Текст книги "Адъютант Кутузова. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Анджей Б.

Соавторы: Виктор Жуков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

На рассвете выехали к выбранной нами узкой излучине реки неподалеку от старого тракта, который вел на Калугу. Земля была изрезана оврагами и невысокими холмами, а по обе стороны дороги тянулся молодой дубняк. Место само просилось стать ловушкой, так как с высот можно было бить и картечью, и ядрами, а овраги скрывали подходы для засадных отрядов. Пока солдаты рубили просеки для орудий, я с десятком мастеровых возился с прожекторами. Отполированные линзы укладывали в деревянные рамы, обитые медными полосами. Отражатели я подгонял лично, иногда ругаясь сквозь зубы, когда очередная гайка заедала в резьбе.

– Вашбродие, а это правда глаза жжет? – спросил один из канониров, осторожно заглядывая в латунное горло прожектора.

– Не жжет, – усмехнулся я. – Но после этого в темноте дорогу до своего лагеря француз не найдет.

– Поди-то как… – чесал затылок второй канонир. – Благослови господи такой колдовской светоч…

Закрутили динамо-машину уже в сумерках. В долине зажглись три луча, как молнии Николы Теслы, которые я видел в своем времени по телевизору. Солдаты, попавшие в их свет, инстинктивно прикрывали лица, оступались, падали. Платов, подъехавший к нам, с радостью в голосе оценил увиденное зрелище:

– Ну, Гриша, ну чародей, холера меня забери. Вот это им по душе не придется. В степи к такой штуке француз не привык.

Я уже видел, как все сложится. Вражеские части под покровом ночи пойдут в обход, думая проскользнуть мимо наших застав, а этот момент поле оживет, раздастся глухой треск, и из темноты ударит свет, выхватывая их лица, лошадиные морды, блеск штыков. Следом, не давая опомниться, загремит артиллерия в виде моих минометов. Но оставалась одна забота, поскольку прожекторы были прожорливы до топлива. Генератор, собранный на колесном лафете, требовал постоянного вращения маховика, а уголь в топке сгорал быстрее, чем мастеровой успевал подбрасывать лопату. Пришлось поставить рядом по два солдата на смену, чтобы маховик не останавливался ни на миг.

Вечером, когда над рекой лег густой туман, Голицын тихо сказал:

– Если завтра они пойдут, то ночь будет наша.

– А если нет?

– Тогда они начнут голодать. А голод в походе, это для них уже почти смерть.

Я кивнул. Все было готово и для боя, и для ожидания.

Ночь выдалась безлунная, лишь в низине над рекой стелился туман, тихо шевелимый ветром, будто кто-то невидимый осторожно разгонял пар над болотом. Мы ждали. Даже лошади не переступали копытами, чуя близкое соседство врага. Сначала до слуха донесся едва уловимый тяжелый неровный шаг, глухое позвякивание железа. Потом в темноте мелькнул слабый отблеск штыков. Они шли осторожно, врассыпную, очевидно надеясь проскочить к тракту. Иван Ильич сделал знак. Маховик генератора ожил, заскрежетал, и в тот же миг первый луч прожектора прорезал туман. Это было уже четвертое наше применение «колдовского луча», как его окрестили солдаты. На мгновение все вокруг стало нереальным. Из мглы вырвались бледные растерянные лица, морды коней с налитыми кровью глазами, сверкающие багеты. Люди, застигнутые светом, поднимали руки к лицу, жмурились, отворачивались, а в эту секунду с высот глухо грянуло первым раскатом:

БА-ААМ! – снаряд ударил в самую середину колонны, туман дрогнул от взрыва, и следом зажглись еще два прожектора. Теперь вся низина кипела светом и дымом, а французы, немцы, поляки, ослепшие, бросались кто куда, натыкаясь друг на друга.

– Заряжай картечь! – крикнул я, перекрывая гул.

Орудия ответили грохотом, и каждый залп оборвал чей-то крик. В какой-то момент вражеский офицер, закрывая глаза рукой, все же попытался повести батальон вперед, но из бокового оврага рванули казаки Платова. Конские шеренги вылетели прямо в лучи, блестя клинками, превращая бой в настоящую рубку. Запах пороха, гари и раскаленного металла стоял такой, что казалось, будто дышишь в расплавленном пекле. Генератор гудел, маховик свистел от скорости, а канониры поливали водой горячее железо. Французы метались все слабее: мой план и план Кутузова сработал, теперь они не пройдут на юг этой ночью.

Туман держался до рассвета, не желая покидать поле, на котором еще пахло гарью и порохом. Когда первые бледные лучи солнца коснулись вершин примыкающего леса, внизу показалась картина, от которой даже бывалые солдаты стали креститься.

– Животинка-то погляди, Петруха, аки корчится бедолажная…

Кони, лежали в неестественных позах с переломанными хребтами. Пушки, брошены в колеях. Французские мундиры, почерневшие от копоти и крови, валялись в грязи. Казаки уже прочесывали низину, вытаскивая из тумана пленных. Один из них, усатый, как сам Платов, вел за узду вороного коня, седло которого блестело латунью. На луке седла, среди запачканных карт, я заметил аккуратный футляр с какими-то чертежами.

Платов, подъехав, спешился:

– Ну что, Гриша, свет твой добрый нынче был. Французы будто в яму глядели.

Я ответил усталой улыбкой, а сам смотрел на чертежи. Линии, цифры… все было непривычно точным, словно начертано по новейшей школе инженерии. На одном листе схема, в которой я узнал свой прототип миномета, только с иным углом обстрела.

Выходит, разведка французов не дремлет? Но как? Каким образом их инженеры успели скопировать, да еще и добавить новый угломер, если я эту схему чертил всего месяц назад? После нее в краткий срок мастера в Туле изготовили первые образцы, которые сейчас и стреляли, но как всего в течение месяца эти схемы попали к врагу?

Михаил Илларионович появился позже, к полудню. Осмотрел позиции, слушал доклады, кивал скупо. Заметив у меня в руках чужой чертеж, прищурился:

– Откуда?

– У офицера, что командовал ночным отрядом, – ответил я. – Похоже, они знали, чего ждать. Но не знали, как именно это работает. Мы ведь посылали им через Люцию совсем другие чертежи разработок. А как попали к ним именно эти, ума не приложу.

Кутузов помолчал, затем тихо сказал:

– Значит, кто-то им подсказывает. И этот кто-то близко к нам, голубчик.

* * *

К вечеру, когда лагерь уже ожил обычным гулом котелков, смехом у костров, перестуком молотков в кузнице, Голицын отозвал меня в сторону. Отошли к старой иве на берегу, где шум реки заглушал слова.

– Григорий Николаевич, среди бумаг французского офицера нашлись точные сведения о наших артиллерийских расстановках за последние две недели. Не черновики, не догадки, а точность до шага.

– То есть кто-то… – нахмурился я.

– Кто-то видел их своими глазами, – перебил он, – и передал врагу.

– Откуда узнал сведения, князь?

– Как и тебе, сорока на хвосте донесла, – отшутился он дружески.

Постояли молча, слушая журчание воды у ног.

– Людей у нас много, – продолжил он, – и в штабе, и в обозе, и в окружении. Я не стану рубить шашкой по веткам, пока не увижу корня. Но и тебе надобно быть начеку.

На том и решили. Вечером поделились с Иваном Ильичем, а тот в свою очередь на словах передал Платову, когда встретил его у костра. Полковник Резвой и Кайсаров тоже теперь были в курсе. Хозяину решили пока не докладывать, у фельдмаршала и так забот хватало по горло.

Первые проверки пришлось вести тихо, чтобы не вызывать подозрений. Я не выспрашивал в лоб, а прислушивался, ловил оброненные слова, вглядывался в лица, когда речь заходила о планах. Иногда достаточно было отметить, кто отводит взгляд, а кто, наоборот, слишком рьяно интересуется, куда мы двинемся завтра. Проверяли негласно в основном денщиков, адъютантов, ординарцев и вестовых, то есть тех, кто когда-либо мог мельком видеть мои чертежи. В казачьем стане Платова все выглядело вроде бы безупречно. Но и там я заметил одного молодого есаула, который, получив приказ, бежал передавать его так быстро, будто сам горел от нетерпения. Слишком быстро для вестового, привыкшего к степной неторопливости. Взял его на заметку, вспомнив, что видел когда-то, как он беседовал с нашим Прохором. Нет, денщик Михаила Илларионовича, конечно, во всех смыслах был вне подозрений, однако же… чем черт не шутит, проверять надо всех.

А вот в штабе офицеров дела шли иначе. Адъютанты, привыкшие к светским приемам, умели улыбаться и врать без запинки. Один из них, тонкий, с усиками, говорил с акцентом, хотя клялся, что из-под Ярославля. Я запомнил и его, и его манеру все время держать руку в кармане, словно там у него спрятана записка.

Тем временем мой хозяин готовил новый ход на погибель французам. Он велел нашим авангардам показать, будто мы собираем обозы в сторону юга. На деле же дороги туда мы перекрыли, а Платов с Давыдовым готовили свежие засады в лесах к западу. Замысел был прост и опасен: заставить неприятеля поверить, что добыча близка, и ударить, когда он потянется к ней.

– Они жадны до хлеба, господа, – поделился в штабе Кутузов, глядя на карту. – А жадность как лучший капкан для запечного таракана. Сунул в рыло кусочек, и бей его горемычного лаптем.

Я понимал, что эта операция будет шансом и для меня. В суматохе движения войск легче увидеть тех, кто бегает с ненужными поручениями или странно часто отлучается от своих господ офицеров. Если кто-то снова передаст французам лишнюю подробность, вот тогда мы и поймаем его с поличным.

Дорога на Калугу, где остались продуктовые магазины Даву, была вязкой, размытой дождями. Колеса телег тонули в глине, лошади шли туго, вырываясь из трясины. Вдоль тракта тянулись обозы, слышался скрип осей, позвякивание упряжи, редкие команды казаков. Все выглядело как обычный военный марш, но я уже привык искать в привычном раскладе что-то не родное, чужое. Так я и заметил его. Тот самый тонкий адъютант с усиками из Ярославля отстал от колонны, будто проверяя крепление груза. Я следил издали, прикрываясь лошадьми Платова. Он достал из кармана что-то завернутое в серую холстину, присел на корточки, и как бы случайно бросил сверток в придорожную канаву, аккуратно прикрыв его веткой. Когда он скрылся за обозом, я подошел. Внутри свертка оказался небольшой кожаный кисет, а в нем рулон бумаги, написанный по-французски. Тут же был завернут луидор одной монетой. Золото блеснуло в тусклом свете так нагло, что у меня неприятно сжалось в груди. Хотел спрятать находку в седельную сумку, когда рядом бесшумно появился Платов.

– Что там, Гриша?

– Похоже, ключ к нашей загадке, Матвей Иванович. Вот только не пойму, кому и сколько раз этот есаул уже передавал мои схемы? Каким образом, это мы с вами увидели. А вот, кому и сколько раз?

Платов кивнул и, взглянув в сторону колонны, добавил:

– Если этот кто-то почует, что его выслеживают, он уйдет вглубь леса. А там его не достанешь.

Мы отъехали в сторону, будто проверяя упряжь. Сырой ветер с поля принес запах прелых листьев и далекого дыма костров. Обозники валили старые деревья, готовили кухню. Платов, не торопясь, переложил кисет в свою седельную сумку, и я видел, что пальцы его чуть побелели от сжатия.

– Спешить пока не будем, – сказал он, приглушая голос. – Пусть ведет нас сам, без понукания.

Я обернулся глянуть, когда фигура есаула уже снова появилась в колонне, вежливо кивая кому-то из артиллеристов. Никакой спешки, никакой тени на лице, вообще ничего такого, что могло бы вызвать подозрение.

Тракт впереди расходился на две дороги в сторону Калуги, к речному броду, за которым начинался старый лес. Местные крестьяне поговаривали, что в таких местах люди исчезают без следа. Платов тоже это понимал, и, слегка натянув поводья, негромко добавил:

– Вечером устроим засаду. А устроим так, чтобы сам черт не догадался, что мы рядом.

Внутри у меня уже клокотало, теперь это было не просто подозрение, а уверенность, что именно французские руки тянулись к моим чертежам. И тянулись не вчера, не сегодня, а, возможно, с самого начала моей игры с Люцией в ложные схемы.

Я прикинул в уме, сколько людей нам понадобится, чтобы перекрыть брод и тракт, и так, чтобы сам ветер не донес шороха. Платов, не глядя, будто прочел мои мысли.

– Двух десятков хватит. Остальные пусть идут своим чередом, – сказал он, потянулся в седле, делая вид, будто заботится о спине. – Главное, чтоб он не почувствовал, что за ним тянется хвост.

Я кивнул, но в душе скребли сомнения. Если у этого усатого есть свой «смотрящий» в обозе, вся наша игра рассыплется. Слишком уж много в последнее время появилось тихих людей, снующих туда и сюда, совсем как в то время, когда по мою душу шли люди Аракчеева.

Тракт впереди потонул в сизой дымке. Конские крупы мелькали, словно в тумане. Где-то сбоку булькнула вода, квакнула лягушка, в канаву съехала телега. Суматоха дала нам пару минут форы и мы разошлись: он вперед, к броду, а я вдоль обоза, высматривая каждый поворот головы в мою сторону. Платов тихо, как старый охотник, проверял, кто где стоит, и только глазами приказывал своим казакам не шевелиться.

Сначала мы услышали его неспешные шаги, вроде как он просто вышел справить нужду. Потом скрипнула ветка, и в проеме между стволами мелькнула фигура. Он шел, держа руки в карманах, и мне стало понятно, что в одном из них лежит что-то завернутое в ту самую серую холстину. Подняв руку, дал знак казакам. Двое в один миг поднялись из тени, скрутили, сунули кляп, связав так, что тот едва мог переставлять ноги. Платов не стал устраивать допрос на месте, коротко бросив конвоирам:

– Отправить в тыл, под замок. Живого довезите, черти, а то еще зубы выбьете по дороге. Я потом сам с ним разберусь.

Обернувшись ко мне, подмигнул:

– Вот тебе и ключ к нашей загадке, Гриша. Вытрясу из него все, даже имя умершей прабабушки.

Еще не успели отъехать от брода, как на тракте появился гонец, весь мокрый, в грязи по колено, но с глазами, горящими, будто он вез победу. Подскочил к Платову, едва не заехав коню в круп:

– Матвей Иванович! Французы отходят! Вчерашним вечером начали, спешно! На Можайск тянутся, обозы бросают!

Платов весело свистнул от удивления, а я поймал себя на том, что сердце ударило быстрее. Значит, все-таки давим. Значит, они уже чувствуют на загривке наш холодный дых. Выходит, измененная в хронологии битва Бородина все же сломала ход эволюции. Бегство Бонапарта уже началось.

– Сколько у нас сил под рукой? – спросил я.

– Столько, чтоб наступить на пятки и успеть схватить за шиворот, – хмыкнул Платов. – Передай Ермолову, что мои казаки завтра начнут на рассвете. Пусть артиллерия Милорадовича будет готова, ведь дороги сырые, потому в лоб не полезем, но по флангам прижмем. Да прижмем так, что Мюрат с Понятовским поседеют в усах.

– А что с есаулом-то, Матвей Иванович?

– Я же сказал, допрошу так, что вспомнит свою прабабушку. Тут, братец, надобно выйти нам на более крупную рыбу. Но чует мой нос, слава богу, не аракчеевский он и не зубовский. Все нити ведут к штабу французов. Луидор видел? Откуда он мог появиться? Только с той стороны. Заплатили паршивцу, вот и стал подглядывать за твоими схемами. Ты через Люцию передавал подложные чертежи, а этот копировал настоящие.

– Так, все-таки французы? Не Зубов, не Аракчеев?

– Уверен, холера их забери. Как только отгоним Нея с Даву подальше, тогда и займусь этим есаулом. А пока не забудь передать Милорадовичу…

– Я помню, Матвей Иванович.

– Хорошо. Бывай здоров, я к Давыдову.

И ускакал к своим батальонам. Есаула отправили под конвоем в тыл. Что стало с ним, я так потом и не узнал: навалились лавиной другие события, заставившие позабыть этот, в общем-то, неприятный момент. Но с того вечера слежка за мной прекратилась. Впрочем, пока только на время…

Вечером, сидя у костра, я смотрел, как вдалеке над темной линией леса тянется сизый дым. Там, в темноте, французские солдаты жались к кострам, бросив половину припасов и половину уверенности в победе. Война уже пошла не по плану. Теперь каждый их шаг назад будет стоить им дороже, чем им когда-то стоил шаг вперед. Они не дошли до Москвы. Столица не пылала в огне. А это означало, что-то, чего я так добивался своими разработками, стало действовать. «Эффект бабочки» продолжал свое существование в новом альтернативном витке эволюции.

Вдалеке грохнуло взрывом.

Глава 12

Штаб переехал в неказистую деревушку. Вечер выдалась тихий, почти спокойный. С фронта не доносилось ни грома орудий, ни суеты атакующих цепей. Казалось, и мы, и французы взяли передышку, чтобы перевести дух. По всем частям послали вестовых от Кутузова, объявить срочный сбор командиров в Филях. Слово «Фили» в устах курьеров звучало как пароль.

Первым к главнокомандующему явился аккуратный по времени Барклай де Толли. На нем была теплая шинель, приехал не верхом на коне, а в коляске, потому что лихорадка, схватившая его сразу после Бородина, еще не отпускала. Почти одновременно с ним прикатили Дохтуров и Остерман-Толстой. Маленькая изба, в которой собрались главные военные умы России, казалась тесной даже для одного Кутузова, а уж когда туда втиснулись Беннигсен, Милорадович, Ермолов и прочие, воздух стал густым от дыхания. Кутузов сидел у стола, усталый, но собранный, и медленно поглаживал рукой карту, словно проверяя на ощупь рельеф страны. Левый глаз, прикрытый веком, казался спящим, но правый смотрел на нас цепко, с тем прищуром, от которого подчиненные понимали, что старик еще может видеть каждого, будто насквозь.

– Господа, – начал он, – враг пятится, но не бежит. Даву, Нея, Мюрата мы за один удар не уничтожим. Но ежели сумеем обойти их с фланга и перерезать дорогу на Смоленск, то у нас будет шанс закончить кампанию до зимы.

Я уловил, как Барклай чуть заметно дернул плечом, а Беннигсен уже расправил губы для возражения. В воздухе сгущалась старая вражда и свежая ревность за славу.

– Есть еще одно обстоятельство, – продолжил Кутузов, бросив взгляд в мою сторону. – Наши артиллеристы имеют такие возможности, что Бонапартию и не снились, право слово. Я намерен использовать их там, где француз меньше всего их ожидает.

Беннигсен с недоумением покосился на меня, а Милорадович, напротив, ухмыльнулся так, что стало ясно: он уже в курсе.

– Вопрос в том, – фельдмаршал обвел всех взглядом, – кто поведет этот удар и кто прикроет тыл?

В это время во двор прискакал Коновницын. Спешился у избы.

– Как же это наш Петя расстался со своим колпаком? – шутили офицеры, глядя на парадно одетого Коновницына. Простецкий Коновницын при всяком удобном случае любил ходить без мундира и обязательно в колпаке.

С дрожек слез, улыбаясь офицерам, толстый, добродушный Багговут. На прекрасном вороном жеребце лихо примчался Уваров. Двор наполнялся экипажами, верховыми лошадьми и вестовыми.

– А Раевский не приезжал? – спросил Кутузов, бросая взгляд на входящих.

– Не видно, ваша светлость.

– Раевский на передовой.

– Платов и Давыдов тоже.

– И Резвой по пяткам бьет Понятовского.

Главнокомандующий, явно нервничая, стал ходить из угла в угол. Во дворе шептались вестовые с посыльными:

– Недоволен старик!

– Будешь недоволен!

– Семеро одного не ждут…

– А тут не семеро, а все десятеро ждут.

– Да нас вон еще сколько!

– Ну и Беннигсен, я вам доложу, господа. Та еще скотина!

– Ты разве не знал? Сунул рыло в помойку, как та свинья у хозяйки.

– Надобно признать, господа, не приобвык он еще при нашем-то командующем. Все сам норовить приказы давать.

Из дома выбежал Голицын.

– Сашенька, куда? – закричали ему товарищи, когда Голицын выводил со двора своего коня.

– За князем.

– За Багратионом, что ли?

– За ним, родимым, а то как же совет без князя?

– Ну, гони-гони, благослови его бог!

В избе, всегда чем-то недовольный Прохор зажег свечи, ругаясь в усы. Мне было видно, как трясется в ознобе лысина бедного Барклая. Дохтуров, Остерман и Ермолов склонились над картой, что-то обсуждали, обращаясь к Кутузову, который стоял тут же. Коновницын, заядлый курильщик, вышел на крыльцо выкурить трубочку. За ним вылез из-за стола курчавый Уваров. Он был неплохой рубака, но тактика и стратегия вгоняли его в сон.

Ждать во дворе стало неуютно. Прошел час, прошло два. Наконец послышался дробный топот копыт. Примчался назад Голицын.

– Сашенька, Саша! – кричали товарищи. – Где нашел Петра Иваныча?

– Едет! – придерживая коня, ответил юный князь и, соскочив с седла, побежал докладывать. Михаил Илларионович сел в красном углу за стол.

Ворвался Петр Иванович, весь в пыли, с веселым азартом:

– Простите, ваше сиятельство, прошу простить, господа! Уже поворачивал коня, когда Голицын передал приказ явиться. Почти настиг мюратовский авангард, но теперь там без меня работенка найдется.

– Рубка будет нешуточной? – спросил кто-то.

– Еще какой! Давыдов слева, Платов справа, Резвой в центре. Мои гусары в самую гущу. Мюрат с Понятовским сверкают пятками.

– Браво, голубчик, так им и надобно, тараканам запечным! – хлопнул в ладоши Михаил Илларионович.

Я вел запись, макая перо в чернила. Уже трех часов длился совет, когда послышался лошадиный топот, и к дому прискакали два всадника. Это был Раевский с ординарцем.

– Николай Николаевич!

– Опоздал!..

Раевский подошел к столу и сел с краю, возле Кутузова. Поговорили еще полчаса, потом, все, оставшиеся во дворе, увидели, как главнокомандующий, опираясь о столешницу, встал, что-то коротко сказал и даже хлопнул ладонью по столу, как припечатал. Генералы поднялись со своих мест, расходясь, кто в часть, кто к обозу, кто к авангарду. В толпе офицеров во дворе послышались перешептывания:

– Кончилось?

– Кончилось!

– Что-то решили?

– Сказывали, будто Барклай чуть душу не отдал в лихорадке. Видали, как коляска помчалась к лекарю?

Следом на крыльцо выскочил Беннигсен. Он так торопился, что на ходу набрасывал шинель.

– Спешит. Видно, недоволен!

– Не по его вышло!

– Не по барину говядина! – шептались офицеры.

Один за другим разъезжались генералы. Все были как-то сдержанно молчаливы. А в избе Михаил Илларионович остался сидеть над картой, подперев обеими руками седую голову. Я почтительно стоял за спиной. Иван Ильич сворачивал чертежи.

– Неужели настоящего боя так и не будет, Иван Ильич, мил мой друг?

В это время Кайсаров спустился с крыльца. Офицеры окружили его плотным кольцом.

– Ну что? Каков план? – спросили сразу несколько человек.

– Решено нагонять антихриста! – ответил тот, с удовольствием затягиваясь табаком. – Барклай убедительно говорил, что наша армия понесла большие потери при Бородине, что мы будем разбиты, что надо отступать. Предложил встать правым крылом к деревне Воробьевой, а левым – к Калужской дороге, где эта деревня, забыл ее название, тоже вроде какая-то птичья… Затем встал Ермолов. Вот он за сражение, господа! Но не завтра, не на недели, а будущим месяцем. Светлейший, услыхав это, даже поморщился: «Вы, Алексей Петрович, говорите так потому, что не на вас лежит ответственность…»

– Не выдержал старик!

– Ермолов Кутузова не любит. Только делает вид, что хорош с ним, – вставили сбоку.

– А затем вступил в разговор Беннигсен. Предлагал оставить один корпус на Можайской дороге, – продолжал рассказывать Кайсаров, – а все остальные войска перевести на левое крыло.

– Еще бы! Ха! – послышалось в гуще. – Беннигсен столько делал пакостей! Вспомните, как он науськивал на Барклая всех этих подленьких вольцогенов!

– Старая хлеб-соль не забывается!

– Постойте, господа, довольно вам! Пусть полковник Кайсаров продолжает!

– А наш фельдмаршал напомнил Беннигсену: «Ты же сам тогда за такие действия был жестоко бит Бонапартием, голубчик!»

– Ловко он его…

– Ларионыч как пчела, в нем и мед и жало все вместе!

– Поделом Беннигсену!

– А что говорил Раевский?

– Раевский был за преследование.

– А Дохтуров?

– Тоже.

– А Уваров, Милорадович?

– Да все, кроме Беннигсена, Багговута и Барклая.

– Одни «Б» в фамилиях.

– Скажешь тоже. А Багратион?

– Так он же с передовой только. Конечно «за»!

Выйдя на улицу, я вдохнул холодный вечерний воздух и услышал эту беседу. Все окружили меня, но я вежливо кивнул на Кайсарова:

– Все правда. Добавить мне нечего.

Когда офицеры стали разъезжаться, я в раздумьях вышел за околицу. Вдалеке, за деревьями, мерцали огни французских костров. Где-то там решался их завтрашний путь, а здесь, в этой маленькой избе, мы только что наметили их преследование. Москва спасена и отбита. Император не занял ее, и она не сгорит в этом моем витке эволюции. А почему, товарищ Довлатов? А потому, братец мой, как сказал бы Иван Ильич, что ты в теле адъютанта стал применять военную технологию двадцатого века – чего, собственно, ты и хотел. Поздравляю, мастер-станочник, едрит тебя в душу! Хоть какой-то, но вклад! А как поведет себя эволюция дальше – хрен его знает, да?

* * *

Вернувшись из Филей, я не стал терять ни часа. Лагерь гудел, как улей перед грозой. Артиллеристы тянули лафеты, чистили стволы, смазывали оси. На дальнем краю поля, у кромки рощи, плотники под присмотром моего помощника строгали ящики для гремучих петард. Слухи о том, что французы оставили замысел на Москву, но не собираются сдаваться, расползались быстрее гонцов. Кто-то говорил, что Наполеон намерен закрепиться в Смоленске, что он спешит к границе.

– Вашбродие, – обратился ко мне старший фейерверкер, – порох по мерке развешан, фитили подрезаны. Как и говорили: три секунды на ближний выстрел, а пять будет на дальний.

– Хорошо. И смотри, чтобы ни одна бочка не стояла без накрытия. Влага, это наш первый враг.

К вечеру прискакал Давыдов. Весь в пыли, с сияющими глазами, прямо с дороги спрыгнул с коня.

– Довлатов! Гришенька, вот ты где, любезный. Завтра они встанут лагерем у Перемышля. Мосты вроде бы целы, но патрули редкие. Если ударить на рассвете, можно отрезать часть обозов и прижать их к реке. Скажи старику, что я готов. И чтобы Милорадович был на правом фланге.

Подмигнул, рассмеялся и, не дожидаясь чая, снова вскочил в седло.

…Рассвет накатывал медленно. Сначала на востоке чуть посветлело, потом багрово проступили облака, и, наконец, над рекой заполыхала полоска огня. Я стоял на пригорке, прижав к глазам бинокль, и видел, как внизу, у переправы, французские обозы выстраиваются в длинную, нервную колонну.

– Первая батарея, наводку держать! Второй не высовываться до моего знака! – крикнул я. Команды, переданные через унтеров, разлетелись по позициям. Сырой утренний туман держался низко над рекой, скрывая нас от глаз противника. Лишь изредка порыв ветра открывал силуэты орудий. Французы, похоже, списали их на сторожевые пушки и не придали значения.

– Огонь!

Грохот первого залпа ударил им в лоб, как молот по наковальне. Через переправу прокатился вой сирен с огненными ядрами, и вскоре в середине французской колонны поднялся столб дыма. Лошади рванулись в стороны, повозки заклинило, люди закричали.

– Второй залп гремучими смесями!

В небе зазвенело, в обозе раздались два глухих взрыва. Пламя лизнуло брезентовые тенты, а огонь побежал по доскам, поднимая в небо копоть. Милорадович со своим флангом пошел вперед, и я видел, как его кавалерия врезалась в дезорганизованные ряды французов. Давыдов, словно вихрь, ворвался с другой стороны, рубя саблей все, что шевелится. Французы пытались отвечать артиллерией, но их пушки были на дальнем берегу, ядра падали в воду, не долетая до наших рядов. По моему знаку третья батарея накрыла переправу сплошным огнем, не давая им перегруппироваться.

Через полчаса все было кончено. На берегу лежали разбитые повозки, валялись брошенные мундиры, лошади, обезумевшие от дыма, скакали без всадников. Внизу, у самой воды, несколько десятков пленных жались друг к другу, опустив головы. Иван Ильич спустился с пригорка. Мимо него тянулись наши солдаты с мешками муки, бочками вина и связками французских ружей. Давыдов подъехал, весь в пороховой копоти, с тем самым победным блеском в глазах:

– Ну что, Гриша, похоже, они запомнят утро у Перемышля надолго.

– Запомнят… – ответил я, не отрывая взгляда от переправы, где мутная вода уже уносила обломки плотов и ящиков с их скарбом. – Гляньте, Денис Васильевич, как тонет все, что успели награбить.

С берега донеслось жалобное ржание. Наш ямщик с трудом успокоил трофейного жеребца, чья сбруя звенела французскими бляхами. Давыдов спрыгнул с седла, отдал поводья своему улану и подошел ближе, притопывая сапогами по мокрому песку.

– Я слышал, ты новые заряды велел в дело пустить, – он кивнул в сторону еще дымящейся батареи. – Эка штука! Не пушка, а чертова кузница!

– Кузница-то кузницей, – отозвался я, – только вот каждый залп нам обходится в три дня работы мастерских. А впереди еще половина дороги до Москвы…

Тут я осекся, мысленно проводя инвентаризацию мозга. Стоп! Какая Москва? Она-то осталась нетронутой. Наполеон отступает, причем раньше календарного срока, прописанного в истории.

Впрочем, ладно. Не Давыдову же объяснять, что вся французская кампания пошла измененным витком эволюции, благодаря вот этим самым моим новым пушкам, которые наголову разбили и Нея с Мюратом и Даву с Понятовским. Короче, с объяснениями пока подожду. Воздержусь от того, чтобы сказать: «А вы знаете, Денис Васильевич, ведь я как бы совсем и не Довлатов. Я человек двадцатого века, и знаю из учебников своей реальной истории, что Наполеон должен сейчас быть как раз в Москве. Не верите, что она должна была запылать? А вот вам стихотворение Лермонтова о Бородине…»

И начал бы цитировать великого поэта: «Скажи-ка дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром…»

В общем, самый настоящий бред. Сейчас все внимание надо акцентировать на нынешних событиях. А они-то как раз и развивались в том ключе, где не было пожара столицы.

С пригорка, где мы стояли, уже виднелись казаки Платова, прочесывающие французский лагерь. Несколько повозок перегнали прямо к нам, и в одной из них я заметил плотно уложенные ящики, обитые медью. На крышках виднелись печати, незнакомые, не из французских.

– Что за чертовщина? – пробормотал я, приподняв край брезента.

Вместо пороха или сухарей там лежали аккуратно свернутые свитки, и от каждого тянуло слабым запахом масла с пергаментом. Давыдов, заглянув через плечо, присвистнул:

– Гляди-ка… чертежи! Твои, что ли?

Я прищурился. Линии, подписи на ломаном немецком, кое-где отметки по-французски. И, что удивило, несколько пометок на нашем, русском, причем, старославянским почерком. Но, при чем тут немецкий?

Вот так, товарищ Довлатов. Твои разработку уже и у немцев. Прям плагиат какой-то, бес тебе в душу, девятнадцатый век. Ни компьютеров, ни копировальных машин, а схемы гуляют по рукам уже за границей России…

Вдалеке, у переправы, раздался одиночный пушечный выстрел, словно опоздавший на сражение.

Дым еще тянулся над разбитым французским обозом, а к полудню мы уже шли вперед, вдоль размокшей колеи, где на каждом повороте валялись брошенные пушки и сломанные повозки. Солнце жгло сквозь рваные облака, и пар поднимался от сырой земли, мешаясь с гарью. Наполеон уходил на запад, торопясь, как бы ни остаться зимовать в этой проклятой стране с жалкими остатками своей армии. Мы видели следы этой спешки. На обочинах валялись раскиданные бочки с вином, расколотые ящики с сухарями, рваные плащи, в которых французы грелись по ночам еще вчера.