Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Анджей Б.

Соавторы: Виктор Жуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

В это время явился разгоряченный Давыдов, как будто и сам горел пламенем.

– Ваше сиятельство, в тылу ихней колонне царит сущий кавардак! Польские уланы рубят своих же, лишь бы прорваться на переправу. Если ударить легкой кавалерией, то можно пленить тысячи!

Кутузов посмотрел испытующе на лихого казака, качнул головой.

– Всему свое время, милый мой Денис Васильевич. Не нам нынче горячку пороть.

Давыдов не унимался, бросая искры глазами и пуская шутки сквозь зубы. Резвой с Голицыным поддержали его порыв. Штабные, курившие во дворе трубки, разделились на мнения. Одни рвались добить врага, другие, вместе с Михаилом Илларионовичем, говорили о мере и осторожности. И тут подоспели новые вести. Ординарец подал записку с печатью Платова. Оказалось, что казаки, обогнув лес, вышли к переправе и видели, как французы сбрасывали в реку пушки, фуры и даже знамена. По слухам, сам император находился неподалеку, в коляске, под охраной гвардии.

Кутузов сжал в руках письмо, устало прикрыв зрячий глаз.

– Вот и попался, шельмец. Вопрос только в том, чья воля, его или наша, окажется тверже?

Вокруг, в ночи, гудела Березина, будто сама эта река решает судьбу всей Европы.

– Ваша светлость, – осмелился подойти Кайсаров, лицо его светилось мятежной горячностью, – дайте мне полк кирасир и сотню казаков. Клянусь небесами, я возьму эту переправу.

– Ох, Паисий, голубчик, горячая у тебя кровь. А ежели не возьмешь? Тогда не тебе одному погибель, но и тем, кто пошел за тобой. Милорадович с Дохтуровым даже взять не могут, а у них полков поболе, чем у тебя.

В этот миг вновь подоспел вестовой. Письмо! От Платова. На торопливо исписанном листе сообщалось, что французы уже начали жечь мосты позади себя. Дым и пламя поднимались в темное небо, и слышно было, как рушатся бревна, скрепленные наспех железом.

– Сожгут, и конец делу, – сказал Иван Ильич, встряхивая руками. – Тогда император уйдет, и мы упустим свой случай!

– Не уйдет, – глухо ответил Кутузов. – Не для того сам Бог привел его на эту реку, чтоб даром отпустить.

И точно в подтверждение его слов от дальней переправы донесся гул, выстрелы, крики, треск. Казачья ватага Платова наткнулась на французскую колонну, рубясь в темноте, сшибая врагов прямо в воду. Я вскинул бинокль, хотя в ночи мало что можно было разглядеть, и все же в дрожащем свете костров и пожарищ увидел, как среди куч бегущих, теснимых французов мелькала коляска, окруженная плотным строем гвардейцев. Она медленно, словно через вязкую грязь, пробиралась к мосту, и по моему нутру пробежал холодок.

– Неужто сам Бонапартий? – заметив мое потрясение, перехватил бинокль хозяин. – Сдается мне, его коляска уже у самой воды…

Михаил Илларионович словно очнулся от дремоты, прижал стекла к единственному глазу, и какое-то время над кострами слышно было лишь потрескивание сучьев с далеким ревом переправы.

– Он, паршивец! – глухо выдохнул Михаил Илларионович. – Сам, сам проклятый император. Но уже не успеем, черти его раздери. Уходит…

Штабные замерли. Никто не решался произнести ни слова. Даже Давыдов, еще недавно горевший нетерпением, нахмурился, прикусив губу.

Коляска на французской стороне застряла в давке обозов. Гвардейцы отчаянно размахивали саблями, пробивая путь через бегущую толпу. Я ясно видел, как офицеры махали руками, требуя открыть дорогу, как кто-то из солдат упал прямо под колеса. В ту минуту казалось, протяни руку, и можно будет схватить Бонапарта за полы сюртука.

– Ударить бы! – прошептал Голицын. – Хоть одним эскадроном…

Тяжело вздохнув, Михаил Илларионович опустил бинокль:

– Слишком рискованно. Нет, господа… лучше пусть он пока убегает. Опосля переправы мы уж догоним его с божьей волей.

Все молчали. Я чувствовал, как внутри у каждого рвалось: «А вдруг именно сейчас судьба России в наших руках?» Но ни один не решился ослушаться старика.

– Господь сам вершит за нас эту битву.

Коляска Наполеона в тот момент выехала из затора и перекатилась на другой берег.

– Ушел, – прошептал Голицын, так сжав кулаки, что побелели костяшки пальцев.

Михаил Илларионович поднялся, покачиваясь от усталости, поманил меня пальцем:

– Разослать приказ, Григорий Николаевич. Укрепить позиции, собрать пленных, обозы разделить по корпусам. И чтобы ни одна душа не посмела гоняться за беглецами без повеления!

Он взглянул в сторону, где исчез Наполеон, и добавил тихо, будто только мне:

– Сегодня мы разбили его армию, а сам он не разбит. Значит, конец войны еще впереди.

Глухой залп на том берегу будто подтвердил его мысли…

Глава 19

В это время, прибывший со своими частями из-под Минска адмирал Чичагов, наслаждался отдыхом в небольшом уютном доме местного ксендза, который он занял для постоя в Борисове. Государь Александр почему-то продолжал доверять этому, в общем-то, бездарному полководцу, запятнавшему свое имя еще при Измаиле. Может, тут как всегда была рука Аракчеева, а может и Зубова, я не знал. Тем не менее, Павел Васильевич, только что плотно позавтракав натуральным бифштексом из свежей говядины, сидел в кабинете, когда к нему вошел адъютант и с таинственным видом доложил, что казачьи разъезды схватили на той стороне моста нескольких пленных французов.

– Один очень похож на Наполеона, и как вы справедливо изволили отметить, ваше превосходительство, малоросл, – доложил адъютант.

– А где он?

– Вон стоит у крыльца. Я нарочно велел поставить его так, чтобы вы могли обозреть. Все указывает на то, что перед нами их император.

– Если бы! – адмирал живо подошел к окну и глянул. У крыльца стоял в синей французской шинели и треугольной шляпе действительно маленький человек, нетерпеливо поглядывая во все стороны. Казачий урядник с шашкой в руке не спускал с пленника глаз.

– Изволите видеть, как есть все приметы. Мал, плотен, шея короткая, волосы черные, – угодливо шептал адъютант, наклонившись к окну.

– Накормить и дать выпить. Пусть развяжет язык. Потом доставить ко мне, – приказал Чичагов и снова сел в кресло доедать свой бифштекс.

Прошел целый час, прежде чем адъютант доложил, что француза подготовили к допросу.

– Пусть войдет!

Дверь открылась, адъютант ввел французского офицера лет сорока, в зеленом двубортном мундире с голубым воротником и зеленых рейтузах.

– Честь имею, господин адмирал! – непринужденно приветствовал пленник. – Спасибо за вкусный завтрак. Только знаете, у нас в Париже другие соусы, более острые. Я, признаться, не очень люблю английскую кухню. А вот вино неплохое.

Чичагов опешил, собираясь бодать бычка.

– Прошу садиться, господин генерал.

– О, очень благодарен. Вы мне льстите, я еще не генерал, а всего лишь полковник его императорского величества, – по-приятельски улыбался француз, садясь в кресло у стола.

– Скажите, а какое вино вы пьете у себя? – спросил он, вспомнив рассказы государя, что Наполеон пил в Тильзите один шамбертен.

– Какое придется.

– Шамбертен? – хитро улыбнулся Чичагов.

– Да, и шамбертен в том числе.

Чичагов вспомнил, что у Наполеона есть сын:

– Как ваш сынок?

– Который? У меня их три.

– Вы скромничаете, государь, у вас их, верно, больше.

– А вы, право, шутник!

– Вы ведь артиллерист, а носите, если не ошибаюсь, форму конноегеря?

– Нет, я никогда не служил в артиллерии. По росту я гожусь в вольтижеры, но сам прирожденный кавалерист.

– Вам понравилась издалека Москва?

– Я не был под Москвой. Я был только в Полоцке.

Чичагов испытующе глядел на француза в упор, отчего тот вдруг почувствовал себя неловко. Оглянулся по сторонам:

– Постойте, постойте, я, кажется, начинаю понимать! В полку мне уже говорили о сходстве с его величеством. Но не может быть! Вы, вы принимаете меня за… императора?

– А как знать, кто вы, – хищно улыбаясь, ответил Чичагов, закладывая руку за борт морского вицмундира.

– Я уже изволил вам сказать, что имею честь лишь быть похожим на императора. Я видел его в лагере в Булони вот так же близко, как вижу вас! – уже не смеясь, сказал француз.

Адмирал Чичагов выбежал вон из комнаты.

Об этом комичном случае потом несколько дней судачили в нашем лагере. Но неприятности для адмирала еще не закончились. Прибыв сюда к Березине, он впервые за все командование сухопутными войсками увидел наступающего врага. До сих пор в тех стычках, что он участвовал, враг не принимал крупного боя, и адмирал уже привык к легким победам. А теперь он растерялся, не знал, на что решиться: принять бой или уйти снова за реку? Пока он раздумывал, наш Платов гнал Удино к реке. Чичагов отдал приказ отступать на правый берег. Артиллерия и обозы бросились к Березине, где уже давно стояли мы, взяв под контроль все шесть переправ. Там-то на него и обрушилась конница Мюрата, прикрывавшая отъезд Наполеона в коляске. У третьего моста тотчас же образовалась давка. Всякий хотел поскорее очутиться на том берегу. Чичагов, бросив свои фургоны со столовым серебром и фарфоровой посудой, кинулся наутек. Повара и многочисленные слуги улепетывали вместе с ним. Мюрат догоняя – и догнал бы, если бы вовремя не вмешался Давыдов со своими казаками. А там подоспел и Дохтуров. Чичагова отбили под всеобщий смех наших солдат. Таким образом, он и прибыл в ставку Кутузова, хотя, если быть откровенным, то, как по мне, то толку от него не было никакого. Михаил Илларионович, поприветствовав своего давнего знакомого, лишь усмехнулся, поделившись потом со мной наедине:

– Вот, каков у нас сокол, Гришенька, сей адмирал. То мнимого Бонапартия хватает за грудки, то бежит от него, аки пятки сверкают. Помилуй бог, и сервиз свой ценный утопил в Березине, бедолажный…

Иван Ильич, сидящий тут же за моими чертежами, прыснул от смеха.

* * *

Тем временем войска постепенно умолкали. Гремучая канонада, казавшаяся нескончаемой, стихла. Коляска императора больше не попадалась нам в бинокль. Отдельные выстрелы еще раздавались в сумраке, но и они скоро заглохли. Только Березина продолжала бушевать, глотая обломки мостов, повозки и тела утопших в стремнине. К утру в лагерь стекались донесения. Пленные, дрожащие от холода и усталости, подтверждали, что у французов царит неслыханный разброд. Удино, Виктор, Не́й отрезаны друг от друга, а кавалерия Мюрата разбита генералом Витгенштейном. Артиллерия большей частью утонула. Но, как не странно, имя Наполеона все еще звучало среди них, как заклятие: «Император с нами, император выведет».

Михаил Илларионович слушал рапорты, перебирая бумаги в руках. Рядом стоял прибывший недавно с полками Петр Христианович Витгенштейн, будущий такой же генерал-фельдмаршал, как сейчас мой хозяин. Адмирал Чичагов предпочитал отмалчиваться, потерпев неудачу в пленении мнимого императора. Кутузов иногда задавал короткий вопрос, чаще всего кивал, будто и без того знал ответ. Наконец, велел собрать всех главнокомандующих. Когда все съехались – Милорадович, Дохтуров, Беннигсен, Раевский, Ермолов, хмурый и недовольный Барклай, – Кутузов сказал твердо:

– Господа, Бонапартий спасся. Да, он перешел реку, затаившись на той стороне как лиса в норе. Но, помилуй бог, вы сами видите, что от его великой армии остались лишь клочья. Сегодня мы не пленили его, – бросил забавный взгляд на Чичагова, – зато погубили его силу. Дальше не нам его преследовать, а зима добьет.

Беннигсен, не в силах сдержать раздражение, бросил:

– Но, ваша светлость, упустив его нынче, мы даем ему время собрать остатки сил и обмануть нас вновь!

– Господин генерал, – поднял руку Михаил Илларионович, – в свое время я видел, как австрийцы с нашим государем гнались за ним под Аустерлицем. Чем кончилось, помните? Теперь пусть он бежит. А как побежит на том берегу, мы его и догоним. Платов с Давыдовым уже давно тайком переправили на ту сторону своих казаков. Не знали, господа полководцы? Нет-нет, Михаил Богданович, не стоит на меня так смотреть, что вас не поставили в известность. С божьей помощью и моим повелением Платов с Давыдовым скрытно построили мосты в шести верстах отсюда, и уже заходят конницей в тыл Бонапартию. Это был секретный маневр. Прошу учесть, господа, что о нем знали только мы трое и мой адъютант Довлатов.

– Почему какой-то поручик Довлатов знал, а я, командующий четырьмя корпусами, не знал? – вспылил Беннигсен.

– Потому как он вел все мои переписки. Григорий Николаевич, если кому до сей поры неизвестно, является моей правой рукой еще со времен осады Очакова, в ту пору, когда я имел честь быть простым капитаном. Он и Иван Ильич, если вам это будет угодно.

Мне стало приятно, хотя знал, что отныне у меня появится новый круг недоброжелателей, какими когда-то были Дубинин с секунд-майором Говорухиным, еще там, под Очаковым. Господи! Как же давно это было, мать его в душу!

Вечером, когда вокруг костров снова зашумели солдаты, я вышел на пригорок. Внизу, в багровых отсветах пожарищ, все еще виднелись крупные группы беглецов на другом берегу. Над ними тянулся сизый дым, над дымом сияли холодные осенние звезды. Подумать только, сейчас в этом витке альтернативного мира, где я находился в теле Довлатова, только начало октября, а Наполеон в реальной истории должен был перейти Березину в ноябре. И мне невольно подумалось, а не здесь ли, на этом берегу, умерла та армия, которую Европа называла непобедимой?

Внутри лагеря солдаты, уставшие до изнеможения, спали прямо у костров, подложив под голову ружья, а офицеры бродили меж обозов, проверяя караулы. На рассвете прибыл Платов, весь в копоти, со сбитым до крови лицом, но веселый, как мальчишка.

– Ну, ваше сиятельство, – воскликнул он, спрыгивая с коня, – видел я, как французы прыгали в воду, будто караси в пруду! Шляпы, сабли, пистоли, все кверху брызгало! Черт бы их побрал, а нам радость!

Вышедший навстречу уже проснувшийся Кутузов усмехнулся, пожал руку:

– Молодец, Матвей Иванович. Бог видит, ты нынче наделал великого дела. Да брось ты свой таз, Прохор, – отчитал денщика. – Лучше чарку водки подай нашему гостю.

И тут же, словно в подтверждение словам Платова, подвезли французские пушки, знамена, сундуки, награбленные в деревнях. Среди них я заметил изящный столик, мраморный бюст, перины и даже расписную детскую колыбель. Все это свалили рядом с мундирными суконками и простыми лаптями, отнятыми у крестьян.

– Вот она, их Европа, – сказал Иван Ильич, глядя на эту нелепую смесь. – В одном обозе и золото, и нищета.

Пленные, согнанные в одну яму, сидели молча. Польские уланы смотрели мрачно, французы устало, итальянцы и немцы крестились. Лишь один офицер, молодой, с усиками, не унимался, всетвердил по-русски с акцентом:

– Москва жечь… Наполеон опять прийти… Наполеон велик!

– Велик? – усмехнулся юный князь Голицын, наклоняясь к нему. – Да теперь какая их тараканьему величеству слава? Бежать да сверкать пятками!

В тот же час донесли, что остатки французов двинулись к Вильно. Уцелевшие мосты рухнули окончательно, и тысячи утонули в холодной реке.

Михаил Илларионович, выслушав все донесения, сказал коротко:

– Значит, поход окончен. Европа хотела поработить Россию, а сама у Березины похоронена.

Перекрестился, а вслед за ним перекрестились многие офицеры с солдатами. Казалось, сама река, заглатывающая остатки французского войска, подводила итог всей их гордыне. На берегах пахло дымом, гарью и стылой кровью. Я вдохнул полной грудью. Впервые за многие месяцы ощутил в себе утешение, что мы выстояли. И в этот момент Голицын протянул мне свернутый листок, промокший от снежной сырости.

– Курьер из Петербурга, – сказал он, с лукавой улыбкой.

Я развернул, узнав легкий, быстрый почерк, словно рука не могла угнаться за сердцем.

«… Ты писал мне о холоде и ветрах войны. А я отвечу: осень и зима всего лишь испытание, за которым весна. Ты нужен мне, как свет нужен утру. Ты жив и этого мне достаточно, милый».

Вот тут-то душа моя и воспылала от нежности. Правда, душа не моя, а того поручика, в теле которого я находился. Мне-то самому, как и полагалось, продолжали сниться мои милые дочурка с женой. Такие вот дела…

* * *

Утром 10 октября по моему календарю альтернативного витка истории, на обоих берегах Березины загремели пушки. Левым флангом пошел Витгенштейн, а по правому берегу Чичагов. Оба они прозевали переправу Наполеона и теперь старались наверстать упущенное.

На правом берегу Наполеон уже сосредоточил почти всю свою армию. Корпус Удино, гвардия и остатки корпусов Нея, Мюрат и Даву, предприняли последнюю попытку сбросить наши войска со своих спин. На левом берегу осталась еще одна дивизия Жерара из корпуса Виктора с двумя бригадами конницы, да у второй переправы застряла дивизия генерала Себастиани. В полдень наши батареи стали уже обстреливать шестую переправу из моих минометов. Снаряды с шумовыми петардами моих разработок летели в гущу столпившихся обозов, создавая панику. На мостах образовались заторы, снова ломались колеса, снова падали лошади, опять стояла страшная давка.

– Это последняя, – заметил Ермолов, отдавая мне причудливый для него бинокль.

Наполеон не двигался никуда, ожидая подхода последней дивизии Себастиани, ведь теперь каждый боеспособный солдат был для него на вес золота.

Ночью переправился с сорока орудиями и тремястами повозками своего обоза корпус Виктора. На левом берегу остались только его аванпосты. Утром 11 октября Наполеон узнал неприятную весть, что дивизия Себастиани сдалась Платову. Я записал у себя в дневнике:

«Это был первый случай за всю кампанию, когда капитулировала целая французская дивизия».

Поздравляю тебя, товарищ Довлатов, бывший мастер-станочник. Благодаря твоим разработкам нам в руки уже сдаются целыми боевыми частями!

А там, на мостах разворачивались последние акты трагедии. Когда стали отходить уцелевшие солдаты Виктора, среди беглецов поднялась невообразимая паника. Все бросились к трем еще державшимся кое-как понтонам. Тысячи разного рода повозок, груженных награбленным добром, сбрасывались в Березину, давили людей, сталкивались друг с другом. Кучера рубили чужие постромки саблями, а другие кучера рубили их самих, повозки опрокидывались, сшибая и давя пеших. Предсмертные крики, бесполезные мольбы и страшные проклятия висели над холодной рекой. На трех последних мостах, что еще не успели подбить мои минометы, творилось неописуемое. Одна из переправ провалилась прямо на моих глазах. Саша Голицын закричал от восторга, посылая проклятия. Едущие, идущие сзади не видели провала, напирали, сбрасывая передних в воду, чтобы через минуту самим оказаться там же. С правого берега понтонеры уже подожгли смолистые бревна. Сухое дерево быстро загорелось. Черный дым, окутав кричащих французов, поплыл над рекой. Наиболее отчаянные и одержимые протискивались сквозь горы лошадиных туш, опрокинутые повозки сталкивали в огонь, в надежде сквозь дым и пламя пробежать на спасительный берег. Многие бросались вплавь и там же тонули. Бравые солдаты императора, что прошли половину Европы, убивая, насилуя, грабя, теперь цеплялись за тонкие перила, за окровавленные стойки моста, пытаясь спастись, уйти от заслуженной кары, но гибли в мутных, студеных водах Березины. Из-за холмов показались высокие казачьи шапки с острыми пиками казаков Платова и Давыдова. Следом за ними катастрофу довершили мои гаубицы, а с позиций ударили мои минометы.

Это был конец.«Великая армия», завоевавшая всю Европу, перестала существовать в этом витке эволюции. «Эффект бабочки» сделал свое дело – Березина стала могилой. Наполеон ушел, потеряв полки, обозы, надежду. Этот «запечный таракан», как называл его мой хозяин, которого никто не смел остановить, сумел все-таки вырваться из цепких объятий Кутузова. Я сидел на бревне у костра, делая записи в дневнике, и вспоминал из истории своего времени, чтоэто еще не конец. Для Франции, может быть, да, но для нас это только начало. Теперь все силы Европы обернутся к России-матушке, кто со злобой, кто с завистью, а кто с тайной радостью. Каждый наш шаг, каждый новый чертеж, каждая пушка или миномет моих разработок будут под прицелом чужих глаз.

Подошел Кайсаров с дымящейся трубкой в руке.

– Ну что, Гриша-мастер-чародей, дожали мы, наконец, антихриста. Если б не твои штуковины, возился бы он с нами еще не одну неделю, истину тебе говорю.

Вдалеке, на горизонте, стлался сизый дым и звенела пустота. С той стороны уже не было армии, только жалкие остатки. Я поднял глаза к небу, где в холодной вышине тускло мигал осенний свет, и мне почудилось, что календарь этого витка измерения побежал быстрее, обгоняя самого себя.