Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Анджей Б.

Соавторы: Виктор Жуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Второй день к петербургским заставам прибывали кареты, коляски, тарантасы, дрожки, брички, в которых ехало в столицу уездное дворянство. Караульные на заставе сначала думали, что это псковские помещики бегут от неприятеля, но все были без жен и детей, без дворни и пожитков. Оказывается, это съезжались на чрезвычайное собрание по поводу организации народного ополчения.

Утром в доме Ильи Андреевича Безбородко на Фонтанке открылось собрание. Кутузов слыхал, что многие дворяне хотят, чтобы он возглавил Петербургское ополчение. Да и сидеть опять без дела в то время, как Наполеон стремительным броском рвется к Москве, было тяжело. После передачи петербургских дел князю Мещерскому, он хотел тотчас выехать туда, во вторую столицу.

– Лучше не езди, Мишенька, пусть решают без тебя всякие там аракчеевы, – советовала Екатерина Ильинична.

– Конечно, поеду, милая Катенька, я ведь не какой-нибудь отставной козы барабанщик. Я ведь еще числюсь на государевой службе! – шутил Михаил Илларионович.

По его просьбе полковник Резвой и капитан Кайсаров отправились первым заходом к Москве. Оба присутствовали на заседаниях и перед отбытием рассказали, что происходило в доме Безбородко.

– Когда приступили к выбору начальника Санкт-Петербургского ополчения, то со всех сторон залы послышались голоса: «Кутузова, Кутузова!» – с долей иронии поделился Резвой. – Пусть они застанут вас за картой в кабинете.

– Так только на гравюрах изображают полководцев, мил мой соколик. Еще пушки по бокам… – усмехнулся Кутузов. – Я просто буду собираться в дорогу вскорости за вами. Грише поручим мои сборы, а Иван Ильич с божьей помощью отпишется государю. Авось даст позволение ехать к Москве. Бонапартий-то идет на нее, родимую матушку.

Через день в Петербурге узнали: московское дворянство тоже избрало Кутузова начальником ополчения.

– Ну, вот, Павел Андреевич, – прощался с Резвым фельдмаршал. – Вишь, мил-друг, как все обернулось? Ты поезжай с Кайсаровым, а я завтреча же оглашу свое отбытие вслед за тобой. Потому как Москва хочет, то не можно ей отказывать. А тут с божьей помощью и сам князь Мещерский справиться.

4 июля в Петербург вернулся император Александр. Вечером полицейские офицеры ходили по домам, приказывали вывесить флаги и устроить иллюминацию. Петербуржцы недоумевали:

– Что случилось?

– Неужто победа? – голосила молочница.

– Дура. Государь-батюшка прибыл из армии.

– А-а-а… – вырывалось разочарованно.

Город расцветился огнями, но от этого ни у кого на душе не сделалось светлее. Положение Петербурга оставалось очень ненадежным. Пруссаки из корпуса маршала Макдональда заняли Митаву, маршал Удино шел из Полоцка на Псков. Все части французов преодолели стремительным броском то расстояние, на которое потребовалось бы пара недель. Я записал этот факт в своем дневнике. Скачок за скачком, альтернативный виток истории продолжал ломать хронологию.

Императорская фамилия предполагала выехать в Казань, когда французы дойдут до Нарвы. Вдовствующая императрица Мария Федоровна очень боялась оставаться в столице: она не любила Наполеона и знала, что ему это известно.

С прибытием Александра на улицах стало меньше красивых карет и колясок, зато много было телег, кибиток, повозок. Иван Ильич сказал, что некоторые московские семьи переехали в Петербург.

И в эти особенно тревожные дни пришла неожиданная и радостная весть. Ее принес как всегда наш юный неунывающий второй адъютант, князь Голицын:

– Ваше сиятельство, генерал Витгенштейн разбил у Клястиц войска маршала Удино и некоторые его части отошли к Полоцку.

– Вот те на! – оторопел хозяин. – Знаменитые генералы отступают, а неизвестный бьет французского маршала! Барклай, Багратион, Беннигсен ничего не могут поделать, а этот, помилуй бог, Витгенштейн побил. Спас Петрополь!

– И тоже не русский, – заметил Иван Ильич, – фамилия-то как произносится: Витгенштейн.

– Не всякая блоха плоха. Не всякий немец враг, мил мой голубчик. А сколько у него войск-то было?

– Двадцать пять тысяч, – у Голицына на все находился ответ. – А Удино бросил супротив тридцать.

– И проиграл. Молодец, этот немец, помилуй бог, молодец!

Петербург повеселел.

В честь победы Витгенштейна 5 июля над Невой прогремел пушечный салют.

А 6-го пришла самая радостная весть: наконец 1-я и 2-я армии соединились в Смоленске.

«Насилу вырвался из ада. Дураки меня выпустили», – писал Багратион Михаилу Илларионовичу.

– Как хотите, батеньки, а соединение наших армий есть первое поражение Бонапартия. Он не смог разбить их по частям.

Но все-таки основные силы шли напролом к Москве по калужской дороге. Французы за пять дней оставили позади себя столько верст, что и за две недели не смогли бы пройти, если бы не рвение Наполеона. А я мысленно добавил себе: и если бы не скачок альтернативной ветки истории.

Горничная Маринка, пользуясь своим особым положением барыниной наперсницы, рассказывала все, что слышала на улице, в лавчонке, в Летнем саду, на набережных:

– Все-все говорят! Разве, говорят, Кутузову питерскими мужланами командовать? Ему лейб-гвардией! Ему всей кавалерией и фантерией и антилерией, всей армией! Чего он здеся, бедненькой, сидит? А давеча у Нового арсенала мужики судили, аки лучше Михайлы Ларивоныча полководца нет! Он во как побил турка! Разрази меня Параскева Пятница! Да вот и гагаринская Нюшка слыхала. Судачат, хошь у Кутузова и один глаз, да видит он дальнее, чем все твоя немчура.

Как по мне, то и тут, так сказать, задним паровозом, в эти дни перед отъездом в Москву, Михаила Илларионовича наконец возвели царским указом в княжеское достоинство с титулом «светлости».

– Твои дела идут в гору, Мишенька, – говорила теперь ему Екатерина Ильинична.

Царь назначил его командовать Нарвским корпусом, всеми сухопутными и морскими силами в Петербурге, Кронштадте и Финляндии.

– Вот видишь, Катенька, чем я не Чичагов? Уже и флотом командую, право слово, – смеялся Кутузов. Потом сразу серьезно. – Однако же, надо и в Московию собираться. Гришенька, голубчик!

– Я здесь.

– Посетим завтра собрание и с божьей волей простимся, оставив князю Мещерскому все дела питербуржские. Направим свои стопы вслед за Резвым.

На том и решили.

* * *

На следующее утро Петербург будто стал тише. Даже звон колоколов, казалось, звучал глуше, а на Неве, несмотря на ясный день, стоял тяжелый, неподвижный воздух. Я шел в штаб по мостовой, колеса редких экипажей медленно шуршали по песку, наспех засыпанному после ночного дождя. У ворот встретил Голицын, по-военному хмурый, с заломленной назад шляпой.

– Скорей бы в Москву… – сказал он негромко и замолчал.

В приемной пахло мокрыми шинелями. Несколько офицеров стояли, не говоря ни слова, и только по их лицам можно было понять, что в бумагах, принесенных курьером, нет ничего хорошего.

Вошел Кутузов. Легкая хромота, тяжелый взгляд, и рука, чуть дрожащая, когда он брал пакет с сургучной печатью, сразу говорили о дорожном настроении. Разорвал конверт прямо на ходу, прочел пару строк и вдруг остановился, словно кто-то невидимый преградил ему дорогу.

– Уже у Вязьмы, – сказал он, и в комнате стало так тихо, что я слышал, как трещит свеча в канделябре. – Идут не останавливаясь.

Офицеры зашептались, бросая взгляды на огромную карту, висевшую на стене. Рядом с указкой в руке стоял штабной писарь, передвигая ею флажки разных цветов. Я поймал себя на том, что сжал в кулаке кругляшок с датой «1813», который держал в кармане. В голове сразу выстроилась цепочка: Вязьма… Можайск… и дальше – та самая точка, которую шепотом называли на лестницах: Бородино.

Кутузов медленно перевел взгляд на меня, предпочитая при штабистах называть на «вы»:

– Григорий Николаевич… займитесь прожекторами, голубчик. И другими своими придумками, потому как не можно нам допустить корсиканца к Москве.

Бросил взгляд на князя Мещерского.

– А вы, князюшка, поднимайте петербургское ополчение.

– Всенепременно, ваше высокопревосходительство.

– Будем думать, как теперь спасать не только град Петровский, а и Московию тоже. Всем за оружие, господа!

Эти слова прозвучали не как приказ, а как признание, что время вот-вот выйдет из-под контроля. Он прошелся по залу. Я видел, как застыли в ожидаемых позах генералы. Здесь не было ни Александра, ни Зубова, ни Аракчеева, опасаться было некого. Михаил Илларионович постоял пару секунд и подвел итог совещанию:

– Все военные дела петербуржские оставляю на вас, господа. Князь Мещерский пусть руководит с божьей помощью. И ежели Бонапартий направил свои сапоги по калужской дороге, то мне надобно быть там. Иду на соединение с князем Багратионом, а там, с дозволения государя, и с Барклаем повидаемся. Прощайте, да хранит вас бог, соколики.

* * *

Дорога на юг была без остановок. Курьеры сменяли друг друга, мы спали в седле или прямо на полу ямских изб, пока в соседней комнате Кутузов переговаривался с местными начальниками. Ополчение из Воронежа и Нижнего Новгорода должно было идти кратчайшими путями к Можайску, минуя фронтовые дороги, а пять моих прожекторов и артиллерийский обоз следовал под охраной конного полка, без задержек.

Встретились под Гжатском. Полдень был душный, но в воздухе висел сухой запах пороха, очевидно, вчера здесь уже стреляли. Барклай, подтянутый и молчаливый, держал повод коня, будто боялся, что тот сейчас понесет. Багратион, наоборот, горячий, глаза сверкают, руки вечно в движении.

– Господа, – сказал Кутузов, едва слезая с лошади, – отныне мы не три армии, а одна. И командует ею один полководец. Он же с божьей волей и начальник.

Барклай прищурился, будто хотел что-то возразить, но промолчал. Багратион усмехнулся, поправил перевязь на груди.

– По данным разведки, Бонапартий оставил калужскую дорогу с ее магазинными складами и позиция будет у Бородина, – продолжил Кутузов. – Мы займем ее до французов, а укрепим так, что черт ногу сломит. Ополчение встанет на флангах, регулярные полки в центре. И еще… – он повернулся ко мне: – Григорий Николаевич, эти… как их там… прожектора твои диковинные будут ли в готовности к ночи сражения?

– Будут, ваша светлость!

– Вот и ладненько у нас тут свершилось. Вот и чудно. Французов этих, что блох на барбоске, но мы их должны одолеть. Так я разумею, господа? – повернулся к офицером младшего звена.

– Всенепременно, ваша светлость! – гаркнули те вразнобой.

Ветер донес откуда-то далекий пушечный гул. Никто уже не называл это «маршем Наполеона». Все понимали, что теперь он идет прямо к нам.

* * *

Мы прибыли к Бородино еще до того, как французские авангарды показались на горизонте. Местность встретила нас пологими холмами, рощицами по краям поля и тихой рекой в низине. Я сразу отметил, что есть удобные рубежи для скрытой батарейной линии, и можно устроить фланговый перекрестный огонь. Подумать только, рассмеялся я горько в душе – из меня уже начинает вырастать настоящий военный стратег, черт возьми! А ведь когда-то был обыкновенным мастером-станочником одного из ведущих заводов страны – еще там, в своем времени. Парадокс, да и только. Я уже владею в теле Довлатова не только чертежами артиллерийских конструкций, а и ориентируюсь на местности как заядлый полководец девятнадцатого века. Во я даю, мать его в душу…

Меж тем Кутузов проехал вдоль будущей позиции, указывая саперам, где рыть рвы, а мне – где расположить новейшие орудия. Лафеты нового образца, что мы собрали еще весной, позволяли развернуть пушку на сорок пять градусов всего за несколько секунд. Офицеры, привыкшие к тяжелым, неповоротливым станинам, смотрели на это как на колдовской фокус.

Иван Ильич велел артиллеристам установить три орудия с ускоренным зарядным механизмом в центре, прикрыв их земляными валами и рогатками. Секрет был прост: заранее подготовленные картузные заряды и особая подача ядра с кормы лафета, давали оглушительный залп. Мы пробовали это еще в учебных стрельбах – темп выстрелов удваивался. На флангах ставили батареи помельче, но с новым приемом навесного огня, когда ядра летели по крутой дуге, падая на головы, а не катясь по земле, как обычно. Это требовало опыта, но и поражало противника, привыкшего к прямой стрельбе.

В одном месте, ближе к командному пункту, Голицын велел канонирам поставить два наших прожектора, просто так, на всякий случай, для ночных тревог. Никто из офицеров уже не удивлялся им. Все успели повидать их в деле и знали, что толк в них есть, но разговор шел об орудиях, которые могли бить и быстро, и также далеко.

К вечеру лагерь ожил, как пчелиный рой. Саперы и ополченцы тянули бревна, клали плетни, таскали корзины с землей. Кутузов держал в руках мою схему, водил по ней пальцем:

– Если это сработает, то у нас, мил-братец, будет не просто бой, а с божьей волей виктория.

Мне стало приятно.

Ночь опустилась быстро. Лагерь, усталый после дня работы, не затих. В воздухе стоял ровный гул голосов, стук молотков, редкий скрип колес. Странно, но мне поверили, что Наполеон ударит именно здесь, в разъездах этих лугов и полей. Сначала прислушался Иван Ильич, потом Резвой, потом сам Михаил Илларионович, убеди затем и остальных полководцев, что его адъютант Довлатов уже не раз предсказывал место удара противника. Спасал многим жизни. Откуда брал столь чудные пророчества? А бес его знает, отвечал хозяин. Говорит, что «сорока на хвосте принесла». И смеялся, давая понять штабу, что сам-то не особенно верит в такие знамения.

– Однако же факт налицо, господа, и сей факт надобно нам признать, – подводил итог моим так сказать «вещим снам».

Тем временем я обошел центральные позиции. Где-то за линией окопов саперы вбивали последние колья для заграждений, на дальних флангах проверяли подвоз боеприпасов. Над кострами вился дым, смешиваясь с запахом свежей земли. Артиллеристы укрывали пушки брезентом, чтоб роса не взяла металл, и спорили вполголоса о том, сколько залпов успеют дать за первую атаку. На лицах читалась усталость, но и азарт был, как у охотников перед облавой. Возле командного пункта Резвой стоял, заложив руки за спину, наблюдая, как мастеровые закрепляют прожектора на поворотных станинах. Заметил меня, улыбнулся краешком губ:

– Все же зря вы думаете, что это «на всякий случай». Я видел, что делалось с мюратовским авангардом в ту ночь у Барклая. Французы потом еще целый час не решались подойти.

– У нас будет не ночь, а день, Павел Андреевич, – сказал я. – Только пусть они попробуют сунуться.

Полковник хмыкнул в шутку, кивнул, и снова уставился в долину, где за полями темнел лес.

К утру Михаил Илларионович намеревался объехать все участки линии. Я знал, что он захочет проверить не только пушки и рвы, но и то, как стоят ополченцы, как держатся командиры рот, кто спит на посту, а кто бодрствует. Для него война была не только маневром на карте, но и проверкой человеческой стойкости, еще с первых боев под Очаковым, где я имел честь видеть его в первый раз. Нет, не я, разумеется, сам, а тот, кто сейчас находился в теле Довлатова. Попаданец, едрит его в душу…

В донесениях, что пришли ночью, говорилось, что французские колонны двигаются без задержек. Еще день-два, и передовые части окажутся у Можайска. Мы были здесь первыми, и это давало нам преимущество.

Я вернулся к палатке, где на столе лежала схема, заляпанная пятнами воска. Рядом виднелся короткий список доработок для батарей в виде зарядников, новых лафетов, систем навесного огня. Все это выглядело сухими чертежами, но в бою должно было стать тем, что сломает привычный порядок сражения, как я надеялся. Не зря ведь колесо истории уже изменило свой ход. Не зря ведь Кутузов уже фельдмаршал, в то время, как Бородино еще не случилось.

Я задул свечу, но долго еще слышал в ночи ровный звон лопат и тихие команды. Где-то вдалеке, за линией леса, ухнул филин. Скоро мы впервые встретим Наполеона на земле, выбранной нами, а не им.

ВШУ-УУХ… – просвистело что-то над ухом.

Глава 5

У меня произошел очередной «сбой программы». Провал памяти. Перезагрузка. Такое уже бывало, когда сознание теряло контроль над телом Довлатова. Даты смещались по календарю моего времени, и организм адъютанта иногда выдавал порцию адреналина, сбивая и дыхание и состояние памяти. Ничего вроде бы страшного, но окажись я в этот момент на поле боя под свист ядер, и мой «ступор» мог быть последним: БАЦ! – и снесло бы полголовы, пока мозги приходили в себя.

А пока мы готовились встретить француза уже на Бородинском поле, в кулуарах Министерства происходило следующее…

В большом кабинете графа Салтыкова, выходившем окнами на Неву, собрались члены комитета. Сегодня здесь решалась судьба русской армии, судьба России. Июльский вечер был теплым и тихим, но окна в кабинете оставались закрытыми, потому как хозяин, семидесятишестилетний граф Салтыков, боялся простуды. Сидел с кислой миной на худом, лисьем лице. Ни люстр, ни свечей не зажигали, хозяин был скуп в этом плане. За столом сидел мрачный, надменный Аракчеев, справа по руку сухощавый, спокойный Лопухин, и слева добродушный красавец Кочубей, как всегда с улыбкой на лице. Остальные министры располагались полукругом за соседним столом.

Комитет выслушал рапорты командующих армиями с разными письмами к государю и Аракчееву: Багратиона, Барклая, Ермолова и других. Письма из армии говорили все о том же: о необходимости единого командования. Их читал монотонным, дьячковским голосом Аракчеев. После этого обсудили, каким требованиям должен отвечать избранник, и решили, что он обязан иметь «известные опыты в военном искусстве, отличные таланты, доверие общее и старшинство».

– Ну что ж, господа, а теперь прошу называть кандидатов, – сказал председатель комитета Салтыков.

Аракчеев тяжело думал, насупив брови. Не любил он такие заседания. Лопухин, сложив пополам лист бумаги, обмахивался им, как веером, и думал только о том, что не худо бы открыть окно. Кочубей загадочно улыбался, легонько постукивая пальцами по столу.

– Ну кого же? Петра Ивановича Багратиона? – спросил Салтыков.

– Да, да, Багратиона! – встрепенулся Аракчеев.

– А не лучше ли Беннигсена? – осторожно предложил кто-то за соседним столом.

– Он же не русский.

– Ах да! Я и забыл!

– Гудовича, – предложил Лопухин.

– Да ведь Гудович мне ровесник. Он стар, – ответил Салтыков. – А как все-таки насчет Багратиона?

– Багратион слишком горяч! – возразили за соседним столом.

– А кого же вы предлагаете?

– Тормасова.

– Молод еще. И опытом и доверием, – отрезал Аракчеев.

Все затихли, думали.

– А если Палена? – прервал молчание Лопухин.

– Так ведь, что он, что Барклай, оба – лифляндцы. Эх, Каменский зря умер! – вздохнул Салтыков.

– Михайлу Ларионовича Кутузова, – раздался неуверенный голос.

– Кутузова? – чуть ли не с ужасом переспросил удивленный Аракчеев. Он хорошо помнил, что император не жалует Кутузова.

– Да, Кутузова!

– О Михайле Ларионовиче мы все позабыли, – улыбнулся Кочубей. – Что ж, Кутузов, это хорошо! Он человек достойный!

– Да, да, вполне достойный! – поддержал Лопухин.

– Его императорское величество не будет доволен, – буркнул Аракчеев, кашляя в кулак.

– Погодите, Алексей Андреевич, однако же государь утвердил Михайлу Ларионовича начальником ополчения! – вспомнил Лопухин.

– То ополчение, а то вся армия! – развел руками Аракчеев.

– Недавно пожаловал титул князя.

– И назначил членом государственного совета, – прибавил Салтыков. – К тому же, фельдмаршал с государевой волей.

– Кутузову много лет, он старый, – уже не так твердо, но все еще пытался возражать Аракчеев.

– Нет, ему годов еще не много. Погодите-ка… – задумался Салтыков.

– Михайло Ларионович родился в сорок пятом, следовательно, ему шестьдесят шесть, – подсказал Кочубей.

– Да, человек в самом соку, – подтвердил Салтыков. – Шестьдесят шесть для главнокомандующего, это пустяки! – Сорокачетырехлетний Кочубей улыбнулся. – Вот кто будет наверняка недоволен нашим выбором, так это Наполеон. Он не может простить Кутузову его победы над турками у Рущука.

– Ну, значит, так и решили, господа? Избираем главнокомандующим всеми нашими армиями фельдмаршала Михайлу Ларионовича Кутузова? – спросил Салтыков, обводя всех глазами.

– Избираем! Избираем! – поддержали все.

– Кутузова знают в народе! Солдаты за него горой, называя батюшкой. Обе столицы выбрали его командующим ополчением, – прибавил Лопухин, глядя на Аракчеева.

– А вы как, Алексей Андреевич? – обратился Салтыков к Аракчееву.

– Ну что ж, выберем Кутузова, – нехотя уступил Аракчеев. Стиснул кулаки, упер глаза в стол. Не мог не вспомнить, при каких обстоятельствах у них были встречи. Ну, недолюбливал он фельдмаршала, чего уж тут не понять.

– А вы знаете, что он самолично уехал к Москве без дозволения государя?

– Знаем, прощались. Взял на себя дух отправиться наперерез Бонапартию, пока мы тут заседаем.

– И где он сейчас тоже знаете?

– Курьер доложил, что выставляет редуты на огромаднейшем поле, – показал на карте писарь указкой. – Вот тута.

– Бородинское поле?

– Так точно, ваша светлость.

Аракчеев подумал, махнул рукой.

– Вот же старик неуемный. Без дозволения, да еще и армию принял. Ладно. Посмотрим, что он нам принесет.

Все облегченно вздохнули. Русские вооруженные силы наконец-то получили единого командующего.

* * *

Я очнулся. Вот, едрит его в пень, как все конфузно-то вышло. Перезагрузка и провал памяти вроде прошли для всех незаметно. Как стоял у телеги, так и остался стоять. Может, минута какая, может, пара минут. Хорошо, что Голицын был далеко, а у костра сидели солдаты, давно привыкшие к моим рейдам. Покачнулся, произвел инвентаризацию собственных ощущений, причем, неприятных, надо сказать. Вроде ничего не изменилось. Колесо истории продолжало вращаться в новом витке эволюции. Пошел-ка я посплю, решил сам себе.

Уснул. А когда проснулся, с утра над полем стлался тягучий туман, пряча за белой пеленой дальние перелески и деревни. К утру прибавилось новых палаток: казаки Платова уже ставили коней на привязь, артиллеристы вытаскивали тяжелые лафеты, саперы вбивали колья в свежевырытую землю.

Михаил Илларионович, укрытый халатом, стоял у карты, расстеленной прямо на лафете орудия. Единственный глаз внимательно двигался от линии к линии. Голицын стоял с указкой. Иван Ильич, умывшись, уже ускакал к редутам, а полковник Резвой писал донесение в Петербург. Прохор кипятил воду в тазу, бурча что-то под нос насчет Наполеона:

– Жентельмен с него, аки с меня курица…

Вдруг, прорезав утреннюю гулкость, показался курьер. Осадил лошадь в пене, лицо в пятнах грязи. Подскочил к фельдмаршалу, спешился и, еще не отдышавшись, передал пакет.

– Из Петербурга… – пробормотал за моей спиной Голицын.

Кутузов разорвал сургуч, пробежал строчки, и едва заметно улыбнулся.

– Ну что ж, господа, – сказал он негромко, но так, что услышали все. – Теперь все по праву. Император утвердил, а Аракчеев поставил подпись. Отныне командую армией я.

Офицеры возликовали. Раздалась буря аплодисментов. По редутам мгновенно пронеслась новость из уст в уста:

– Батюшка хфельмаршал-то теперича наш того, как его…

– Главнокомандующий, дурында! Слово-то хоть выговаривай…

Словно кто-то выдернул из нас усталость: разговоры оживились, молоты били по кольям быстрее, лопаты вонзались глубже. Даже капитан Кайсаров, вечно строгий, отпустил пару шуток в адрес саперов. Но были и те, кто молча переглядывался, пряча зависть со скрытой злобой. В их взгляде читалась осторожность. Не все в верхах желали Кутузову победы, а он, казалось, не замечая, возгласил перед строем:

– Господа офицеры и братцы-соколики! Пора делать из этого поля крепость.

Пехота с удвоенной силой бросилась рыть редуты, артиллеристы по моим указаниям стали выдвигать орудия к ключевым высотам, а я принялся за схему обороны с учетом будущего применения прожекторов.

Вечером того же дня, когда прибыл Давыдов, мы с ним и Голицыным отправились к батарее Раевского, чтобы осмотреть грунт. Давыдов, разглядывая холм, задумчиво сказал:

– Если их кавалерия пройдет с левого фланга, все это нам выйдет боком.

– Не пройдет, – ответил я, глядя на карту. – Но на всякий случай, там будет сюрприз.

В мыслях я знал из истории своего века, что времени до первого столкновения остается мало, тем более календарь сместил даты событий вперед. И хотя Михаил Илларионович говорил, что сражение состоится через несколько дней, мне казалось, что Наполеон уже дышит в спину.

К вечеру в лагере запахло свежевырытой землей. Тысячи солдатских и крестьянских рук вырывали редуты, прокладывали ходы сообщения, обшивали брустверы дерном. На возвышениях, словно коршуны, вились артиллеристы, проверяя прицелы и углы обстрела. Я отдал распоряжение о скрытой установке двух опытных, проверенных уже, прожекторов. Пока они представляли собой грубые ящики на треногах с отражателями из полированного латуни, но в нужный момент они ослепят не хуже того моего первого прототипа, что заставил бежать в панике мюратовский авангард. Еще три мощных отражателя я разместил по флангам, чтобы иметь перекрестный луч, когда потемнеет и французы решатся на первую вылазку. Голицын, взяв список орудий, ходил по батареям, проверяя фитили, порох, уговаривая командиров, чтобы не экономили на мешках с песком. Давыдов же, неутомимый, уже планировал ночной выезд с казаками, надеясь разведать левый фланг, где, по донесениям, французская конница пробует переправу.

В разгар работы прибыл гонец от Барклая с правого фланга. Письмо было сухое, официальное, но между строк читалось раздражение: мол, не торопитесь, займитесь укреплениями, мы сами знаем, когда вступать в бой. Кутузов, прочитав, хмыкнул:

– Они думают, соколики, я буду сидеть и ждать. А я буду готов к утру с божьей волей, если француз завтра решит ударить.

Тем временем в лагерь проникли иные вести, будто в Петербурге Аракчеев и Зубов толкуют, что старик Кутузов не удержит Москву и проиграет сражение. Я знал, что эти слова долетят и до французов. А это значило, что нам надо сделать так, чтобы первый же день битвы стал для Наполеона холодным душем. Чтобы он почувствовал мощь Кутузова, а не прежнюю слабость Барклая. В рядах солдат и так роптали тайком от офицеров:

– Наш Кутуз-батюшка не таков, как этот Барклай, холера ему в глотку. Михайло Ларивоныч даст отпором, а Барклай упрячется за спину.

– Истину глаголешь, сын мой, – крестил знамением полковой дьячок, весь пропитый вином.

– А пошто говорят, будто бы хранцуз бежит от колдовского луча, отче?

– Сей луч, выдуманный нашим инженером, есть небесный огонь, сошедший от архангела Гавриила. Вот хранцуз и бежит без оглядки.

– Выходит, отче, и не небесный он, ентот огонь, раз его адъютант нашего хфельмаршала напридумал?

– Глуп ты есче, сын мой. Пойду-ка вина отведаю, интереса у меня нет с тобой о небесах глаголить…

Поп ушел, а солдатик юный вслед прошептал:

– Знатчит-ца, Барклай не заодно ли с хранцузом?

Такие обрывки бесед я слышал, когда проходил вдоль позиций. В темноте мерцали костры, слышалось ровное дыхание спящих солдат, в воздухе висело напряжение накануне предстоящих боев. Иные солдаты не спали, чистили амуницию, курили, варили кулеш. Я проверил свои установки, заметив, как медь отражателей блестит при свете луны.

Давыдов, вернувшись под утро, сообщил:

– На левом фланге все верно. Они там трогают почву, ищут, где пройти. Я велел казакам подбросить им ложный след.

Кутузов выслушал, сполоснул лицо, вытерся полотенцем, что успел сунуть Прохор. Подошел к карте, склонился. Проведя пальцем по линиям, решил:

– Пусть идут туда, где мы их встретим, Денис Васильевич. Помилуй бог, наш корсиканец идет прямехонько к нам в лоб.

Чуть позднее в штабе собрался узкий круг – я, Голицын, Давыдов, несколько старших офицеров артиллерии и инженерных войск. Иван Ильич намечал на карте расположения войск. Полковник Резвой с капитаном Кайсаровым объезжали войска, следили за приготовлениями, подгоняли походные кухни. Платов с казаками носился по рейдам. Карта лежала на широком столе, прикрытая камнем, чтобы не сдуло сквозняком.

– Вот, – Иван Ильич указал на холм, где Раевский уже начал укрепление, – здесь будет центр.

– Левый фланг, – добавил Кутузов, – ваши казаки, голубчик Давыдов, прикроют подступы к переправе. Поручик Довлатов, ваши орудия и… – он задержал взгляд, – ваши особые устройства, на случай ночного боя, поставить здесь. Пусть их не видит ни француз, ни любопытный сосед. И что там наш соколик Дохтуров?

– Примеряется к позициям, ваша светлость, – отчеканил по-военному Голицын.

– Славный командир. Я ему, мил-человеку, говорю намедни: «Укрепляй свой корпус новыми орудиями Довлатова». Согласился, шельмец. Сразу учуял, чем дело для Бонапартия пахнет.

В самый разгар обсуждения в палатку заглянул молодой солдат, держащий в руках небольшой тубус с сургучной печатью. Отыскав меня взглядом, сунул, прошептав:

– Для вас, господин поручик… из Петербурга.

Печать была узнаваемой. Давно от Люции не было весточки. Внутри лежал аккуратно сложенный лист с чертежом и короткой фразой:

«Передайте им это, как правду. Остальное по условному знаку».

Я понял: французам пойдет как подделка, а значит, наша игра с Люцией в двойную разведку продолжается.

Когда вышли из штаба, туман начал рассеиваться, открывая широкое, еще тихое поле. Из Петербурга, вместе с обозом припасов, прибыло несколько офицеров, кто служил при Барклае. Лица холодные, приветствия сдержанные. В их глазах читался немой вопрос: удержит ли Кутузов поле? Один, длиннолицый, с бледными усами, бросил вполголоса соседу:

– Стар он для того, что ему поручили.

Я сделал вид, что не слышал, но запомнил.

К разгару утра редуты у батареи Раевского поднялись почти в человеческий рост. Артиллеристы, привалившись к лафетам, коротко переговаривались, перетаскивая ядра. Голицын, обрызганный глиной до сапог, сверял списки пороха, покрикивая на канониров:

– Не жалеть мешков! Хотите, чтоб француз вас в лоб расшиб?

Мои люди уже работали над установкой прожекторов. Внешне они выглядели как две повозки, крытые брезентом. Внутри скрылись грубые каркасы с отражателями из полированной меди, с узким прорезом, через который пойдет луч. Механизм приводился в действие рукояткой и шестернями; испытания в первых боях с Мюратом показали, что вспышка света на несколько мгновений слепит врага, а ночью и вовсе сбивает с толку.

Давыдов с казаками к полудню вернулся с переправы на левом фланге. Грязь на его сапогах высохла, глаза блестели с дороги:

– Наши там нашли французскую разведку. Пощекотали им нервы, дали понять, что фланг пуст, – он ухмыльнулся, – пусть поверят.

А я встретил молодого, но уже с выправкой, связного. Он должен был доставить Люции чертеж французам. Лист я сложил так, чтобы он выглядел как ветхий, потрепанный дорогой документ.