Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Анджей Б.

Соавторы: Виктор Жуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– И помни, – сказал я ему, – если попадешься, жги, даже зубами рви, но не оставь целым.

Он кивнул и скрылся в роще, а у меня под ложечкой неприятно заныло. Черт вас всех возьми с вашим девятнадцатым веком! Опасную игру я затеял, товарищ Довлатов.

Ночью третий раз испытали прожекторы. Небо было безлунным, и когда медь поймала отблеск пламени, тонкий луч прорезал тьму, ударив в дальнюю опушку. Давыдов, стоявший рядом, отшатнулся, моргнув:

– Дьявольщина… если б я был французом, я б подумал, что в меня ударила молния.

Иван Ильич ничего не сказал, только хмыкнул и велел убрать устройство, будто боялся, что и звезды могут донести об этом Наполеону, ведь слухи о лазутчиках множились. Голицын заметил незнакомого офицера, что, стоя у батареи, чертил на клочке бумаги какие-то знаки. Когда подошли, тот поспешил удалиться.

– Догнать? – бросился было Голицын.

– Не надо, – остановил я. – Понаблюдаем, к кому он нас приведет. Если крупная рыба, тогда доложим Ивану Ильичу.

Ближе к полуночи с запада донесся едва слышный гул, будто по полю катили пустую бочку. Я прислушался. Барабаны. Где-то дальше, почти на грани слуха, протянулся французский сигнал трубы.

– Завтра он попробует нас на зуб, – тихо сказал молодой князь, не отрывая взгляда от черной линии горизонта.

Глава 6

Конь курьера был в мыле по колени, глаза, налитые кровью, смотрели безумно, видно, гнали без отдыха. Сам всадник едва держался в седле, но, завидев палатку Кутузова, вытянулся, будто еще на сотню верст хватит.

– От Платова… – прохрипел он, спрыгивая, и подал мне сверток, запечатанный сургучом.

Я передал хозяину. Тот развернул лист и, чуть отодвинув руку от зрячего глаза, прочел вслух, не сдержав улыбки:

'Ваша Светлость!

Французы топчутся, как девка перед венцом, то ли идти, то ли нет. Мы, не дожидаясь их решимости, приласкали обоз с провиантом. Теперь пусть едят, чай, траву с дороги. Кавалерия их, однако, шныряет по оврагам, будто ищет, где у нас спина тонка. Чую, что под вечер попробуют зайти к вам боком, да не с теми конями приехали. Если понадобится, я пришлю им казачьей правды в нужный час.

Ваш верный, Платов'.

– Это он мягко сказал, ваша светлость, – заметил курьер, утирая пот. – На деле, обоз у французов сгорел до последней бочки. И еще он велел передать вам: «Скажите старому лису Барклаю, чтоб хвостом вертел не за спиной, а по правилам».

Кутузов хмыкнул, убрал письмо за пазуху и велел немедленно доставить Давыдову приказ о вылазке на левый фланг.

К вечеру, уже при сумерках, к редутам на Семеновских флешах подошла французская разведка, состоявшая из нескольких десятков всадников с желтыми кистями на шапках. Шли не спеша, будто на прогулке, но когда наши пикеты двинулись им навстречу, те развернулись и дали пару выстрелов. Пули ушли в землю, но сам вызов был ясен.

– Пора им глазки-то протереть, – сказал я Голицыну и велел канонирам подкатить одну из повозок с прожектором ближе к линии.

Когда луч вырвался из щели, ударив прямо в лица передовых всадников, лошади стали на дыбы, один француз вылетел из седла, другой ухватился за гриву. Шум, крики, и через минуту их не было видно за оврагом.

Давыдов, наблюдавший с холма, сплюнул и усмехнулся:

– Чтоб мне так светило в день свадьбы! А по делу скажу вам, господа, штука эта нам пригодится.

Спустя час пришло второе донесение от Платова, уже через гонца-казака:

«Француз подтягивает пушки к центру, но на флангах у них рябь, будто чего-то ждут. Что прикажете делать?»

Кутузов велел укрепить батарею Раевского и добавить два орудия к Семеновским флешам.

Сумерки сгустились, и на горизонте, в дымке, начали проступать темные квадраты. Это шли первые полки Наполеона. Их барабаны били нестройно, но так громко, что казалось, пробьют все перепонки. Поле дышало перед бурей.

В этот час прибыл Багратион со своими частями. Конь, скакун рыжеватой масти, встал на дыбы у краю поля, и сам генерал, в мундире с серебряными эполетами, спрыгнул на землю с видом человека, который привык быть в гуще событий. Его резвость и пыл контрастировали с усталой степенью Барклая, который уже находился здесь, молчаливый и сосредоточенный, словно сам считал каждую драгоценную секунду до боя.

– Кутузов главный, – коротко бросил Багратион, кивая на сидящего за столом в шатре Михаила Илларионовича. – Порядок здесь держать будет он.

Кутузов кивнул, улыбаясь с легкой насмешкой:

– Старость есть дело привычное, мил-мой Петр Иванович, а опыт незаменимый. Главно нам, чтобы все пушки тянули в одну сторону.

Штабной шатер наполнился легкими улыбками офицеров, но напряжение не спало. Фельдмаршал собрал всех старших полководцев для предбоевого совета. Прибыл Дохтуров, Раевский, Барклай, вот-вот ожидали Давыдова с рейда. Платов разносил француза в тылу. Беннигсен, Ермолов и Воронцов отсутствовали, были в войсках. На столе лежала карта с обозначениями батарей, редутов и передвижений французских войск. Я с Голицыным стоял в числе других адъютантов, прибывших со своими хозяевами.

– Донесения Платова подтверждаются, господа военачальники. Главный удар придется по центру, – доложил полковник Резвой.

– Давыдов, мил-братец, твои казаки готовы сдержать попытки обхода с фланга? – для уточнения спросил мой хозяин.

– Готовы и ждут приказа, ваша светлость, – ответил Давыдов с твердостью.

– Поручик Довлатов, м-мм… прожекторы ваши будут первым козырем. Удержать их в тайне необходимо любой ценой.

– Так точно.

– Вторым козырем в сей комбинации надобно выставить ваши новые придумки с орудиями. Сможете? Иван Ильич распорядится.

– Сможем, ваша светлость.

– Вот и ладушки, соколик мой.

Я вытянулся по швам в присутствии высоких чинов, ощущая груз ответственности. Эти мои механизмы могли стать той разницей с реальным миром, которая спасет жизнь многим солдатам.

– Дальше слово за вами, любезный Михаил Богданович, – поклонился он Барклаю. – Мы здесь в одной общей упряжке супротив императора, потому как, полагаю, делить ревность нам непотребно.

Барклай сухо поклонился в ответ, скрывая любезность за неумелой маской зависти. Не мог простить, что власть перешла другому, хотя Кутузов этого никак не показывал.

Совет длился еще с полчаса, потом решили перенести его на следующий вечер, внутрь избы ближайшей деревни. Когда расходились по своим частям, Давыдов предложил пройтись по позициям, чтобы лично проверить готовность артиллерии. Мы встретили солдат, усталых, но с огнем в глазах, и коротко поговорили о доме, о войне, о том, что невыразимо тревожит каждого русского. Тем временем по лагерю бродили слухи о «непобедимом Наполеоне», но старшие офицеры глушили эти разговоры строгими взглядами и призывами к дисциплине.

– Бонапартий-то повернул в такой аллюр, што дух вон выходит.

– Цыц, малый, – осаждал капрал, завидев какого-нибудь капитана.

Но когда тот проходил, юный необстрелянный боец снова затягивал, ища поддержки у бывалых солдат:

– Пошто нас на такое вот поле выстроили, а, дядя? Ты ужо ходил войной турка, так што нам теперича?

– Стрелять, малец. И слухать приказы Кутуза-батюшки.

– Оно-то конечно, как же без нашего Кутуза. А вот подмоги мне, отчего Барклай и тот немец, как его…

– Беннигсен. Пора б ужо знать своих генералов, сынок…

И дальше в том духе. Дослушивать мы не стали, пройдя еще по редутам. Давыдов, извинившись, исчез среди казаков, а Голицын и я уже обсуждали, как Москва может стать следующей мишенью. Мы понимали, что борьба будет не только за поле Бородина, но и за будущее России. Проверяя прожекторы в темноте, я чувствовал холод меди на ладони и видел, как легкий луч пронизывает мрак.

Перед первым светом, когда над горизонтом лишь зарождался бледный просвет, на поле под Бородином уже стояли наготове лучшие головы и руки русской армии. На правом фланге, среди густых лесов и крутых оврагов, Ермолов, насколько я помнил из источников своего времени, человек суровой прямоты и железной воли. Он строил заслон. Взгляд, острый, решительный, не оставлял места сомнениям. Каждый солдат знал, что этот фланг удержится любой ценой. Позади него, словно тихий страж, стоял Дохтуров, спокойный, но несгибаемый в бою. Его умение сохранять хладнокровие и внимание к деталям вдохновляло войска. На левом крыле Барклай-де-Толли, вечно собранный и рассудительный, вел наблюдение за передвижениями неприятеля. Его изворотливый ум был готов немедленно отразить любую попытку обхода. Рядом с ним Багратион, душа фронта, пылкий и бесстрашный, готовый сражаться в первых рядах, не щадя себя ради общего дела. Центр обороны с тяжелой артиллерией держали Воронцов и Раевский, два старых товарища, чей опыт измерялся десятилетиями войн и побед. Их батареи грозно урчали, готовясь выстрелить залпом, способным пробить самые крепкие ряды врага. Между ними стоял Беннигсен, полководец с тонким чутьем петербургской политики, всегда готовый перебросить силы туда, куда укажет царская воля.

Перед рассветом, на другом фланге, где стояли еще два моих «светоча», именно в этот миг прожекторы и там засияли, озарив поле ярким, резким светом, который ослепил французские ряды. Враг растерялся, сбился с ритма, а это всего лишь была первая капля моего замысла. Главная же сила лежала в новых орудиях, над которыми я работал последними ночами. Усиленные стволы с усовершенствованной системой подачи пороха позволяли стрелять быстрее и точнее. Новые затворы, укрепленные легированным металлом, сокращали время перезарядки и уменьшали вероятность заклинивания. Вот, где пригодились навыки мастера-станочника моего двадцатого века, которые я выуживал из памяти. Эти орудия не просто стреляли, а гнали огненный смерч, способный разрывать строй неприятеля и ломать его дух. Пока свет прожекторов отвлекал внимание французов, мои орудия уже наносили удары, меняя ход битвы, приближая викторию.

Что касается авангарда французов, то в этой роли выступал маршал Ней, человек с нервами и, как говаривали в Париже, «скоростью ноги, опережающей мысли». Его войска шныряли взад и вперед, нарушая наши редуты. Ней умел быть лихим охотником, но и умел быстро убегать, если дело казалось ему невыгодным.

Мы, в свою очередь, готовились не столько к большой битве, сколько к первой пробе сил, почти как разминка перед марафоном. Я-то знал из истории, что само сражение еще не должно было наступить, так как календарь в этом измерении обгонял сам себя. «Эффект бабочки» продолжал действовать, об этом говорили хотя бы мои провалы в памяти с перезагрузкой мозга. А Ермолов с Дохтуровым на правом фланге готовы были выстрелить из пушек так, что у французов снесло бы не только шляпы, но и настроения.

С первыми лучами солнца зазвучали первые выстрелы. Поле дышало как перед бурей, и Кутузов, выходя к линии обороны, произнес:

– Ну что, господа-соколики… сегодня и проверим, кто на Руси лишний.

Фраза его прозвучала так буднично, что даже Голицын хмыкнул, словно услышал приглашение на охоту, а не в бой.

Маршал Ней, видимо, решил, что утренний воздух лучше всего прогревается пороховым дымом, и подогнал свой авангард вплотную, как будто хотел взять нас нахрапом. Но тут же получил в ответ залп, который не просто осадил его пыл, а будто бы пригласил пушечным дымом: «Добро пожаловать в Россию, дорогие гости!»

Прожекторы, на сей раз включенные ненадолго из-за восходящего солнца, блеснули не так ярко, но передовые цепи Нея, заслоняя глаза, принялись жмуриться и материться на всех доступных им языках. Один упрямец даже попытался на ощупь развернуть свое орудие, однако в итоге пальнул куда-то в рощу, вспугнув ворон, но никак не наших солдат.

Я ждал момента, испытать в деле свежую батарею с новыми затворами. Первая пристрелка прошла тихо, почти академично, с дымом, ударом, откатом лафета, а потом снова готовая к залпу. Французы, кажется, не поняли, что произошло, пока третий снаряд не раскроил им строевую линию, отчего возникла нешуточная паника.

Голицын, я, Иван Ильич, Кайсаров и полковник Резвой, мы все стояли в группе офицеров на склоне, наблюдая за перемещением первых частей.

БА-ААММ! – грянуло вторым раскатом. Десятки снарядов умчались по глиссаде в стан неприятеля.

– Вот это мне по душе, – одобрительно кашлянул от дыма Давыдов, возникший ниоткуда, бросив взгляд на орудия. – Без лишней болтовни, сразу в дело.

Слева послышался смешок Багратиона, которому явно нравилось смотреть, как чужая атака превращается в толкотню. Кутузов же молчал, у него был вид человека, который еще с вечера знал, чем закончится эта утренняя проба сил. Французский авангард, попав под перекрестный огонь, заерзал на месте. Ней пытался их подтолкнуть вперед, махал шпагой, но толку от этого было мало. Наши новые пушки били быстро, прицельно, а каждое попадание резало вражеский строй, оставляя в нем дыры.

Дохтуров, сдержанный как всегда, бросил в сторону Ермолова:

– Не переусердствуйте, Алексей Петрович. Нам их еще гнать, а не хоронить.

– Я их и гоню, – мрачно ухмыльнулся тот, давая команду зарядить картечью.

Ускакавший Багратион, на левом фланге уже пробовал контратаку, словно хотел проверить, выдержит ли француз нашу «разминку». Его отряды двигались без лишней спешки, но уверенно, под прикрытием легких батарей.

Прожекторы по моему указанию погасили, ведь не к чему тратить заряд, когда уже само солнце встало на нашу сторону. Теперь вся работа была за орудиями и мушкетами. Наблюдая за пристрелкой новых гаубиц, я записывал в блокнот, сколько времени уходит на перезарядку, как ведет себя ствол при перегреве, и что стоит поменять в лафете. Все это было важно, ведь я понимал из истории, что сегодня мы только чиркнули спичкой, а настоящий пожар разгорится позднее.

Наполеон в этот час находился не на передовой, а в своем походном шатре, разложив карты и выслушивая доклады. Какой-то пленный офицер, в первую же стычку попавший к нам в руки, поведал, что император провел ночь за планированием основного удара и теперь намерен был «привести русских в движение», чтобы вытянуть их из удобных позиций. Маршал Ней, вернувшийся от передовых позиций, отчитывался быстро, но с заметной злостью: якобы «колдовской луч» и скорострельная артиллерия подрезали ему крылья. Мюрат, все такой же ослепительно разряженный, ворвался в шатер, заявив, что русские одержимы дьяволом. Даву стоял особняком, молчал, наблюдал, как два других маршала спорят о том, «сколько это продлится» и «когда можно будет ударить всерьез». И будто бы Наполеон сделал пометки на карте, сказав: «Если они хотят тратить силы на игрушки, тем лучше для нас. Но их игрушки мы раздавим».

Все это нам рассказал пленный полковник, присутствовавший тогда при разговоре в шатре. Теперь мы имели в своем арсенале первого французского офицера высшего звена, не считая генералов и маршалов. Не густо, конечно, но и это вроде как вдохновляло, тем более, если учесть, что та сторона еще никого из наших рядов не пленила.

Тем временем до меня дошел гонец с письмом от Люции. Бумага пахла чем-то сладким, едва уловимым, словно она писала, сидя в комнате с засахаренными фиалками.

«Мой друг, сегодня утром мне удалось передать первые листы чертежей. Надеюсь, ты понимаешь, какие именно, и что в них лишнего. Австрийцы пока не задают лишних вопросов, но в их взглядах читается недоверие. Они хотят знать, зачем тебе понадобилось обозначать на планах лишние контуры и столь странные подписи. Ты ведь не обидишься, если я добавлю к этим листам свой комментарий, будто ошибки допущены из-за спешки?»

Дальше шел тонкий намек, то ли предупреждение, то ли игра. Она писала о каком-то «госте из Дрездена», который настаивал на личной встрече. И заканчивала фразой, от которой у меня невольно похолодели пальцы:

«Не забывай, что у любого света есть тень. И светочи твои тоже ее отбрасывают».

Вот черт! Я долго смотрел на эту строчку, словно пытаясь расслышать в ней скрытый голос. Люция никогда не писала просто так: каждое слово у нее было либо иглой, либо ключом. «Гость из Дрездена»… слишком уж аккуратная формулировка, чтобы это был всего лишь какой-то курьер.

Аккуратно свернув письмо, спрятал во внутренний карман мундира. На поле тем временем перестрелка сходила на нет. Французы, видимо, решили, что утренняя разминка для них закончена. Лес перед правым флангом окутался сизым дымом, и лишь изредка сквозь него проглядывали блеск штыков с конскими силуэтами.

– Получили, что хотели, – буркнул Ермолов, вернувшись к штабному шатру, разглядывая поле через бинокль моей разработки. Теперь у каждого командующего был такой же прибор, и им уже перестали удивляться, зная, что адъютант фельдмаршала обладает какими-то странными способностями. Мне, вроде бы, это и льстило, и в то же время тревожило. Разведка австрийцев вкупе с французами, похоже, не дремала, раз за Довлатова была назначена награда.

Кутузов подошел, слегка опираясь на трость.

– Что там? – спросил, кивая на письмо.

– Весточка от нашей венской знакомой, Михайло Ларионыч, – ответил я тихо. – Передача чертежей идет, но есть интересующиеся разведки.

– Значит, пора подмешать туда еще больше пыли в глаза, соколик мой. Только подмешать так, чтоб, если и догадаются, то уже слишком поздно было.

Я мысленно перебирал, что еще можно вложить в эти «черновые листы». Возможно, несколько схем, которые на бумаге выглядят как гениальное новшество, а на деле взорвут ствол от первого выстрела. Хорошо. Учту. Оставлю до завтра.

Пока же в их лагере слышался гул, французы перестраивались. Слухи принесли, что сам Мюрат выехал к передовым, «проверить состояние кавалерии». Зная его, я мог представить, что он едет в золотых эполетах, с перьями, как на парад, будто собирается не в бой, а на бал.

Весь день до самого вечера письмо Люции жгло карман. «Свет отбрасывает тень»… В ее устах это могло значить, что за моими разработками кто-то уже идет по следу. И если этот кто-то не австрийцы, то, возможно, гораздо опаснее.

Я поднял глаза на дымное поле и вдруг заметил вдалеке неподвижную фигуру всадника, который, казалось, смотрел прямо на меня сквозь весь этот чад.

Вот едрит… Выходит, гость из Дрездена уже здесь?

Глава 7

Штабной шатер заменили главной квартирой, которую я нашел в господском доме у деревни Татариновой, владелец которой уехал. Михаил Илларионович занял кабинет хозяина, где еще уцелели стекла, а в маленьком зальце расположились полковники Кайсаров, Резвой и, собственно, я сам. В предбаннике разложил свои пожитки Прохор, в сенях обосновался Голицын. Труднее оказалось с канцелярией. После недолгих уговоров, писари согласились пожить в сарае, который протекал со всех сторон. Иван Ильич занял домик напротив. Что касается войск, то после первой вчерашней стычки с французами, можно сказать пробной, работы было много. Приходилось заботиться не только о шанцевом инструменте, но и о хлебе, о снарядах, о подводах для раненых – ведь готовились к большому сражению. В субботу, в полдень, на большой почтовой дороге за Бородином показалась от Колоцкого монастыря наша кавалерия арьергарда. Шла на рысях, как и полагается.

– Видно, порядком прижал франц дружков сердечных, – говорили солдаты.

– Эти жабоеды вскорости и сюда попрут…

– А ты редуты свои не отдай…

Все приготовились снова увидеть неприятеля, но теперь уже не отдельные вылазки, а настоящую полноценную армию. Слева послышались выстрелы. Егеря, рассыпанные по Колоче, встречали французов у деревень Фомкина, Алексинки, Доронино. Вскоре к ним присоединились и орудия Шевардинского редута. Те оттеснили нашу линию охранения и переправились через Колочу.

Михаил Илларионович диктовал мне диспозицию к бою. Услышав выстрелы, заторопился. Перестрелка разгорелась, принимая все большие размеры.

– Сие потребно писать так, Гриша:

«Не в состоянии будучи находиться во время действия на всех пунктах, полагаюсь на известную опытность господ главнокомандующих армиями и потому предоставляю им делать соображения действий на поражение неприятеля. Возлагая все упование на помощь всесильного и на храбрость и неустрашимость русских воинов, при счастливом отпоре неприятельских сил дам собственные повеления на преследование его, для чего буду ожидать беспрестанных рапортов о действиях, находясь за 6-м корпусом. При сем случае не излишним почитаю представить гг. главнокомандующим, что резервы должны быть сберегаемы сколь можно долее, ибо тот генерал, который сохранит еще резерв, не побежден».

– Написал ли?

– Как есть, Михайло Ларионович.

– Надобно поехать посмотреть!

– Запрягайте коляску! – крикнул в окно Резвой.

– Нет, не коляску, а коня! – нетерпеливо махнул рукой Михаил Илларионович. – Вот же проклятая тучность, соколики! Право слово, и смешно и противно, что все думают, будто я так уж стар. Точно покойный князь Прозоровский. Ведут под руки, помилуй бог, как престарелого владыку-архиерея, а у меня голова ясная и душа молодая.

Ополченцы, рывшие окопы, то и дело оборачивались посмотреть на батюшку-фельдмаршала, восседающего на коне, а солдаты полков, занимавших Семеновский курган, делали свое дело, не обращая внимания на то, что происходит внизу.

Массы французской пехоты двигались на Шевардино. Пороховой дым затягивал сероватым облачком опушку Утицкого леса. Сквозь дым мелькали красные огоньки отдельных выстрелов. К грому пушек, шипению и свисту гранат присоединился непрерывный треск ружейной стрельбы: трак-трак-трак… Казалось, будто кто-то громадный ломает лес, и щепки с визгом и воем взлетают на воздух.

Михаил Илларионович написал записку Багратиону:

«Князь Петр, очень не ввязывайтесь. Берегите людей»!

Через полчаса получили ответ, нацарапанный карандашом:

« Держусь, Михайло Ларионович. Никто, как бог!»

Шевардинский редут уже несколько раз переходил из рук в руки.

Сомнений не оставалось: Наполеон постепенно начинал вводить в бой крупные силы. Но это еще была не вся его армия, а лишь авангардные полки Мюрата, Нея, Даву.

– Ваша светлость, у Горчакова всего одиннадцать тыщ сабель, а у французов в несколько раз больше. Пора отходить, – посоветовал кто-то из штабных.

– Я те отойду, мил-человек! – сразу подобрался мой хозяин. – Я те щас так отойду, што будешь отходить до самой могилы, братец.

Подозвал Кайсарова, велел написать Багратиону приказ свернуть от Шевардина к Семеновской слободе. Небо затянули низкие тучи. Шевардинское зарево пылало зловеще. На лугу горели стога сена. Редут в Шевардине так и не был взят французами. На правом фланге Ермолов с Дохтуровым стояли у батарей, и видел в бинокль, как Ермолов лично проверяет затворы с прицелами, а Дохтуров переговаривается с офицерами. В центре Раевский и Воронцов держали редуты, напоминая крепость в крепости. К ним вела дорога, которую французы пытались отчаянно взять.

Чуть подальше стоял Барклай со своими полками. Они были разными и по духу и по облачению. Одни пестрили знаменами, другие ощетинились штыками со всевозможными вымпелами. Михаил Илларионович, опершись на трость, следил за движением. Ему не нужно было кричать, ведь его присутствие само по себе было приказом.

Французы снова надвинулись. Мюрат с кавалерией, роскошный как парадный портрет, вклинился сбоку. Даву и Нея я видел в бинокль на склоне напротив, там, где мерцали белые и синие мундиры, слышался гул барабанов и ритмичный звон металла.

Иван Ильич подготовил все: батареи с новыми затворами, скорострельные гаубицы, прожекторы с усиленными отражателями, которые теперь могли бить светом не только в лицо врагу, но и через густой дым. Даже легкие переносные «огненные трубы» – предшественники того, что когда-нибудь в моем времени назовут минометами полевого действия, – стояли готовые к работе.

– Начали… – выдохнул я, поднося бинокль к глазам.

Первые ряды французов шли уверенно, барабаны били ритмично, штыки сверкали, как ледяные иглы. Но стоило им приблизиться к линии наших батарей, как Ермолов с той стороны отдал короткий, резкий приказ. В тот же миг артиллерия ожила, выплеснув оглушающий огонь сквозь утренний дым. Казалось, само небо упало на шапки французов. Колонны замерли на секунду, но этого хватило для перезарядки моих новых затворов.

– Огонь! – рявкнул Кайсаров.

Скорострельные орудия взревели, плюнув ядрами и картечью так густо, что пространство перед редутами превратилось в мясорубку. Я видел, как их строй ломался, как офицеры пытались восстановить порядок, крича сквозь грохот. Испепеляющий жар и ядра делали свое дело, каждый шаг вперед оборачивался падением лицом в грязь. Слева Багратион, заметив заминку противника, промчался с кавалерией в облет. Конные гусары выскочили из-за ложбины, налетели сбоку, как тень, и исчезли обратно, оставив после себя десятки поверженных пехотинцев.

Но французы не сдавались, все только начиналось. Главные силы Наполеона еще не вступили, как следует, в бой. Эти первые вылазки носили, скорее, местный характер, чем глобальный. Настоящая бойня сражения была еще впереди. И как бы в подтверждение этому, вдалеке, за дымом, я заметил движение. К линии атаки приближались свежие части под командованием Нея. Это уже была не проба сил, это был полноценный удар, за которым последует новый, а потом и еще, и еще, пока кто-то не падет первым.

Ней ворвался в центр, как бешеный шторм. Части двигались не в плотной колонне, а растянутыми волнами, чтобы избежать прямого огня, – умный ход для того, кто знал, что его ждет впереди. Но мы тоже не собирались играть по правилам прошлого века. Раевский, стоя у орудий, выглядел как статуя из гранита, которой природа зачем-то подарила голос:

– Не стрелять, пока не подойдут ближе! – рявкнул он так, что даже у меня издалека едва не заложило уши.

Французы сокращали дистанцию. Пули стрелков уже стригли траву, а ядра из их батарей вырывали куски земли. И вот когда до редута оставалось не больше двух сотен шагов, Раевский повернулся ко мне:

– Пора, господин прапорщик. Покажи им свое чудо.

Я дал сигнал.

Из-за бруствера выдвинулись короткие, толстоствольные конструкции, мои «залповые установки». Каждая могла выпустить целый веер зажигательных гранат за несколько секунд. Мы в шутку называли их «органами дьявола», хотя по сути это был прототип будущей многоствольной артиллерии.

ВЖУ-УУХХ!

Первый залп осветил поле так, будто грянула еще одна заря. В небо взметнулись дымные шлейфы, а через миг перед французами разорвалась стена огня и металлических осколков. Крики, рваные силуэты, беспорядок, весь строй рассыпался, как лед под кувалдой. Ней, вместо того чтобы отступить, поднял саблю и кинулся вперед сам, пытаясь личным примером увлечь солдат. Новый залп встретил их еще на полпути. Это было не сражение, это была мясорубка, в которую они угодили, даже не понимая, что именно против них применили.

Раевский, не моргнув, приказал перезарядить.

– Еще сыграем для них, ребята. Музыка им понравилась.

Вдалеке, сквозь дым и грохот, я заметил в бинокль, как сам Наполеон подъехал ближе к линии атаки, заслонив глаза рукой, будто хотел получше рассмотреть, что именно рвет его центр. Пока редут Раевского гремел как кузница у черта на куличках, на правом фланге Платов со своими казаками действовал в своем излюбленном стиле. Казаки внезапно выскакивали из-за рощицы, пронзительно визжали, будто сами себя лупят, и тут же исчезали, оставив после себя перепуганных драгун, которые еще секунду назад думали, что они охотятся, а оказалось, что их самих обложили. Иван Ильич тем временем уже скакал вдоль линии, передавая команды, но, по правде сказать, больше следил, чтобы мой «секретный арсенал» не попал в руки французов. Его голос пробивался сквозь грохот, и я видел, как даже бывалые артиллеристы невольно выпрямлялись, когда он орал:

– Не дать им даже думать, что мы устанем! А ну-ка, все вместе, братцы!

– Ур-ра-аа!

– За Кутузова!

– За рассею-матушку!

В центре, у ставки, картина была почти театральная. Михаил Илларионович сидел в кресле, будто не Бородино вокруг, а летний вечер на даче. Тут в кадр врывается мой денщик Прохор с дымящимся тазом:

– Ваше сиятельство, пора бы ножки отпарить, чтоб не пухли, – заявляет он так серьезно, будто речь о боевом приказе.

Кутузов не моргнул, только бросил:

– Проша, мил-братец, если ты мне сейчас же не поставишь этот таз под француза, я сам тебя туда отправлю.

– Слушаюсь, – буркнул Прохор, но от таза не отказался: а вдруг и правда пригодится.

В этой полудикой мешанине, где огонь, сталь и паника шагали в одной шеренге, ко мне наконец-то добрался курьер с письмом. Почерк Люции был все тот же, чуть наклонный, с витиеватыми хвостиками букв.

Я разорвал сургуч, и мир вокруг будто на миг замер. Первые строки ударили по мне сильнее любого ядра:

«Григорий Николаевич, милый, вы пишете, что настоящая война еще впереди. Но я вижу ее уже здесь, в лицах людей, которых вы описываете. Не позволяйте себе становиться их отражением. Я хочу, чтобы вы вернулись не только живым, но и самим собой».

Я сглотнул, пытаясь проглотить ком в горле, но он только распух. Дальше шло короткое признание, написанное как будто в спешке, между шагами по палубе или скачками по каменистой дороге:

«Если вы читаете это в грохоте, знайте, что я все равно рядом с вами. Не забывай, что есть мы, а остальной мир подождет».

Вот так, черт возьми! Да это же настоящее признание в любви, товарищ Довлатов! Это же твое будущее, мать тебя за ногу! Не мое из двадцатого века, мастера-станочника, у которого там осталась дочурка с женой, а твое, Довлатов, твое! То будущее, которое развернется в твоем девятнадцатом веке!

Вот так переход на аллюр, едрит меня в душу. Я сжал бумагу в кулаке и сунул за пазуху. Бой рванулся вперед, как будто пытался вырвать меня из этой тихой минуты.

* * *

В это же время, на холме, откуда открывался вид на центр поля, Наполеон стоял, сложив руки за спиной, и щурился сквозь дым. Перед ним колыхалось море мушкетных вспышек, но что-то в бою шло не так.

– Это не русская артиллерия… – пробормотал он, – … это что-то колдовское.

Бертье подошел, подавая карту, но император только отмахнулся:

– Смотри, как они стреляют. Слишком быстро. Слишком ровно.

Он наблюдал, как волна пехоты у редута Раевского буквально тает, не доходя до штыкового удара. В подзорной трубе мелькнул силуэт офицера в странно скроенной шинели, рядом с низкими, пузатыми пушками, которых Наполеон никогда не видел.

– Найти мне того русского офицера, Бертье. Или хотя бы его секрет.

Наполеон нахмурился, ощущая, что ситуация выходит из-под контроля.

– Приказываю Понятовскому и Мортье держать резерв у леса. Пусть готовятся к контратаке, но не раньше сигнала. Это не просто стычка, господа генералы, это наше испытание перед Александром и его Россией.