Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Анджей Б.

Соавторы: Виктор Жуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Бертье кивнул и поспешил выполнить приказ.

– А к кавалерии Мюрата отправить подкрепления. Пусть подготовятся к прорыву, – добавил император, сжав зубы.

Но даже Мюрат, с его пышными эполетами и театральной манерой, казался в этот момент растерянным. Его кавалерия не могла быстро прорваться сквозь огонь русской артиллерии и огненные залпы новых установок, которые, казалось, рвали привычный ход боя.

– Император, – тихо донесли ему, – наши потери растут, а бой становится все более затяжным.

Наполеон крепко сжал кулаки.

– Значит, пора сыграть карту, которую я берег на крайний случай.

Он повернулся и, не сводя глаз с поля, приказал:

– Приготовить гвардию. Мы еще не проиграли этот день.

* * *

В тот миг на поле начался новый виток боя. Вдали слышался крик:

– За правым флангом прорыв!

Я взглянул на Михаила Илларионовича. Хозяин-фельдмаршал был спокоен. В ту минуту, когда гвардия Наполеона начала движение, земля под Бородином словно вздохнула глубоко, собираясь с силами для следующего удара. Силы противника слились в могучую волну, готовую смыть все на своем пути, но главнокомандующий был как скала, непоколебимый и молчаливый. Ермолов с Дохтуровым на правом фланге уже не просто держали строй, они управляли огнем, заставляя пушечные залпы превращать наступление врага в хаос и пепел. В каждом выстреле звучала мощь с волей к победе. В центре Раевский и Воронцов, несмотря на огонь и грохот, сохраняли хладнокровие, ведя бой за каждый клочок земли. Их батареи с гаубицами моих разработок лупили без устали, а снаряды разрывались один за другим: БА-ААХ! ВЖУ-УХ! БА-ААМ! Слева Багратион с Барклаем вдохновляли войска примером, не давая им ни на миг ослабить хватку. Их ярость подавляла натиск противника. Платов с Давыдовым снова и снова наносили быстрые удары в тыл врага, заставляя тех метаться и терять равновесие. Их действия были яркие, точные, смертельные. В самый разгар суматохи, когда земля содрогалась от бесконечных залпов и земля была усеяна пылающими обломками, наступил тот самый момент, когда время будто остановилось, и каждый вдох мог стать последним. Французская гвардия, сверкая блестящими шлемами и знаменами, ринулась в решительный прорыв. Казалось, что сама история застыла в ожидании, а поле боя превратилось в живой фарш мясорубки. Наши залповые установки работали как часы, выпуская смертоносные очереди, рассекающие строй противника. Но гвардейцы не отступали. Они шли, словно в трансе, ведомые волей своего императора и непоколебимой решимостью.

– Стоять насмерть! Ни шага назад, ребятушки-соколики! – услышал я голос фельдмаршала.

Под этим приказом каждый солдат, офицер и артиллерист слились в едином порыве. Снаряды рвались, огонь вспыхивал, земля утопала в пламени и крови. Слева, под Багратионом, кавалерия Платова вновь ворвалась в тыл врага, сея хаос и смятение. Иван Ильич и полковник Резвой координировали действия, не давая французам восстановить порядок. В тот момент, когда казалось, что все вот-вот рухнет, мои мысли мелькнули к Люции и письму, что теперь было спрятано глубоко в кармане. Это напомнило мне, что за битвой стоит не только война, но и будущая любовь, которую нужно сохранить любой ценой.

Когда пыль боя начала медленно оседать, а пушечный грохот временно стих, на поле стали видны первые плоды нашего упорства. Французская атака, хоть и мощная, была остановлена, однако цена этому была высокой. Наши батареи, несмотря на износ и усталость артиллеристов, показали свою силу и надежность, а новые залповые установки подтвердили, что будущее за моей технологией. Ермолов с Дохтуровым на правом фланге еще держали оборону, несмотря на попытки Наполеона прорвать линию. Напряжение оставалось высоким, ведь каждый раненый солдат и каждый снаряд напоминали, что это лишь первая волна, а вскоре последуют все новые, новые и новые. Барклай с Багратионом уже строили планы, как использовать замешательство врага для контратак, а Платов с Давыдовым сообщали о возможных слабых местах во французских порядках.

Кутузов, наблюдал за всем этим: единственный зрячий глаз блестел не только от напряжения, но и от решимости довести дело до конца. В тени больших карт и таблиц, под тяжестью свечей и затертых бумаг, он собрал к концу дня своих ближайших соратников. Здесь, в уютной, но напряженной атмосфере, решалась судьба не только сражения, но и всей кампании в целом.

– Рассаживайтесь, господа. Извольте приступить к рассуждениям.

Глава 8

– Михаил Богданович, ваше сиятельство, – начал фельдмаршал, опершись на трость, обращаясь к Барклаю, – разведчики доложили какую диспозицию? Есть ли у французов слабые места?

Командующий корпусом взглянул на карту:

– Их левый фланг истощен, а резервы еще далеко. Если мы сумеем туда пробиться, можем отрезать часть их войск.

– Но это рискованно, – вставил Багратион, – особенно с учетом их кавалерийских сил и Мюрата. Не забываем, что у них еще чертова гвардия на подходе.

Вошел Иван Ильич с письмом из штаба авангарда:

– Сообщают, что французские инженеры активизировались у батарей. Есть подозрения, что они готовят что-то новое.

Кутузов нахмурился:

– Значит, нам нужно действовать быстрее. Григорий Николаевич, что у тебя? – обернулся ко мне.

– Люция передала достаточно информации, но время уходит, ваша светлость.

Прохор, заметив напряженность в комнате, тихо протянул Кутузову чай:

– Пусть, значит-ца, по-христианки, стало быть, – как всегда пробурчав в нос. – Горячий напиток, оно –то как? Вернет ясность уму, зачит-ца…

Генералы едва не расхохотались. Хозяин улыбнулся, принял чашу:

– Спасибо, Проша, голубчик. От тебя не отделаться.

Денщик неловко поклонился, зацепил ногой таз с горячей водой, чертыхнулся, пробурчал что-то в адрес «хранцуза» и вышел вон.

Я разложил чертежи и схемы, от которых ожидалось не меньше, чем от самой артиллерии. Там были улучшенные затворы для пушек, позволяющие стрелять сразу залпами, как у наших «катюш» в моем веке, а также первые прототипы приборов для дальнего прицеливания.

Генералы подошли к столу, склонились над бумагами. Кутузов, не отрывая взгляда от чертежей, сказал:

– Эти механизмы могут дать преимущество, господа, но их нужно внедрять осторожно. Право слово, не хотелось бы, чтобы Бонапартий догадался слишком рано.

Ермолов, услышав это, лишь усмехнулся:

– Врагу и так уже трудно понять, где его ноги, а где голова. Казачьи вылазки Платова отвлекают их, а изобретения Довлатова сбивают с толку.

– Нужно подготовить специальные отряды, – вмешался Иван Ильич, – которые будут работать в тылу, используя эти устройства для быстрого подавления вражеских батарей.

Кутузов кивнул:

– У нас нет права на ошибку.

Я взглянул на всех присутствующих и облегченно вздохнул. Одобрили, черт возьми! Значит, здесь и сейчас начнется новый этап войны, где технология и стратегия моего двадцатого века сольются в единое целое. Ур-ра, товарищ Довлатов, бес тебе в душу! Виват, адъютант!

* * *

В течение всего дня инженеры и артиллеристы приводили в боевую готовность новые установки, подгоняли телеги с оружием. Я сам наблюдал, как улучшенные затворы защелкали с необычайной скоростью, позволяя мушкетам лупить чаще, точнее, без всякой отдачи. Тульские мастера по указу Ивана Ильича постарались на славу, изготовив пять тысяч новых образцов раньше срока. Капля в море для такой крупной армии, но ведь это только начало. Завтра, послезавтра, и все дни теперь будут подвозить такие же обозы. Кроме мастерских в Туле, заработало производство в Петергофе, Казани, и почти рядом в самой Москве. Особую роль сыграли приборы дальнего прицеливания, ведь теперь наши артиллеристы могли точнее, чем когда-либо, нацеливаться на движущиеся цели и густые колонны противника. Каждый выстрел превращался в точечный удар, почти без промаха.

Французы, привыкшие к классической войне, вдруг столкнулись с новым миром. Их офицеры переговаривались вполголоса, в глазах читалось непонимание и тревога: «Каналья! Что за чертовы чудеса?» – казалось, вопрошали они.

Платов с Давыдовым в это время наносили быстрые рейды в тыл, а Иван Ильич координировал действия с батареями, задавая ритм огня. Палили без отдыха, без перерыва, откатывая орудия, заменяя другими. Даже Кутузов, обычно сдержанный и спокойный, позволял себе редкую улыбку, наблюдая, как наши новшества работают в унисон с храбростью и дисциплиной солдат.

Второй пленный полковник, взятый разведкой Платова почти из передних редутов французов, рассказал, как присутствовал на вчерашнем совете в шатре императора. По его словам маршалы, собравшись у Наполеона, выглядели растерянными. Ней, с хмурым взглядом, негодовал:

– Эти проклятые русские! Что это за новшества? Их артиллерия стреляет, словно бог молний их благословил!

Мюрат, поправляя блестящие эполетки, только смеялся:

– Ха! Вся эта новая русская техника пахнет чертовщиной! Нам нужна другая стратегия, чтобы сломать их оборону!

Даву, который обычно молчал, по словам полковника, резко поддержал Мюрата:

– Мы должны изменить тактику. Их техника как волшебная сила, но мы ударим массой, а не точностью. Это будет бой старой школы!

Наполеон слушал молча, затем сжался в решительном жесте:

– Пусть будет так. Я не потерплю поражения. Наступаем на всех фронтах, и пусть земля горит под ногами наших врагов!

Маршалы разошлись с новыми приказами, и на поле боя начало нарастать новое напряжение.

Полковник отправился в свой редут. Вот тут и связали его разведчики Платова. Теперь из его уст мы знали последнее совещание в их штабе.

Между тем второй адъютант Голицын принес свежий сверток с бумагами.

– Из штаба. Подтверждают готовность выделить ресурсы на оснащение, но потребуется продемонстрировать боевое применение новшеств.

Когда двери избы захлопнулись за последним генералом, в комнате повисла тишина, прерываемая лишь сухим потрескиванием поленьев в камельке да редким вздохом вечно недовольного Прохора. Кутузов, морщась, поднялся, оперся на трость и кивком подозвал нас с Голицыным:

– Идемте, голубчики, поговорим без ушей.

Мы перешли в соседнюю избу, где пахло сырым деревом и свечным воском. В узком окне черным квадратом висела ночь, а на подоконнике лежала раскрытая карта, придавленная граненым стаканом с мутной водой.

– К утру мне нужно знать, что Платов уже на месте. Давыдов должен получить эти бумаги, – Кутузов коснулся конверта, перевязанного бечевкой, – и никто, соколики, никто, кроме вас двоих и Резвого с Иваном Ильичем, не знает, куда он пойдет.

– Так точно, ваша светлость! – вытянулся в струнку Голицын.

– Ах, оставь, мил-братец, мы одни. Непотребна мне твоя усердность. Вот когда с генералами, тогда с божьей волей и вытягивай шею.

Усмехнулся, но тотчас серьезно добавил:

– Григорий Николаевич останется здесь, при своих новых орудиях. А тебе, соколик надобно выехать сразу. Дорога мокрая, местами размыта.

– Дозоры французские у самой опушки, – предупредил я.

– Ясно, – коротко ответил Голицын, беря пакет.

Когда дверь за ним закрылась, я остался с хозяином. Старик медленно подошел к столу, присел, с усилием вытянул ноги и негромко сказал:

– Твои мастера готовы ли, Гриша?

– Готовы, Михайло Ларионыч, но влага может повредить механизмам. Мы держали их под парусиной, как вы велели.

– Пусть божья воля будет нам помощницей, а не соперницей, – с легкой усмешкой заметил он, – если рассвет застанет их в панике, мы получим несколько драгоценных минут.

Я вышел на улицу. Луна пряталась за рваными облаками, костры горели по склонам, и казалось, что ночь сама затаила дыхание. Вдали, в тумане, шевелились силуэты караульных и заплутавших обозников. Где-то хлопнула дверь, донесся стук копыт: Голицын уже поскакал в темноту.

Трое мастеровых, сутулясь под брезентом, что-то проверяли у подножия странного, еще вчера собранного станка. Из-под парусины вырывалось слабое голубое мерцание. Иван Ильич намеревался применить новый вид залпа сразу всеми орудиями правого фланга, приспособив мои шумовые петарды. Такая себе психологическая атака с ревом сирен, как у немецких «юнкерсов» Второй мировой войны моего времени.

– Не заглушит ли туман грохота? – спросил я.

– Наоборот, – шепотом ответил кто-то из троих, – туман разольется, как молоко, а француз оглохнет.

– Уши твоей сиреной заложит так, что и самим затыкать придется, – потер руки Иван Ильич.

…А наутро началось.

Густой утренний туман рвался на клочья под ударами ветра и порохового дыма. С востока уже ползло солнце, цепляясь за штыки и острые верхушки редутов. День рождался не в тишине, а в грохоте, когда и самого себя-то не было слышно.

– Заряжай по первому! – кричал Иван Ильич, его голос едва пробивался сквозь стоны пушек и рваный вой наших сирен.

ВЖУ-УУХ! БА-ААМ!

Мы выстроили батареи так, что каждый залп с Ермоловских редутов бил не только ядрами, а и первыми моими прототипами минометов. Вместо привычного сухого гула ядра, над позициями французов взрывались шумовые петарды, рвали воздух оглушающим треском и хриплым ревом, словно само небо рушилось вниз. Я видел в бинокль, как ряды неприятеля дрогнули: лошади вставали на дыбы, офицеры махали саблями, пытаясь перекричать ад. Туман, смешанный с дымом, превращался в стену, из-за которой вырывались вспышки огня и ослепляли врага.

– Второй! – заорал Иван Ильич, и пушки снова рванули. Теперь к залпам добавились наши сирены, простые, но дьявольски громкие. Ржавые листы, натянутые на деревянные рамы, и вертушки, что мы раскручивали за минуту до выстрела, присоединенные к раструбам рупоров, давали оглушительный эффект. Их рев был неровен, ломался на визг, словно в воздухе завыли сотни невиданных чудищ. Слева и справа начиналась рубка. В густой мути, наши пехотные колонны сходились с французскими батальонами. Глухой удар штыка о кость, звон клинков, крик, переходящий в хрип, ржание лошадей, стоны раненых. На мгновение я отвлекся от наводчиков и увидел, как на соседнем редуте канонир вцепился в француза, врезавшегося на коне через бруствер: оба исчезли за краем, и лишь матовый блеск багнета мелькнул внизу. Послышался храп лошади.

– Третий залп! – голос Ивана Ильича едва не сорвался.

Грохот разорвал утро в клочья. Там, где мгновение назад шли колонны противника, теперь кипела каша из грязи, дыма и тел. Лошади падали, сбивая солдат, и визжали так, что даже наши сирены казались тише. Куски мяса разлетались, точно работал какой-то гигантский пропеллер. Мне казалось, что земля под ногами дрожит от каждого залпа, будто мы выстреливали не ядрами, а целыми раскатами грома. Порох щипал глаза, губы были солеными от пота, а сердце стучало в такт залпам. Вдруг сквозь рев боя прорвался голос связного:

– Господин инженер! Правый фланг! Французы вклинились!

Я обернулся. Сквозь дым, разрезаемый лучами низкого солнца, уже мелькали синие мундиры, причем, слишком близко. Или мы удержим редуты этими залпами, или вся наша психологическая атака станет прелюдией к штыковому удару…

– Залп по центру! – перекрывая вой сирен, крикнул Иван Ильич, указывая в сторону темно-синих масс, бегущих к батарее Раевского.

Сирены выли в унисон, дребезжа железом и деревом, и этот вой, ломкий, неровный, полз по рядам неприятеля, путая шаг, давя на грудь. Лошади Мюрата, чуткие к любому звуку, шарахались в стороны, сшибая всадников. Французские офицеры махали саблями, кричали, но их слова тонули в реве, от которого звенело в зубах.

– Господин инженер! – вбежал связной, весь в пороховой копоти. – Из штаба Дохтурова! Беннигсен передает, что правый фланг удержан, но просит подмогу к Семеновскому оврагу!

Я едва успел кивнуть, как в руки мне сунули еще два свертка. Один с гербовой печатью Аракчеева. Прочел на бегу приказ явиться с отчетом о «неуставных артиллерийских средствах». И это в самый разгар боя, мать его за душу!

Второй сверток был тоньше, пах женскими духами. Почерк быстрый, нервный:

«Они знают. Будьте осторожны. Передайте чертежи только через Платова. Л.»

Сжав записку, сунул в нагрудный карман, вернулся к орудиям.

– Залп! – скомандовал Иван Ильич, и сорок стволов ответили разом.

Петарды грохнули так, что дым встал стеной. Сквозь него было видно, как французские колонны, еще секунду назад упертые и четкие, теперь стали ломаться. Маршал Ней, пытаясь удержать порядок, бросился вперед, но его люди шарахнулись от нового воя сирен. Даву, мрачный и прямой, махнул рукой в сторону тыла. Мюрат, понурив голову, развернул коня. Все это было видно в бинокль. Они отступали. Медленно, неохотно, но это было отступление. Поле стонало от гари, грохота и человеческих криков, а в этих звуках проступал первый робкий мотив победы. Я встретился взглядом с Иваном Ильичом, тот кивнул. Мы выстояли. Но и я, и он знали, что впереди нас ждет не меньше врагов за столами в Петербурге, чем здесь, под огнем французских батарей.

К полудню канонада стала редеть. Грохот, еще недавно непрерывный, отзывался короткими, глухими толчками. По оврагам и высотам, в дымных провалах, медленно, упрямо тянулись назад синие колонны. Мы спустились с редутов, и шаг казался непривычно тихим. Под ногами хлюпала грязь, в которой блестели осколки железа, обломки колес и… пустые гильзы от моих петард, уже ставшие частью поля. В штабе стоял тяжелый дух сырой бумаги и свечного воска. Кутузов, откинувшись в кресле, слушал донесения один за другим. У стола с картами стояли Дохтуров и Беннигсен, мрачные, словно боялись поверить в отступление врага.

– Дмитрий Сергеевич, богатырь вы наш русский, вы удержали свой фланг, – поздравил Михаил Илларионович, передавая сверток с приказом. – Ермоловские редуты целы, потери не слишком большие. С божьей волей мы одолели.

Беннигсен поднял на меня глаза:

– Если бы не ваша дьявольская музыка, инженер, я бы сейчас отбивался штыками.

Я едва успел кивнуть, как адъютант подал мне еще два письма. Одно с уже знакомой печатью Аракчеева:

« Явитесь немедленно в Петербург для отчета о применении неуставных средств вооружения. Разъяснения требуются до конца месяца.»

Я поднял глаза, и Кутузов уловил выражение моего лица.

– От него? – спросил он вполголоса.

– От него.

Второй конверт от Люции гласил:

«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать. Л.»

Сразу по два письма в один день, от фаворита и от любимой. Давненько такого не было. Что же делать?

В комнате зашуршали бумаги, кто-то уронил карандаш на карту, оставив на ней черную крошку.

– Господа, – сказал Кутузов, переводя взгляд с одного генерала на другого, – враг еще не побежден. А у нас в тылу дела, не менее опасные, чем Мюрат со своей конницей.

Дохтуров кивнул, Беннигсен скривился, будто уже знал, о ком речь. Барклай пожал плечами. Ермолов с Раевским нахмурили брови. Багратиона, Платова и Давыдова не было, они находились в войсках. Я стоял с письмами в кармане и чувствовал, что победа на поле сегодня, это лишь пролог к битве, которая начнется в кабинетах Петербурга.

К вечеру дым легкой синевой тянулся низко, прижимаясь к земле. Пахло гарью, железом и мокрой глиной. Пехота вяло тянула брусья к поврежденным укреплениям, канониры в молчании протирали стволы орудий. Я сидел на бревне у костра, прислонившись спиной к лафету, и перебирал в руках письмо Аракчеева. Его слова, сухие и бездушные, звенели в голове: «Явитесь немедленно…» – да как же, после Бородина, оставить позиции и ехать в Петербург под кнуты его вопросов? Как же, едрит тебя в пень, я оставлю свои образцы прототипов? Еще и эта вторая записка от Люции:

«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать.»

– Плохие вести? – Иван Ильич присел рядом, держа в ладонях кружку чая, от которого поднимался слабый пар.

– Вести, которые хуже выстрелов, – ответил я. – На нас смотрят не только французы.

Он тихо хмыкнул, глядя в огонь.

– Платов сейчас недалеко, – сказал он. – Если надо передать чертежи, сделаем это до рассвета. Там, где нет ни Аракчеева, ни его ушей.

Я кивнул.

– Надо, Иван Ильич. Но передадим не все. Пусть кое-что останется у нас.

Вдали, за полем, едва слышно ухнуло орудие: БА-ААМ! – одиночный выстрел, напоминая, что враг еще жив. Тьма сгущалась. Я поднял голову к звездам. Следующая битва будет без пороха и гари, в холодных залах Петербурга, черт побери!

ВЖУ-УУХ! – просвистело что-то в голове. Перезагрузка? Сбой программы? Опять провал памяти?

А-а… чтоб тебя, товарищ Довлатов – сколько ж можно уже?..

Глава 9

Фуух… пронесло. Обморока с потерей сознания не было. Что-то часто стали у меня проявляться такие симптомы. Тело Довлатова стареет? Или подобные метаморфозы с организмом являются побочным эффектом, когда сознание внедряется в чужую сущность? Ладно, придется разбираться потом.

Между тем, пока происходил сбой моего сознания, ночь опустилась на лагерь. Костры дымили в низком тумане, солдаты дремали, лишь редкие часовые мерно прохаживались вдоль брустверов. Подошел Иван Ильич с кожаной сумкой, той самой, куда мы спрятали часть чертежей. Настоящие листы с ключевыми деталями лежали глубже, обмотанные промасленной тканью. Поверх них лежала пачка «ложных» схем, аккуратно расчерченных, но бесполезных для того, кто захочет повторить наши устройства.

– Готов? – спросил он тихо, не будя солдат.

– Пойдем, Иван Ильич, что ж тут поделаешь…

Путь к условленному месту был не прямой. Нам пришлось обходить обозы, задерживаться в тени фур, пока мимо не пройдут патрули, а то и вовсе скрываться в деревьях от возможных лазутчиков.

– Не нравится мне это, – тихо сказал Иван Ильич. – Здесь, в лагере, у Аракчеева руки длиннее, чем в Петербурге.

– Потому и идем ночью, – ответил я. – Платов знает, кого послать. А чужой в темноте не отличит своего от своего.

Вышли к небольшому оврагу за лагерем. Там, под нависающими ветвями, мерцал слабый огонек фонаря. Я присмотрелся: силуэт в бурке, с низко натянутым капюшоном, вроде казак. Когда мы подошли ближе, он кивнул:

– От атамана Платова я, стало быть, господа.

Иван Ильич передал сумку. Тот не стал проверять, просто перекинул ремень через плечо. В этот миг где-то справа раздался хруст ветки. Мы замерли.

– Свой? – рыкнул казак в темноту.

В ответ тишина. Потом шаги, быстрые, уходящие. Я уже собрался бежать наперерез, но казак удержал меня за локоть.

– Не стоит, господин поручик. Тот, кто видел нас, все равно не подойдет близко. А если подойдет, то не успеет уйти.

Повернулся и исчез в тумане, растворившись, будто его и не было. Мы с Иваном Ильичом стояли, слушая, как вдалеке кричит ночная птица.

– Все, – сказал я наконец. – Теперь будем ждать или вести от Платова, или удара от тех, кто идет по нашим следам.

Вернулись в лагерь под утреннюю сырость. Над полем висел первый свет зари, и дым с Бородина еще не рассеялся. Михаил Илларионович, зная о письме Аракчеева с приказом явиться в Петербург, отпустил нас с Иваном Ильичем без доли радости.

– Поезжайте, голубчики. Не могу сказать, чтобы мне это было приятно, но, увы, батеньки мои, поделать супротив воли министров ничего не могу. Мы всего лишь тут командующие армией, а вся власть там, у государевых фаворитов.

С тем и отпустил, утерев слезу на единственном глазе. Разлука, по сути, должна быть недолгой, туда и обратно. Но вот что ожидало меня в кулуарах Министерства, я не знал. Платов, под защитой которого я мог бы укрыться, был в тылу у французов. Кутузов был окружен Барклаем, Беннигсеном и прочим льстивым сбродом, не считая, конечно, Багратиона, Дохтурова, а может, Ермолова. Раевский тоже был на редутах, и к нему мне было не успеть, ведь Аракчеев-то требовал немедленно. Потому и выехали сами втроем: я, Иван Ильич, второй адъютант Голицын. Копии чертежей шумовых петард и орудий сложили в коляску. Кайсаров проводил до рейда Давыдова, там нас немного поддержали в дороге казаки, а потом наш путь пошел по дорогам к столице. В этой части французов еще не было, их главные силы шли на Москву.

Спустя восемь дней, ночуя в постоялых дворах и почтовых перегонах, оказались вблизи града Петрова, как с добротой величал его мой хозяин.

Петербург встретил нас холодным, неприветливым ветром, хотя на дворе стояли первые числа августа. С Невы тянуло влагой, мостовые блестели от недавнего дождя. По улицам тянулись вереницы карет и экипажей с шумом, звоном, людской спешкой. В канцелярии Военного департамента пахло сургучом, чернилами и чем-то тяжёлым. Голицын сразу растворился в коридорах, принимая поздравления от тыловых офицеров, будто стал героем Бородинской победы, которой, к слову, еще и в помине не было. Во всяком случае, так было записано у меня в дневнике.

Аракчеев появился тихо, без шума. Высокий, сухой, в вычищенном до блеска мундире. Глаза, бледно-серые, почти без блика, казались бездонными колодцами, в которых нельзя было прочитать ни одобрения, ни гнева. Иван Ильич благоразумно отступил в тень портьеры, я остался один.

– Господин инженер, – произнес медленно всесильный фаворит, – я требовал вас сюда немедленно. И вот вы явились, что очень похвально.

Не спросил ни про дорогу, ни как дела в войсках, ни как одолели французов, очевидно, зная все из своих тайных источников. Кардинал Ришелье в русском обличье, мать тебя за ногу, мысленно выдал себе я ремарку. Поклонился, отвечая в меру учтиво, но без излишней покорности:

– Служба на поле брани не всегда позволяет в тот же день явиться в столицу, ваше сиятельство.

Он будто не заметил колкости.

– Мне известны сведения о применении вами… м-мм… неуставных средств. И мне нужно понять: это ваше самовольство или приказ Кутузова?

– Мое предложение, одобренное командующим, – ответил я, удерживая взгляд на его лице. – Оно спасло не одну батарею и заставило неприятеля отступить.

Он развернул папку на столе. На белой бумаге виднелись донесения, аккуратным почерком переписанные с полевых рапортов. В некоторых я узнал свои собственные слова, но с иным оттенком, как будто их вложили в уста подозрительного человека.

– Петербург, господин инженер, – сказал он тихо, – не поле Бородина. Здесь иной род сражений.

Я уловил движение в углу комнаты, противоположной той, где укрывался в тени Иван Ильич. Молодой чиновник с папкой в руках, явно прислушивающийся, только что скрыто юркнул в коридор. Тот самый «свой», о котором писала Люция? Или очередной шпион тайной канцелярии?

Мы обменялись еще парой фраз, формально вежливых, и на прощанье он сказал:

– Завтра в девять от вас письменный отчет. Без купюр.

Простившись с поклоном, я вернулся в лабиринты коридоров. Иван Ильич предусмотрительно не показывался на глаза штабным корнетам и подпоручикам, следуя за мной в нескольких метрах, не вызывая интереса, предпочитая, чтобы вся программа почестей обрушилась на меня. Так и случилось.

– О! Господин Довлатов! – потянулись рукопожатия со всех сторон.

– Поручик, вы с поля боя?

– Как там Наполеон?

– Скажите, адъютант, а правда, что Мюрат бежал от каких-то дьявольских воев и грома с небес? Не ваших ли рук это дело?

Кто-то хлопал по плечу, кто-то тряс, кто-то что-то совал в руки. Даже показалось, как чья-то рука на миг скользнула в карман. Приходилось расточать улыбки, кивать, пожимать руки в ответ, говорить какую-то чушь насчет вещих снов и прочего бреда. А потом меня вытянул оттуда Голицын.

Когда вышел на улицу, на прохладном ветру дрогнула складка мундира, и в кармане я нащупал сложенный клочок бумаги. Знакомый почерк, неровный, спешный:

«Все пошло быстрее. Вечером – у Никольской. Л.»

Сердце ударило раз, другой. Люция! Милый мой человечек…

К концу дня, обговорив с Иваном Ильичем наше положение, я уже шел по Невскому проспекту, чувствуя под ногами легкую липкость брусчатки, когда в тени колонн у дома на Никольской появилась Люция.

Взгляд, устремленный прямо на меня, был наполнен и осторожностью, и чем-то теплым, что вызывало тревогу и одновременно нежность. Она не спешила, но и не отводила глаз, будто каждая секунда нашего молчаливого разговора была весомее слов.

– Вы здесь раньше, чем я думала, – сказала она тихо, с легкой улыбкой, едва заметной в мягком свете уличного фонаря.

– После Бородина многое изменилось, – ответил я, стараясь не выдать волнения, – и нам обоим нужно быть готовыми к переменам. К большим переменам, Люция!

Мы стояли на мосту, в полумраке под тихое шелестение ветра. Между нами висела пауза, наполненная всем тем, что мы еще не осмеливались сказать. Во всяком случае, я.

– У меня есть сведения, – продолжила она, опуская взгляд на сложенный конверт в руке. – И есть то, что поможет нам сохранить контроль над ситуацией, если мы будем действовать осторожно.

– Я доверяю вам, – прошептал я, чувствуя, как напряжение немного спадает. – Вместе мы сильнее.

А сам подумал: «Черт возьми, товарищ Довлатов, да когда ж ты уже признаешься ей в любви, олух?»

Мгновение постояли, слушая плеск воды о сваи. Она, кажется, тоже заметила мою нерешительность, но лишь легонько кивнула, будто соглашаясь с тем, чего мы оба вслух не сказали. А когда простились, я, очертя голову, помчался вперед, не разбирая дороги. Все твердил и твердил себе:

«Ну, и трус ты, Довлатов! На поле сражения смельчак, а перед женщиной впал в полный ступор. Таким подходом ты не завоюешь ее сердца, блин!»

* * *

Отчет для Аракчеева составляли втроем, в узкой комнатке канцелярии. Чернила густели в чернильнице, и я, в полголоса диктуя, все время подносил перо к свече, чтоб размягчить.

– … считая необходимым ускорить отправку дополнительного пороха к батареям, – заканчивал я, а Голицын аккуратно выводил каллиграфические буквы, как будто писал прошение государю, а не сухой военный отчет.

Иван Ильич, в свою очередь, вставлял свои комментарии:

– Укажите, что мы выявили утечку сведений, но меры приняты, потому как вражеская сторона получит лишь искаженные данные.

– Может, ложные, а не искаженные? – поправил Голицын.

Иван Ильич согласился.

– Пусть в Министерстве думают, что мы в штаны наложили от страха.

На следующий день отчет был доставлен мной в канцелярию. Аракчеев был у государя, поэтому я его не застал. Зато адъютант передал от него дозволение:

– Его светлость отпускает вас назад в войска. Отчет оставьте мне, я передам его высокопревосходительству. Всего наилучшего, господин поручик.

Я потрясенно уставился на корнета.

И это все? Вот так все просто? Отдал отчет, и кати себе назад, в бога душу? И из-за этого стоило покидать мне войска во время сражения?

Выйдя ошеломленным из здания Арсенала, первым делом поделился с Иваном Ильичем. Тот выслушал и расхохотался:

– А чего ты думал, братец? Сей министр вызывал тебя лишь затем, чтобы показать свою власть перед Михайло Ларионычем. Написал отчет, и гуляй себе дальше.

– Но… но ведь можно ведь было послать его почтой! – возмутился я. – Не срывать с поля битвы сразу трех офицеров.