Текст книги "Ангатир (СИ)"

Автор книги: Андрей Журкович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

«А гамаюн ли то была, – думал белоглазый, продираясь сквозь ельник, обратно к реке. – Уж больно лютая, да злобная. Дрекавак мог меня очаровать, да запутать, потехи ради. Я-то думал сгинули они. Да, выходит, еще попадаются».

Когда Славутич снова на глаза показался, чудь вышел на тракт, призадумался.

«Чему быть, не миновать того, – решил наконец, белоглазый. – В Таврику, так в Таврику, уж вы у меня там получите, коли попадетесь, поганцы хазарские».

Время утекало, как песок свозь пальцы. Чудь опустился на руки и так побежал, что со стороны можно было подумать, будто ветер что-то над землей несет. Размылись мира очертания, горячего сердца стук усилился. И понесся белоглазый, не скрываясь боле, да никуда не сворачивая.

Глава 6. Когда не слышат даже Боги

Для Люты дни смешались в один, но невероятно долгий и мучительный. Рано утром ее, свернувшуюся калачиком в маленькой юрте, расталкивали молчаливые служанки, всучивали в руки лохань с водой и махали рукой в сторону шатра наместника. Ее священной задачей было подать воду для умывания благородному Изу-бею, а после вымыть ему ноги. В первый раз девушка посмела поморщиться, притрагиваясь к чужим, до темноты в глазах, ненавистным стопам, что по земле безнаказанно ходят. За это ее избили плетями, с каждым ударом, вбивая послушание в кожу. Она сбилась со счета сколько раз мечтала утопить наместника прямо в лохани. В мстительных грезах она держала его за волосы и слушала, как тот захлебывается. После чего Люта пугалась собственных злых мыслей, которые никогда ей не принадлежали.

Удар.

Лицо в кровь разбито, но не у Милослава, а у Изу-бея.

Удар.

Кровь на руках Люты, но не Милослава, а Изу-бея.

Удар.

Голова на пике, но не Милослава, а Изу-бея.

Добрая, милая Люта – так ее называли в селении, так говорил о ней отец, так каждый день обласкивал ее Милослав. Люта крепко зажмурилась, прогоняя из уставших от слез глаз отрубленную голову возлюбленного. Первые дни она просыпалась от собственного крика и плакала, горько, надрывно, пока вновь не получала плетей за то, что мешает спать воинам Изу-бея. Израненная спина саднила, каждое движение причиняло боль, но плакать девушка перестала. Она готовила еду вместе с остальными женщинами, подавала ее лично наместнику, после чего стояла и ждала, когда он поест и соблаговолит ее отпустить. Иногда, когда Изу-бей был в хорошем расположении духа, он отпускал ее сразу после трапезы, но чаще заставлял развлекать его.

– Муж мой, не много ли времени ты уделяешь новой рабыне? – спросила однажды Хатум. Она, нагая и жаждавшая внимания Изу-бея, возлежала на подушках, раскинувшись, словно дикая кошка на царском ложе. На небольшой, но притягательной груди, со вставшими от легкой прохлады коричневыми сосками, лежало ожерелье из золота. Оно таинственно поблескивало, как и ее маслянистый взгляд из-под густых ресниц, отчего женщина казалась богиней, сошедшей на землю до простого народа. Раскосые глаза цепко следили за выражением лица мужа.

– Разве я позволял тебе думать об этом или говорить? Рабыня не должна занимать твои мысли, Хатум.

– Ты дозволяешь омывать ей стопы. Зовешь по имени. Разве достойна никчемная рабыня подобного отношения?

Хатум злилась, наместник видел ее жгучий гнев в крепко сжатых пальчиках, которыми она хваталась за подушку. Жена напоминала ему гадюку: гибкую, тихую смерть – пока не наступишь не тронет. Скажи неверное слово и острые зубки вцепятся так, что не отцепишь. Столь же страстна жена была в постели. Разве что огонь ее страсти больше не касался сердца Изу-бея.

– Глупость говоришь. Иди спать, жена и прекрати подобные разговоры, я все сказал.

Скорость, с которой вылетела из шатра, замотанная в множество одежд Хатум, можно было сравнить с прытью хищника, который стремится догнать дичь. Злость обуяла ее не на шутку. Муж за всеми своими речами забыл об одном: с того момента, как новая девица появилась в хазарском стане, Изу-бей ни разу не возлег с Хатум на супружеское ложе, как бы она не старалась.

Поток ветра пошевелил распущенные волосы Люты, а края одежд жены наместника хлестнули по ногам. От громкого рыка девушка вздрогнула, но не поняла, что именно прорычала Хатум. В отличии от Изу-бея жена не учила чуждые ей языки. Внезапно разозленная женщина замерла и обернулась к Люте, поддалась вперед и громко втянула воздух затрепетавшими ноздрями. Шипение, так похожее на змеиное, донеслось до слуха девушки и заставило испуганно отпрянуть. А ну как проклянет!

Увидев испуг в глазах соперницы, Хатум усмехнулась и продолжила свой путь к женскому шатру. Ей необходима была служанка Радислава, которая давно доказала преданность и была из того же селения, что и рабыня мужа. Выгнав всех лишних из помещения, она махнула рукой девушке. Браслеты на руке звякнули, вторя приказу.

– Поди сюда, Рада!

– Да, госпожа.

Всегда услужливая девушка тут же подскочила к женщине и подобострастно уселась перед ней на колени, прислонясь лбом к стопам госпожи. Ей не составило труда выучить странный гортанный язык. Пусть и говорила она на нем с превеликим трудом, но понимала хорошо, а большего и не надо было.

– Следи за этой Лютой, – Хатум сложила полные губы трубочкой, отчего имя «Люта» получилось у нее как «Лута». – Хочу знать, с кем она говорит, что делает и где, когда не с моим мужем. Поняла?

– Да, госпожа.

– Достань мне вёх, поняла? Вёх. Знаешь траву такую? С цветками белыми, собранными в один пучок, как гриб.

– А! – Радислава хлопнула в ладоши и часто-часто закивала. – Омежник! – но тут же испуганно отпрянула, – так ядовитый же он.

– Тебе не все ли равно? – Хатум сузила глаза и взглянула на личную служанку. – Надоело быть у меня в услужении? Так я найду кем тебя заменить. Вот только в рабыни пойдешь и будут пользовать тебя воины как захотят. Поняла?

Радислава испуганно забормотала, мол, вечно готова служить госпоже и траву найдет и потравит того, на кого госпожа укажет.

Хатум удовлетворенно кивнула и скинула с себя одежду. В шатре было жарко, даже душно, отчего тело быстро покрылось капельками пота. Низ живота ныл от неудовлетворенного желания, страстный темперамент теснил что-то в груди и призывал разорвать наглую подстилку мужа. Хатум разлеглась на полу, обхватила руками подушку и потерлась пахом о другую, чувствуя жаркую истому.

– Госпожа, может быть я могу чем-то помочь?

Радислава, неслышная и невидимая до этого, возникла в поле зрения женщины, вновь опускаясь на колени рядом с ложем первой жены. Хатум смерила ее взглядом и тут же легла на спину, устраиваясь как можно удобней.

Проворные руки заскользили по поджарому, крепкому телу, оглаживая налитые груди и надавливая в нужных местах. Кожа, мягкая и нежная словно шелк, едва тронутая загаром и покрытая соблазнительной испариной, пылала под аккуратными ладошками служанки. Хатум в нетерпении слегка раздвинула ноги и Радислава послушно скользнула руками в жаркое лоно женщины. Сдавленный стон вызвал у девушки улыбку. Она всегда знала, что нужно ее госпоже.

***

Пальцы Люты замерзли до того состояния, когда уже отказывались гнуться. Ладони покраснели и опухли, кожа сморщилась, а мозоли стерлись в кровь, от бесконечной стирки белья щелоком. Радислава с утра указала девушке на пять больших плетеных корзин и кивнула в сторону реки, мол, иди стирай, патлатая. Эта корзина была четвертой, о последней Люта предпочитала не думать.

Волосы лезли в глаза и мешали, падая в воду вниз. Не было ни платка, да он ей и не положен как рабыне, или хоть какой-то тесемки, чтобы перевязать косу. Как не сплетай, а все одно расплетались. Люта в очередной раз раздраженно откинула спутанные космы за спину и вытерла лоб тыльной стороной ладони. Она устала. От оскорблений, плевков в свою сторону, и мерзких намеков хазаров, что каждый раз провожали ее голодными взглядами. При жене был только Изу-бей, она же сопровождала его во всех походах. Остальные мужчины пользовали служанок или насиловали рабынь, которых как скот пригоняли из ближайших селений, что вовремя не платили дань.

Люту спасала неожиданная неприкосновенность, подаренная наместником. Никто кроме него не мог прикасаться к девушке, никто кроме него не мог пользовать ее. Жаль только, что от этого ей легче не становилось. Работой нагружали не меньше остальных. Изу-бей не заботился о ней, каждый раз напоминая, какой неправильный выбор сделала девушка однажды и, что достойна именно такого отношения. Его ласки походили на трапезу бешенного зверя, еще немного и сожрет, впившись зубами в нежную плоть. Он всегда брал ее сзади, чтобы не видеть лица, не смотреть в больные от устали глаза, только дергая за волосы, которые, казалось, хотел с корнем вырвать.

Люта молчала. Она сносила все тихо, раздражая наместника еще сильней. В такие моменты становилось легче. Каждый раз она желала ему лопнуть от злости, а лучше, чтобы сердце остановилось, когда он в очередной раз остервенело вбивался в нее.

Люта на миг прикрыла глаза, чувствуя, как промокла юбка и легкий ветер проникает под одежду, холодит ноги, щекочет голые ступни. Сколько еще надо вынести, чтобы душа, свободная от оков, взлетела в синее небо? Карие глаза открылись, смотря вверх, туда, где парили птицы, сердце дрогнуло от зависти, вниз от прокушенной губы, потекла струйка крови.

«Кому мне молиться?».

– Вот ты где! – Голос Радиславы заставил Люту вздрогнуть, а кожу покрыться мурашками. Каждый раз, когда эта змея шипела, внутри девушки, там, где располагалось сердце, что-то съеживалось и начинало пульсировать. Что-то злое, чего Люта пугалась пуще наместника в момент гнева. Этот черный комочек нашептывал страшные вещи, показывал жуткие видения. Например, какой красивой станет Радислава, когда утонет. Тело ее раздует, губы посинеют, а глаза станут такими стеклянными, смотреться бы в них как в зеркало!

Люта тяжело и часто задышала, прогоняя картины одна мрачнее другой, мотнула головой и заморгала, словно, пытаясь сбросить через глаза нежеланные мысли.

– Снова молчишь? – вновь это шипение «ишшшшь». – Тебя хозяйка моя зовет, достирывай быстро, а не то снова плетей получишь.

«Ишшшь» застряло в голове Люты. В глазах потемнело, страшный шепот не стихал, а, казалось бы, увеличивался, раздувался, переходил в нестерпимую боль, стучащую в виски и стекающую туда, к груди, где бился черный комок.

Ноги затекли в сидячем положении, но это не помешало ей броситься на нависшую сверху Радиславу и повалить ту на траву, мокрое белье в руках обернулось вокруг шеи ненавистной девицы, руки напряглись, а в груди разлилось тепло, когда вопли перешли в хрип. Ноги паршивой твари засучили по земле, руки заскребли по траве, собирая под ногтями грязь.

«Милая, добрая Люта…».

Руки девушки затряслись и словно оттолкнули от себя концы белья. Люта шлепнулась на зад и отползла от задыхающейся и кашляющей Радиславы, которая с суеверным ужасом смотрела на бывшую подругу. Люта приложила ладонь к сердцу, то билось заполошно в груди, будто вот-вот прорвет кости и тонкую кожу.

– Стерва брыдлая [12], – прохрипела Радислава, отползая подальше от Люты и отбрасывая от себя вываленное в грязи белье. – Заплатишь ты за это, Лютка! Заплатишь…

Очередной приступ кашля скрутил Радиславу, на нежной коже уже проступали следы удушения. Девушка терла рукой шею, тряслась одновременно от страха и гнева, неверяще глядя на, казалось бы, всегда добрую и всепрощающую Люту. Такая она пугала сильней хазар: молчаливая, непредсказуемая, с темнющими, как ночь глазами. Радислава часто-часто заморгала. Она с детства ненавидела эти глаза, оттого помнила какие светлые они были, карие. Но сейчас… «Как в темный лес ночью смотрю», – испуганно подумалось Радиславе.

Она поднялась на нетвердых ногах и побрела обратно к поселению хазарскому. Хатум будет недовольна задержкой, но зато и Лютка сполна расплатится за свою выходку.

Когда Люта продышалась, а сердце успокоилось она прополоскала грязное белье, что чуть не стало орудием убийства, собрала все в корзину и пошла к шатрам. Почему-то ей не было страшно, девушкой овладело безразличие. Очередные плети – это все, что она получит за свое вероломство.

Ее провожали странными взглядами. Во взглядах воинов не было зла, скорее интерес к маленькой хрупкой девице, которая показала клыки подобающие скорее взрослому мужу, нежели девчонке. Остальные девушки сторонились ее, будто она могла замарать своей выходкой. Пронзительный голос Хатум раздавался все ближе и ближе. Когда Люта дошла до шатра первой жены и поставила на землю тяжелую корзину с бельем, то увидела наместника, который выслушивал крики. Хатум размахивала руками и тыкала пальцами в Радиславу. Та стояла с несчастным видом, всхлипывая и роняя слезы. Синяки на шее служили ярким доказательством преступления личной рабыни Изу-бея.

– Подойди, Люта, – поманил ее пальцем наместник. – Душила ли ты эту служанку?

Люта молча кивнула, твердо глядя наместнику в глаза. Она не боялась ни его гнева, ни уж тем более гнева Хатум.

– Она тебе что-то сказала?

Девушка так же молча кивнула, видя разгорающееся раздражение в глазах Изу-бея за ее очередное безмолвие. Наместник окликнул ближайшего воина и попросил подать ему веревку. После он протянул ее Люте.

– Тебе понравилось ее душить? Хочешь закончить начатое?

Неожиданный вопрос заставил Люту дрогнуть и перевести растерянный взгляд на Радиславу, глаза которой от удивления расширились, а руки обхватили шею.

Люта испуганно покачала головой из стороны в сторону. Убийцей становится не по ней. Наместник криво усмехнулся.

– Если убиваешь, то иди до конца, иначе за спиной останется живой враг.

Он махнул воинам подойти ближе.

– Обеим по двадцать плетей. Эту, – он показал на Люту, – после ко мне в шатер.

Под горящим от ненависти взглядом Хатум, девушек повели к столбам.

Жгучие удары вновь и вновь рассекали кожу, но приносили не боль, а освобождение. Люта закрыв глаза, привязанная за позорный столб, молилась богам о прощении. Она старалась не думать о словах Изу-бея, потому что лишать жизни другого человека – преступление, и не важно враг он тебе или друг. Если бы все думали так как Изу-бей, то людей бы не осталось. Каждый удар был наказанием за чуть не свершенное убийство. Она принимала их с благодарностью, слизывая долгожданную соленую влагу с губ. Слезы искупления, слаще малины в июле. Где-то в стороне рыдала и кричала Радислава. Ее пороли впервые.

Когда порка прекратилась и Люту отвязали, она покорно встала и побрела без всяких понуканий и толчков к шатру наместника, там ей предстояла новая пытка.

***

Стоило только Люте сомкнуть глаза и погрузиться в болезненную дремоту, как кто-то начал грубо расталкивать ее. Сдержав отчаянный стон, девушка поднялась, кое-как разлепляя слезящиеся глаза. Усталость, что с каждым днем накатывала все сильней, рухнула на плечи непомерным грузом, придавливая к земле. Сухие обветрившиеся губы болели, руки тряслись как у старухи, каждая косточка в изнуренном теле ныла от недостатка питания и нормального сна. Но тем, кто ее побеспокоил было все равно на все злоключения рабыни. Ее повторно грубо пнули и заставили выйти из юрты. Разозленный ее копошением воин сердито махнул в сторону шатра Изу-бея. Кулаки девушки сжались. Не хватило страмецу [13] дневного унижения, захотелось начисто душу вынуть да истоптать в пыли.

Прежде чем войти под полог ненавистного шатра, Люта глубоко вздохнула и выдохнула. Живот скрутило, ее немного подташнивало, кожа на спине горела, а все тело одеревенело, по позвоночнику пробежал холодок, отчего девушка поежилась, но вскинув голову, сделала шаг вперед. Не надышишься перед смертушкой.

– Лютонька, девочка моя! – громкий вскрик кормилицы подействовал на Люту как звонкая пощечина. Она приложила ладони к горящим от стыда щекам и всхлипнула, когда полные руки Брони обхватили ее и сжали в крепких объятиях. Люта вскрикнула от резкой боли, но почувствовала, как хватка кормилицы дрогнула, и прижалась сильней. Обе они осели на пол. Кормилица причитала и плакала, гладя свою ненаглядную девочку, а Люта смотрела на Изу-бея. Пристально, не отрываясь, словно выискивая там ответ на вопрос, который никогда не решилась бы задать. Первым не выдержал наместник, дрогнул и отвел взгляд.

Изу-бей стремительно вышел из палатки, оставляя наедине двух женщин, только бросил холодно: «Несколько минут, Люта, не боле».

Люта как ото сна очнулась после этих слов, встряхнула кормилицу, похлопала по щекам и мрачно посмотрела в заплаканные глаза.

– Зачем явилась сюда, Броня?

– Отец твой слег, Лютонька. Совсем плох стал, боюсь не сдюжит, – Броня всхлипнула, но тут же постаралась взять себя в руки.

– Исхудала-то как, милая, изменилась-то как, хорошая моя, – вновь запричитала кормилица, заглянув в потемневшие глаза воспитанницы. Внезапно взгляд Брони будто дымкой подернулся и заледенел. Она схватила девушку за руку и с силой прижала к внутренней стороне запястья странный амулет. Женщина, будто глядя в никуда, зашептала:

– Все что уготовано тебе прими. Злость – это хорошо, питайся ею как самым сладким нектаром и знай, рабство – не твоя судьба. Помолись Моране, как я склоняла голову и мысли пред великой, как делали до меня женщины рода. Попроси силу рода этого, да не откажет он тебе. Помни, Люта, тьма в душе твоей – помощник, приголубь ее да кормить не забывай вовремя.

Люта зашипела от боли, когда кожу на запястье обожгло. Она с ужасом наблюдала, как странный отпечаток в виде серпа проявился и тут же исчез. Броня подвела руку девушки к глазам и осмотрела кольцо на пальце, что Хатум в дар преподнесла.

– Берегись Шулмы, как помолишься Моране да ответ услышишь, капни каплю крови на камень, иначе отравит тебя ведьма степная.

– Броня… – сипло выдохнула Люта, изо рта вылетело облачко пара. Только сейчас она поняла, как в шатре похолодало, словно не апрель месяц на дворе стоял, а зима лютая. Лютая…

Кормилица, обмякла в руках девушки и слабо проморгалась. Когда в шатер зашел наместник и его воины, готовые по первому приказу выкинуть бабку за пределы стана, она в последний раз сжала ладошку Люты и тут же отпустила. Встав, не без помощи мужчин, кормилица, не глядя на Люту, вышла прочь, нырнув в ночную темноту.

Глава 7. Око за око, зуб за зуб

Когда лицезреешь величие мира, стоя на отвесной скале в абсолютном одиночестве, им легко восхищаться. Каждый луч солнца и дуновение ветерка кажутся божественными касаниями, будоражащими сознание от ощущения единения с древними и властными первородными стихиями. Вздох полнит грудь силой, а выдох пронзает все тело ответной волной, уходящей в мертвый камень под ногами. Создания мира кажутся внизу ничтожно маленькими и такими же прекрасными, как все, что тебя окружает. Так горе тому, кто вернется с небес на землю, позабыв, что прекрасен мир только когда ты один на один с ним.

Зачарованный неистовой погоней за призрачным противником, чей силуэт и запах еще не удавалось вкусить, чудь мчался вдоль реки. Касание рук – прыжок, касание ног – прыжок, касание рук и снова тело уходит в полет. Чудь без труда нагнал повозки недавно встреченных людей, однако, едва он заметил их, то понял, что здесь побывал кто-то еще. Лошадей не было. Зато были мертвые тела.

Один из витязей, что ехали во второй повозке был пригвожден к земле собственным копьем. Из уголков его рта стекала кровь, которая успела застыть на щеках, а оледеневшие на веки глаза изумленно взирали в небеса. Другой мужичек лежал здесь же. Он лишился кисти, а чья-то твердая и злая рука вонзила ему клинок прямо в рот, пробив голову насквозь. Третий витязь был обезглавлен и шутки ради посажен неизвестным изувером на облучок, в его руки были вложены вожжи. Хотя, как знать, быть может именно в такой позе парня и застала смерть.

Крови были столько, что ногу поставить некуда. Нападавшие свежевали лошадей прямо на месте, на мясо вестимо. Три конские головы нашлись здесь же. Весельчаки, которые устроили бойню, поставили их в ряд перед первой повозкой.

Чудь ступал меж телами, стараясь не касаться капель крови, коя подобно росе забрызгала всю траву окрест жуткого места смертоубийства. У первой повозки в куче лежали сразу три мертвеца. Три мужчины. Их стащили друг к другу, возможно допрашивали, а потом жестоко изрубили, нанося удары с нескольких сторон. Белоглазый замер, заметив светлый сарафан в высокой траве. Он не мог пошевелиться, зная, что там увидит. Ступая мягко и осторожно, словно мог кого-то спугнуть, чудь подошел к телу девушки, которая так красиво пела всего несколько часов назад. Подол задран и окровавлен, на бедрах успели проявиться синяки. Сарафан разорван. Она долго страдала прежде чем отойти к вечному сну. На иссиня-бледном и когда-то прекрасном лице застыла маска ужаса и отвращения. Груди отрезаны и валяются в стороне. Бедняжку не убили одним ударом. Чудовища, что учинили такое, не подарили ей освобождения быстрой смертью. Она была для них лишь очередной игрушкой. Куклой из плоти и крови. Девушка погибла, истекая кровью, возможно даже после того, как натешившиеся звери ушли. Она была парализована горем от истязания и потери родичей. Даже не пошевелилась. Не попыталась встать и ушла вслед за солнцем, когда глаза затмила пелена избавления. Рядом в стеблях высокой осоки лежала крошечная фигурка.

Белоглазый опустился на колени и заплакал. Искренне и жалостливо, захлебываясь слезами и заходясь приступами кашля от крика. Он вопил, зажимая лицо руками, не смея смотреть туда где лежала девочка. Ей было лет семь-восемь. Маленькое солнышко в красивом платьице, украшенном вышивкой и речным жемчугом. Чудь вспомнил ее не по годам длинные русые косички, в которые были вплетены цветы и красные ленты. Чья-та грубая рука их срезала, забрав, как трофей. Чья-то жестокая и надменная рука. Маленькое тельце было рассечено напополам от плеча до бедра. От плеча до бедра.

Белоглазый опустился над девочкой, осторожно сгрёб ее в охапку. Его плечи сотрясались от плача, который чудь не старался подавлять. Как же может быть такое? Зачем? Ради чего? На эти вопросы никогда не найдется ответа. Такое невозможно объяснить, невозможно исправить. Животные лучше людей хотя бы потому, что они никогда не позволят себе учинить такое. Волк может задрать хоть взрослого мужа, хоть дитятко, да только сделает он это прокорма ради. Он не будет насиловать и истязать, а съест. Те, кто побывали здесь хуже животных и даже людей, то были лютые звери. Дышащие воздухом черные создания, по какой-то ошибке богов, получившие в руки оружие.

Постояв на коленях, сжимая бездыханное тельце маленького невинного существа, чудь наконец пришел в себя. Он стащил все тела, уложив их рядом. Раны и увечья забросал травой и листьями, на глаза несчастных уложил лепестки подснежников. Когда все приготовления были окончены, чудь припал к земле ладонями, затем поклонился и зашептал:

Матерь земля, заклинаю послушай,

Внемли, что скажет твоя плоть и кровь,

Добрых людей прибери в свое лоно,

Перину из мха ты для них приготовь.

Пускай засыпают подобно закату,

Позволь раствориться в твоих телесах,

Открой для них дверь, предоставь избавленье,

Укрой, убаюкай, на веки впотьмах.

Послышался стон, исходящий, казалось из самой земной тверди. Камни терлись о камни, грунт вспенился, расступаясь. Тела мертвецов начали погружаться в почву, раскачиваясь из стороны в сторону. Руки чудя дрожали, по щекам текли слезы, но он держался, упрямо отдавая силу.

«Глубже, мать-земля! Глубже, молю! Забери их так глубоко, чтобы ни падальщик лесной, ни нечисть болотная не смогли достать. Пусть спят. Пусть спокойно и сладко спят. Во веки веков».

Мертвецы скрылись под толщей земли. Побеги живой, девственно чистой и ярко зеленой травы тотчас проступили на месте их могилы. На глазах чудя то место обрастало цветами. Они были живые и яркие. Шесть кустов зверобоя и два голубых колокольчика. Чудь постоял зачарованно взирая, поклонился и двинулся прочь.

Припав к земле, аки ловчий пес, белоглазый принюхивался и высматривал. Следов было хоть отбавляй. Проклятые мясники никого не боялись, брезгуя тем, чтобы скрываться. Оказавшись возле реки, он без труда нашел углубление в земле. Здесь был вбит кол, к которому привязали корабль. Значит убийцы пришли с воды.

Зачерпнув пригоршню из реки, чудь омыл лицо, напился. Стал всматриваться. Волны ласково покачивали его отражение, походившее мелкой рябью.

– Покажи, – шептал чудь, буравя отражение глазами. – Покажи.

Река не отвечала, но рябь усилилась. К берегу хлынула могучая волна, грозящая сгрести белоглазого в охапку, да утянуть в пучину. Но едва дойдя до его ног, вода отступила, являя иную картину. Низкие борта, белые с красным паруса свернуты под рею, на носу голова рогатого змея. Драккар.

Чудь поднял голову от воды, уставившись вдаль. Втянул воздух ноздрями и побежал. Размытый силуэт диковинного создания вновь скользил вдоль реки. Только на сей раз, двигался белоглазый еще быстрее. Он мчался, грозя обогнать ветер, то и дело глухо ревя от ярости, что заполняла его сердце. Но чудь по обыкновению своему ее не гнал. Белоглазый раздувал это чувство, как молодое едва народившееся пламя костра. Он лелеял его, как ребенка, взращивая, с каждым ударом о землю рук и ног. Тени мира стали тусклы, как стволы деревьев в предрассветном тумане. Утекая лишенными тел призраками, мимо проносились встревоженные ежи и зайцы, мелькали очертания медведя, пары лосей и семейства куниц. Чуть мчался все быстрее, взрывая ударами мощных когтей дерню.

День близился к закату. Лучи милостивого, но столь же безразличного солнца играли на волнах, когда чудь заметил вожделенный драккар. Весла ритмично взмывали вверх и опускались в воду, рывками толкая тяжелое тело деревянного змея.

– Кху! Кху! Кху! – ухали грубые голоса при каждом взмахе.

Внутри драккара поблескивали девять шлемов. Чудь и не думал изучать врага и тем более считать. Он почувствовал, как рот наполняет слюна, а сердце взревело, стуча все быстрей и быстрей. Руки и ноги заработали на пределе возможностей, мышцы натужно задрожали. Белоглазый превратился в размытый росчерк стрелы, в стремительный и разящий не щадя. Завидев изгиб реки, он юркнул наперерез, сокращая расстояние, и прыгнул!

Драккар как раз огибал небольшой островок, раскинувшийся прямо по центру реки, как вдруг совсем рядом раздался мощный всплеск. Поднятые брызги, скрывали то, что упало в воду. Человек, стоявший на носу корабля, подскочил к борту, всматриваясь в волны. Мгновение спустя, он вскинул руку над головой, отдавая приказ.

– Что это было, Олаф? – обратился к вожаку один из гребцов, перекидываясь через борт и тоже всматриваясь в водную пучину.

– Следить за берегами! – рявкнул седовласый великан, вдевая руку в крепления щита. – Луки вздеть!

Команда повиновалась. Весла повисли без дела, а драккар медленно скользил, теряя ход. Напряжение нарастало. Викинги вертели головами, но не могли завидеть угрозу.

– В нас что-то метнули, – проговорил воин, названный Олафом. – Следите за каждым деревом. Второй раз они попадут!

Он был поистине грозным мужчиной. Косая сажень в плечах, могучие руки, способные размахивать тяжелой двуручной секирой аки ребенок палочкой. Множество шрамов на лице. Светло-голубые бесстрастные и жестокие глаза. Спутники ему под стать. Но из всех выделялся рыжий головорез, увешанный человеческими черепами, как украшениями. К поясу крепилась перевязь с ушами числом не менее двадцати. Помимо всего прочего позади его рогатого шлема были приколоты две русые косички…

Внезапный удар в дно драккара застал викингов врасплох. Дерево вздрогнуло, но устояло. Воины опешили, не ожидая ничего подобного.

– Левиафан? – прокричал молодой воин, глядя на седовласого вожака.

– Здесь? – изумился Олаф. – То верно был каме…

Он не успел договорить, поскольку новый удар был такой силы, что пробил дно. В отверстии успели мелькнуть две когтистые лапы, рванувшие поддавшееся дерево в стороны, расширяя пробоину. Драккар тряхнуло. Вода стремительно начала заполнять судно, окончательно замедляя его ход. Люди, выкрикивая проклятия, рванули в сторону ближайшего берега, прыгая за борт. Все были при оружии, щитах, кольчугах, да шлемах.

Двое потонули сразу. Не желая вовремя расстаться со снаряжением, они тотчас оказались на дне, увлекаемые течением прочь. Река, словно зная об преступлениях людей, швыряла их тела о камни, разбивая доспех и круша черепа. Те, что были поумней, побросали кто-что, лишь бы доплыть. А до берега было рукой подать, аршин тридцать не боле. Борясь с течением и избавляясь о того, что тянуло ко дну, викинги выплывали. Даром те воины знались с водой от рождения и разумели, как правильно выживать.

Черноволосый парень греб обеими руками, отбросив и шелом, и щит, и скинув даже кольчугу. Могучие руки без труда махали, толкая пловца вперед. Вдруг он вскрикнул, но вода унесла обрывки слова. Викинг скрылся в ревущей пучине и более не появился. Волны реки бурлили, кое бывает на порогах, да только вот не было видно камней. Один за другим исчезли в бурлящей стихии еще три воителя, хватая ртом воздух, истошно вскидывая руки, будто желая удержаться за водную гладь.

Олаф, рыжий и еще один викинг, по виду закаленный в боях ветеран, на силу выползли на берег. Тяжело дыша они поднялись, ошеломленно осматривая поверхность воды. Драккар затонул на мелководье, только мачта торчала на пару вершков.

– Бьерк, раздери меня стервятник! Что это было? – взревел рыжий, выпучив глаза.

– Это Хельхейм, а не река, – отвечал ему воин, с прищуром следя за волнами. – Там живет какое-то чудище! Олаф, что это был за удар? Я видел щупальце в проломе! Там какая-то жуткая тварь! Она утащила наших братьев!

Олаф промолчал, как и спутники, вглядываясь в успокаивающиеся воды реки. Рыжий было собрался снова разразиться проклятиями, как вдруг его голос оборвался. Он замер, разинув рот, глядя перед собой. Чудь стоял вплотную, нависая над ним, как скала. Белоглазый придвинулся к лицу викинга, едва не касаясь его кожи и заговорил:

– Ты красиво себя украсил, воитель. Я знаю, что ты меня плохо понимаешь, не знаешь толком языка такой животной и древней твари как я. Это ничего, нурманский воитель. Зато я знаю, у кого ты взял эти косички. Твой меч висит на поясе слева. Это значит ты правша!

Рыжий не успел понять, что произошло потом. Мир взорвался болю, а он только кричал. Кричал, что было мочи. Чудь опрокинул рыжего на землю, придавив ногой и ухватившись за правую руку, что есть мочи рванул на себя. Раздался чавкающий хруст, перерастающий в истошный рев, умирающего от боли и страха человека. Оторванная рука отлетела в сторону, но это было только началом. Не успели спутники рыжего опомниться, как чудь опустился к поверженному врагу, перехватывая за ноги. Все заняло считанные секунды.