сюртуки, упраздненные еще при светлейшем Потемкине. Суворов в свое время боролся с такой неудобной нелепостью, теперь Кутузов продолжал начинания своего учителя.

Шли быстро и бодро. Было радостно смотреть на войска, которые уничтожили «непобедимую армию». Было приятно сознавать свое превосходство и силу. Наполеон не вошел в Москву. Вторая столица не была сожжена, и все это благодаря моим разработкам, введенным в войска.

– Песенники, вперед! – повелел Кайсаров.

Из рядов гренадер выбежало десятка два солдат. Затянули азартно:

– Когда миленький со мною, весела бываю я. Помахаю я рукою, крикну, шоб любил меня!

– Выдать от меня по полтине на брата! – обернулся Михаил Илларионович к смеющемуся Резвому.

Я видел, что встречать победителей Бородина и Березины было приятно, однако совсем не радовала Михаила Илларионовича встреча с тем, кто всю тяжелую кампанию спокойно просидел в тепле петербургского дворца. Государь не доверял моему хозяину и, узнав, что Вильна отбита от врага, заторопился в армию, чтобы взять руководство в свои руки. Просматривая свои записи по вечерам, я не раз примечал, что старая неприязнь Александра к Кутузову прорывалась в течение всей кампании. Хотя император в рескриптах к Кутузову и подписывался своей благосклонностью, но она там даже и не ночевала. Ему казалось, что фельдмаршал всегда делает наперекор, никогда не советуется и не просит у него – подумать только, у императора – помощи! Размолвки происходили на каждом шагу. Уже на третий день пребывания в Вильне фельдмаршал в рапорте приказал мне написать императору:

«Ваше величество! Главная армия, быв в беспрестанном движении от Москвы до здешних мест на пространстве почти тысячу верст, несколько расстроилась. Число ее приметно уменьшилось, и люди, делая форсированные марши и находясь почти день и ночь то в авангарде, то в беспрестанном движении для преследования бегущего неприятеля, в очевидное пришли изнурение; многие из них отстали и только во время отдохновения армии догнать могут. Во уважение сих обстоятельств, дабы войска Вашего императорского величества привесть в желаемое состояние и с лучшими успехами действовать на неприятеля, я положил дать здесь отдых главной армии на несколько дней, что, однако ж, может продолжиться до двух недель».

Но не успел курьер выехать из Вильны, как прискакал фельдъегерь из Петербурга с приказом.

– Прочти, Гришенька, будь милостив, – попросил меня.

– Никогда не было столь дорого время для нас, как при теперешних обстоятельствах, и потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим, преследующим неприятеля, ни на самое короткое время в Вильне, – прочел я витиеватые закорючки государя.

– Батюшка царь не больше жалеет русских солдат, нежели Бонопартий, – с тоской вздохнул хозяин. – Отпиши, значится, так, мил Григорий Николаич…

И стал диктовать. А вечером, при ужине, отвязавшись от настырного Прохора, в узком кругу стал делиться, что Александр рвется освобождать уже не Россию, а всю Европу, готовится проливать русскую кровь во имя интересов Англии с Пруссией.

– Помилуй бог, батеньки, – обращался он к Резвому, Ивану Ильичу и Кайсарову, в то время как мы с Голицыным корпели над бумагами. – Считаю не только ненужным, но и неосмотрительным усиливать немцев. Они клянутся в дружбе, а за пазухой прячут ножи. Такие, хм… друзья воистину могут оказаться врагами. Доколе пруссак и британец дружбой нас жалуют, государь будет им потакать.

Рапорт получился неутешительным. По моим данным, когда главная армия выходила из Тарутина, в ней насчитывалось девяносто семь тысяч штыков и шестьсот двадцать орудий. Я добавлял в этот реестр и свои минометы с дальнобойными гаубицами, плюс установки для шумовых петард, плюс прожекторы, плюс другие разработки для артиллерии. К Вильне же пришло лишь двадцать семь тысяч уцелевших в сражениях солдат при двухстах орудиях, причем половина моих минометов были разбомблены Мюратом на Березине. Двенадцать тысяч солдат были убиты во время преследования французов, а сорок восемь тысяч заболевших по дороге остались лечиться в госпиталях. Такова была моя статистика.

Враг уже изгнан из России, но потери-то теперь не вернешь. Многие сыны Отечества отдали свои жизни за такую сомнительную «дружбу» государя с союзниками. В журнале военных действий Михаил Илларионович писал:

«Следы неприятеля остались видимыми только по костям их, усеянным по полям, начав от Москвы и до границ Отечества русского. Всем ведомо, каково было солдату в марше, сече, виктории. Потому прошу Ваше величество не доверяться прусским и аглицким дипломатам, буде они хоть дружбы просить».

В реальной истории император Александр должен был приехать в Вильну 22 декабря, а в этом моем измерении он прибыл с визитом уже в первых числах ноября. В монастырях и госпиталях трупы французов валялись грудами. Не было ни одного дома, где бы не лежали раненые или больные, побывавшие в битвах. А все вышло как на празднике или театральном балу. Улицы Вильны, по которым должен был следовать к генерал-губернаторскому дворцу Александр, были с иллюминацией, а дворец сиял огнями, словно в город входил сам победитель.

Я благоразумно скрывался за спиной хозяина. В парадном мундире, с лентой через плечо, он встретил императора у дворца, рапортовал ему о том, что 2 ноября (по моему календарю) остатки главной французской армии перешли за Неман. Из трехсот восьмидесяти тысяч, вошедших в пределы России с многочисленной артиллерией, едва осталось пятнадцать тысяч без единого орудия. Второй адъютант Граббе вручил императору строевой рапорт. Это было мерой моей безопасности, как рассчитал по минутам Иван Ильич. Голицын был еще юным, чтобы подавать государю бумаги, а мне не хотелось попадаться на глаза его свите, потому и вручил рапорт адъютант от штаба фельдмаршала.

Государь на белоснежном коне прошествовал по фронту выстроенного почетного караула. Роты лейб-гвардии Семеновского полка гаркнули: «Да храни государя с отечеством!» и, закрыв рты, проводили того отданием чести. Вместе с Кутузовым Александр направился во дворец, расточая комплименты направо налево, так как все знали, что притворяться императору было легко.

– О вашей доблести будут помнить наши потомки, дорогой граф. Жалую вам орден Святого Георгия первой степени!

Михаил Илларионович только почтительно поклонился без всяких там китайских церемоний. Улыбаясь генералам и виленской знати, Александр прошел в кабинет, где его ожидали уже лакеи, сановники и обер-гофмаршал Толстой. Голицын украдкой толкнул меня в бок:

– Высматриваешь Аракчеева?

– Вроде не виден, – шепнул я.

– Скажешь тоже, Григорий Николаич, будет тебе фаворит прилюдно сопровождать царя, когда тут такие морозы. Сидит себе в граде Петровом, дает балы графиням.

Я толкнул в бок ответно. Мы давно с ним были на «ты».

– Тихо, Саша. Аракчеева-то может и нет, зато есть его глаза с ушами.

Тем временем церемония продолжалась.

– Ваше величество, ваш обет исполнен, – заявил при всех старый полководец. – На русской земле не осталось ни одного неприятеля. Теперь от вашего величества зависит исполнение второй части обета.