Текст книги "Искатель, 2002 №5"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Станислав Родионов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Рябинин, наверно, прочел не одну сотню импортных и наших детективов. Жестоких, кровавых, бессмысленных по своему содержанию. И все-таки в реальной жизни преступления страшнее. Труп журналистки на ступеньках, одинокая туфля, темные очки на площадке, кровь на них, ее деловая сумка…

Эту сумку Леденцов уже начал изучать.

– Сергей Георгиевич, документы и деньги на месте.

– Значит, не ограбление.

Рябинин смотрел на Антонину, а Леденцов с экспертом деликатно его не подзывали. Но сознание следователя уже работало профессионально – он искал убийцу. У нее должен быть враг. В статьях о наркомании журналистка конкретных лиц не задевала. По новой теме – о сексе – она еще не расписалась. Враг, не связанный с профессиональной деятельностью? Любовник, сосед, бывший муж?.. Вряд ли.

Криминалист не нашел ни оружия, ни гильз. Судмедэксперт подробно продиктовал описание двух входных и одного выходного пулевого отверстия, после чего одна пуля отыскалась далеко внизу на лестнице. Вторая была в теле. Участковый организовал поквартирный обход дома.

Рябинин вспомнил еще одного врага Антонины, может быть, главного – себя. Она же выкрала уголовное дело…

Там, где покойник, всегда тихо. Оперативники переговаривались вполголоса, понятые стояли молча. В этой тишине жирный шлепок прозвучал как выстрел…

Из сумки журналистки, поднятой Леденцовым, упала и припечаталась к бетонному полу толстая папка. Рябинин подошел и поднял, потому что желтый картон обложки был ему знаком, как родственник. «Дело по факту смерти в пруду Монастырского парка…»

– Боря, киллер-то ты.

– Разве? – не очень удивился Леденцов.

– Ты же пообещал принести мне ее труп…

– Сергей Георгиевич, а ты кто же?

– А я заказчик.

Они отшутились. На месте происшествия дел больше не было. Протокол осмотра всеми подписан, труповозка вызвана. Из сумки журналистки взяли ключи и мельком осмотрели ее квартиру. Судмедэксперт уехал, пообещав сегодня же начать вскрытие. Леденцов отрядил оперативника с найденной пулей в лабораторию.

– А мы, Сергей Георгиевич? – спросил майор.

– Боря: красть дело по Монастырскому парку журналистке было ни к чему, поскольку я обещал ей все рассказать.

– Зачем же украла?

– Для того, кому оно нужно.

– Художнику?

– А они, кстати, знакомы?

– Антонина бывала в его мастерской.

– Боря, пора: вези художника в прокуратуру.

Он сидел статно: торс прям, плечи разведены, голова вскинута. Черный взгляд нацелен в очки следователя: стекла от него не потемнеют? Черты лица настолько филигранны, что оно казалось каким-то сборным.

Рябинин заполнил лицевую сторону протокола и добродушно спросил:

– Буду звать вас Викентием, не возражаете?

– За что меня взяли?

– Куда взяли?

– Сюда, в органы…

– Пригласили.

– Почему не повесткой?

– Вас привезли, а вы бы желали сами приехать на общественном транспорте?

– Я против государственного принуждения.

– Он за первобытно-племенной строй, – заметил Леденцов, сидевший в уголке.

– Не за племенной, а за общечеловеческие ценности.

– Какие же?

– Они хорошо известны цивилизованному обществу.

– Викентии, а наркомания, проституция, гомосексуализм, культ денег – это тоже общечеловеческие ценности?

Допрашивать молодых Рябинину было неинтересно. Самоуверенность, крутые суждения, Интернет, все знают… Факелы! Но вступил во взрослую жизнь, прошло несколько лет, и вместо огня – пушистый пепел.

– Гомосексуализм… Господин следователь, я все-таки художник.

– Ну и что?

– Я поклонник прекрасного, а красота, как известно, спасет мир.

– Нет, не красота спасет.

– Это сказал Достоевский, – с ноткой пренебрежения бросил художник, потому что следователь не знал Достоевского.

– Викентий, ты не представляешь, скольких девушек погубила красота. А сколько преступлений из-за красоты? У меня было дело: подруга убила подругу, потому что уступала ей в красоте.

– Достоевский имел в виду красоту нравственную.

Леденцов пошевелился на стуле с каким-то раздраженным подтекстом: следователь не допрашивал, а беседовал. Перед ним сидел подозреваемый в убийстве, крепкий суровый парень с пронзительно-черным взглядом. Рябинин же не сомневался, что художник расскажет всю правду.

– Викентий, творчество – это дело совестливое.

– Что вы этим хотите сказать?

– Красота, которая спасет мир, должна быть нравственной.

– Красота выше нравственности.

– Поэтому с женщинами ты обращался, как с кошками?

– Надо его проверить на СПИД, – подал голос Леденцов.

Рябинин напрягся, опасаясь, что художник бросится на майора. Викентий так покраснел, вернее, побурел, что темнота глаз подернулась туманной пеленой. Выдавил он хрипло:

– Я ее не убивал.

– Кого? – оживился Рябинин.

– Девушку на пруду…

Художник начал рассказывать, перескакивая со слова на слово. Похоже, что спокойствие его покинуло – он не знал, куда деть руки. И не смотрел в сторону майора, опасаясь его больше, чем следователя. Кончил рассказ коротко:

– Несчастный случай, а не убийство.

– Ну, допустим, неосторожное-то убийство будет.

– А за что убил журналистку? – рыкнул из угла майор.

– Какую журналистку?

– Антонину.

– Разве… она убита?

Рябинин так бы жать не стал: имелась справка оперативников, что в день убийства художник из дому не выходил. Правда, могли быть соучастники, но это маловероятно. Майор встал и приблизился к Викентию.

– Не убивал, говоришь? И красть дело не заставлял?

– Я попросил разузнать, подозревают ли меня.

Рябинин художнику верил, поэтому инициативу допроса у майора отобрал:

– Викентий, а что у тебя с Лжицыным?

Художник рассказал про банкиршу, про кредит и про замысел «Вик-галереи». Рябинин подумал, что, в сущности, этот художник наивен и непрактичен, как щенок. И еще пришла ему мысль, которую надо не забыть, донести до дому и записать…

…В молодости люди глупы, а потом – несчастны.

– Викентий, зачем Лжицын взял деньги из банка?

– Разве взял?

– Все пять миллионов.

– Наверное, нашел подрядчика.

У Рябинина больше вопросов не было. Они были у майора.

– Что ж молчишь про изнасилованных девиц?

– Я не изнасиловал ни одной женщины.

– Сами ложились?

– Сами, – убежденно подтвердил Викентий.

– И та, которая покончила жизнь самоубийством? – спросил Рябинин.

– Из-за этого покончила?

– Из-за чего «из-за этого»?

– Из-за сексуального предрассудка?

Рябинин не ответил. Тут еще предстояли экспертизы, тут еще предстояло думать… Если художник знал, что обладает физиологическими способностями лишить женщину воли, то у нее налицо беспомощное состояние. Тогда сексуальный предрассудок оборачивался составом преступления – изнасилованием. Но сейчас Рябинина больше занимало убийство журналистки.

– Мне сегодня, наверное, нужен будет адвокат? – спросил Викентий.

– Нет, пока вы свидетель. Можете идти, потом вызовем.

Художник не уходил, встал и прижался к стене.

– Вы мне не верите? Я могу доказать, что не насильник…

– Как? – удивился майор.

– Знаете, я впервые полюбил женщину, цыганку.

Майора это заявление удивило, но Рябинин знал, что после сильного стресса человек способен распахнуть душу: способен на поступок редкой откровенности. Да еще в художнике, наверное, гаптены разыгрались. Он взялся за дверную ручку и тихо поделился сам с собой.

– Я устал…

– От женщин, – пошутил Рябинин.

– Утомленный сексом. – Майор не шутил.

Продуктивно думается на ходу и на лету. Трудно представить человека, который просто сидит и думает. Впрочем, для размышлений есть удобная игрушка – сигареты. После ухода художника требовалось кое-что обдумать, но они оба не курили, и в кабинете следователя не разбежишься. Рябинин полез в шкаф за спрятанной банкой кофе, отставленной от дела месяца три назад. С чаем беседуется, с кофе размышляется.

Пили они молча. Майор знал, что Рябинин слывет за тугодума, иногда и за дурачка слывет. Вид рассеянный, сказанное ему понимает не сразу, читает долго, чуть ли не по складам… Мало кто замечал, что в результате следователь получает информации больше, чем другие; что там больше – видел то, что многим было вообще невдомек.

– По-моему, этот Викентий своими успехами у женщин красуется, – раздраженно сказал майор.

– А чего не красоваться? Сексуальность ныне в моде. Я смотрел по телевизору эстрадный концерт… Ведущая то и дело сообщала публике, кто из артистов ее возбуждает.

Разговор о художнике следователь не продолжил. Леденцов знал, что Рябинин размышляет о трупе журналистки, лежащем в морге, поэтому доложил почти официально:

– Сергей Георгиевич, все объекты под наблюдением. Один оперативник работает в ее редакции, второй проверяет друзей и знакомых, целая бригада отрабатывает дом и микрорайон…

– А пуля?

– К сожалению, нигде не значится.

– Боря, меня сейчас скорее интересует не кто, а за что?

– Ну, поводов бывает много…

– Нет, только два: деньги и ревность.

– А зависть, ссора, неприязнь?..

– Она была посредственной журналисткой, завидовать было нечему. А что за ссора – пьяная? И какой должна быть неприязнь, чтобы убить человека?

Они налили по второй чашке. Рябинин знал, что после этой, второй, начнется изжога, но пил. Ему казалось, что кофеин, возбуждая нервную систему, одновременно притупляет остроту переживаний, как бы смазывая проблему.

– Деньги и ревность… И заметь, что в этом деле присутствуют и деньги – пять миллионов, – и ревность. Ведь наверняка кто-то из девиц ревновал художника.

– Мы опять вернулись к художнику.

– Вернее, к одной из его любовниц.

– Сергей Георгиевич, но далеко не каждая женщина возьмется за оружие.

– Не каждая, – согласился Рябинин. И не только потому, что женщина слабее. Общественное мнение может простить мужчину, но никогда не простит женщину. В семнадцатом – восемнадцатом веках наказание разнилось: если женщину, убившую мужа, закапывали по шею в землю, то мужчину за аналогичное преступление лишь секли кнутом. И только Петр I демократически их уравнял: и тому и другому отсекали головы.

– Не каждая, – еще раз подтвердил Рябинин. – Боря, давай-ка ее вычислим. Это женщина независимая, самостоятельная, с металлическим характером…

– У банкирши характер крутой.

– Женщина, способная на агрессию…

– Банкирша врага порвет, как бобик грелку.

– Женщина богатая, имеющая возможность нанять киллера…

– У банкирши денег – черту на печку не перетаскать.

– Женщина, которая общалась с художником…

– Банкирша перед ним в нитку вытягивалась.

– Тогда, Боря, считай, что преступление мы раскрыли.

Без стука, с каким-то неясным звоном, словно у него на боку висела сабля, вошел капитан Оладько. По его деловитой устремленности Леденцов определил, что есть новости.

– Что принес?

– Оперативную запись разговора, товарищ майор.

– Художника?

– Нет, банкирши и Дельфина.

– Давай, крути.

Оладько достал из сумки магнитофончик и дискетку, не которую оперативную запись он уже перевел. Сперва молчало, потом скрипело, потом шипело… Капитану эти звуки доставляли явное удовольствие. Леденцов сдерживал нетерпение. А Рябинин думал, что разговор, который прорвется сквозь шумы, может их четкую версию превратить в диалог двух юмористов.

Наконец…

«– Господин Лжицын, вы обманули банк…

– Зачем бросаться такими словами?

– Земля, которую вы предоставили в обеспечение кредита, уже давно вами продана фирме «Северный курорт».

– Там вышла некоторая путаница…

– Не путаница, а вы предоставили в банк фальшивые документы. Кредит ничем не обеспечен.

– Успокойтесь, мадам, успокойтесь.

– Я требую немедленного возвращения денег!

– Мадам Ледней, художнику об этом сообщили?

– Пока нет.

– Подумайте о нем. Сможет ли он после вашей информации творить?

– Но тогда обеспечьте кредит! Не могу же я пять миллионов отпустить в свободное плавание.

– Хозяйка коммерческого банка все может.

– Господин Лжицын! В таком случае…

– Все, кончай базар! Я сейчас приеду и эту тему закроем».

– Давно записано? – спросил Леденцов.

– Часа полтора назад.

Майор вскочил. Рябинин уже одевался. Они знали, как мафиози закрывают «темы». Оладько тоже было вознамерился ехать с ними в банк, но Леденцов напомнил:

– Капитан, загородный дом Лжицына без присмотра?

– Намек понят.

Гражданку Ледней Рябинин намеревался вызвать в прокуратуру, но уж если подвернулась возможность допросить ее на рабочем месте… И заодно проверить версию: это лучше сделать внезапно, без вызова повесткой к следователю.

К коммерческим банкам Рябинин испытывал не то чтобы неприязнь, а угрюмую настороженность. Работники сдержанны, осторожны, молчаливы. Раньше самыми скрытными людьми были сотрудники КГБ, теперь – банкиры. Даже скрывают размер своей зарплаты. Видимо, стыдно получать больше рабочего у станка или шахтера под землей.

– Боря, может быть, зря не захватили Оладько?

– При мне оружие.

И то: к даме ехали. Майор знал каратэ и всякие джиу-джитсы. У банкирши наверняка квадратные охранники, способные не только ее защитить, но и выполнить любое поручение, в том числе и киллерское. Может быть, это от профессии, но Рябинину казалось, что молодежь ищет себе применение только в двух областях – криминальной и антикриминальной. Либо уголовники и мафиози, либо охранники и милиция. Ну, есть и студенты.

Майор вел машину, как на скрипке играл: молча и виртуозно. Притормозил, чтобы слово молвить:

– Сергей, а я не верю.

– Во что?

– В убийство из ревности.

– Как говорят блатные: понты колотишь? Работаешь столько лет и не веришь, – удивился Рябинин.

– Убивали, но в ссоре, спьяну, в горячке, из-за имущества… Но чтобы так продуманно из-за одной ревности…

– Боря, а ты помнишь дело Бобылева?

– Да, он жил и с женой, и с падчерицей, которую задушил.

– Он жил еще с десятком женщин и всех обокрал по-крупному. Интересно другое: почти все женщины приезжали к нему в колонию с передачами и любовью. В том числе и мать задушенной. Нет, Боря, Фрейд прав.

– При чем тут Фрейд?

– Он секс придумал.

Они приехали. Старинное замкоподобное здание подходило для банка – за толстыми стенами деньги будут целее. Но у входа переминалась небольшая молчаливая толпа. Выпрыгнув из машины, Леденцов опросил у мужичка в майке и в зимней шапке:

– Что за базар?

– Ментов понаехало. Вот на труп бомжа не дозовешься…

– А здесь чей труп?

– Директоршу банка грохнули.

Рябинин побежал за майором…

Уже потом, успокоившись, Рябинин удивился самому себе. В первые минуты его поразило не убийство, не смерть банкирши, не гибель женщины, которой они отвели роль киллера… Вход в банк, четыре ступеньки, площадка перед дверью…

Поразило, как лежит банкирша. Лицом вниз, голова на площадке, тело на ступеньках. Точно так же, как лежала журналистка. Будто шла, споткнулась и упала. Только ее тонкий белый плащик наполовину взмок от крови.

Возле трупа суетились какие-то люди. Следователь знакомый, судмедэксперт… Рябинин глянул на часы – семь. Значит, приехала дежурная следственная бригада. Леденцов, разогнав толпу, носился по банку.

Рябинин подошел к судмедэксперту.

– Евгений Рувимович, что?

– Полная аналогия с журналисткой: два выстрела в спину. Видимо, пистолетные.

– Пули?

– Обе в теле.

– Смерть…

– Мгновенная, задето сердце…

Рябинин глянул на труп. Мраморная женщина: белые туфли, белый плащ и белое обескровленное лицо. Иногда ему казалось, что убийства совершают не люди. Даже животные в стаях не убивают друг друга, даже волки не грызут своих… Человек и стал человеком, когда усвоил запрет «не убий». А этот, который застрелил двоих, еще запрета не усвоил?

Рябинин вдруг спохватился: ведь он спешит… Единственный, кто мог что-то объяснить, это охранник. Во время покушения он стоял за стеклянной дверью. Молодой парень был подавлен, видимо, считая себя как-то виноватым.

– Выстрела я не слышал. Смотрел…

– Куда?

– Тамара Константиновна вышла из машины и хотела подняться. Думаю, сейчас распахну перед ней дверь. А она подошла к ступенькам и упала…

– Кого-нибудь заметили?

– Человека вон у того столба. Но я стал поднимать Тамару Константиновну. Думал, что споткнулась.

– Ну, а человек?

– Когда я увидел кровь, все понял, но человека уже не было.

– Можете его описать?

– Нет, неясный мужчина…

– А откуда Ледней вернулась?

– Из налоговой инспекции.

Рябинин спешил, вернее, его куда-то тянула не осознанная им сила. Все-таки он подошел к осветительному декоративному столбу, сделанному в виде перекрученной гигантской свечки. До ступенек метров пять-шесть. Под ногами асфальт, чистый, как серая лысина.

Рябинину надо было спешить. Здесь, в банке, работать потом…

Подошел дежурный следователь прокуратуры.

– Сергей Георгиевич, вы дело ведете?

– Да.

– Дальше сами будете осматривать?

– Заканчивай и материал оставь в РУВД.

Рябинин спешил. Но спешил и Леденцов, уже севший в машину. Дежурная следственная бригада лишь удивленно глянула им вслед. За все время службы в прокуратуре Рябинин впервые покидал тело убитого с такой скоростью.

Главное место работы следователя – его кабинет. Рябинин же заделался оперативником и ездил по происшествиям, да не для осмотра, а с конкретной оперативной целью – задержать преступника.

– Боря, память отшибло… Позвони в банк своим ребятам, пусть опечатают ее кабинет. И не мешало бы подкрепления.

– Думаешь, Дельфин станет отстреливаться?

– За пять-то миллионов?

– Уж он, наверное, смылся.

– А если смылся, то нас с тобой надо гнать из органов.

Майор отмолчался. И правильно сделал, потому что разговор мог стать серией взаимных упреков: следователь не продумал, оперативник недоглядел. То, что следователь не додумал, он пытался сделать сейчас, на ходу.

– Боря, а я не понимаю, за что Дельфин ее убил…

– Ты же слышал оперативную запись – за деньги.

– Но деньги не лично ее, а банка. Убил директрису, но возвращать кредит все-таки нужно.

– Могли поссориться.

Почерк един: два выстрела из пистолета. Один из героев Агаты Кристи сказал, что человек – существо неоригинальное и поэтому преступления его тоже банальны. Первое преступление похоже на второе, второе на третье…

– Боря, банкиршу за деньги… А за что убил журналистку?

– Видимо, чего-то откопала…

И Рябинин подумал, что плохой он следователь. Точнее, старомоден, как его пишущая машинка, у которой стертый шрифт стал походить на арабскую вязь. Копается в психике, уповает на мораль, ищет истину… А людьми движет не истина, а выгода…

Они приехали. «Йнтервест». У входа неделовая пустота. Ни людей, ни машин. И нет автомобиля Дельфина. Похоже, что успел смыться.

Майор пошел впереди осторожно, словно боялся промочить ноги. Его правая рука легла поближе к кобуре. Рябинин двинулся следом, непроизвольно копируя поступь Леденцова.

Охранника у входа не было. Значит, офис закрыт. Майор тронул дверь из толстого стекла, перечерченную металлическими полосами. Дверь открылась легко, как от сквозняка.

Они вошли. Пустой коридор, по которому и верно гулял сквозняк, шевеля скомканный листок копирки, и никаких звуков.

Майор, как ведущий, довлек следователя до приемной, в которой тоже никого не было. Папки и бумаги на столе. Опрокинутый горшок с цветком, словно канцелярию покидали с огромной торопливостью. Рябинин сказал вполголоса:

– Как в городе мертвых.

Они открыли следующую дверь, в кабинет директора, и встали у порога…

Рябинину показалось, что комната взлохмачена. Видимо, из-за обилия порванных и разбросанных бумаг. От них пол под ногами белел и шуршал. Папки и несколько книг были выброшены из застекленного шкафа. Всякий ненужный канцелярский мусор – карандаши, резинки, стержни, карточки – видимо, высыпали на пол из ящиков стола, а сами ящики свалили в угол.

– Торопился, – сказал майор.

– Искал, – не согласился Рябинин.

– Почему так думаешь?

– Глянь на шкаф: полки выворочены. Крышка стола приподнята. Плинтуса отломаны, и чего-то искал человек посторонний.

– Почему посторонний?

– Кресло вспорото. Разве хозяин кабинета не знает, что у него в кресле или за плинтусами?

Рябинин передернул плечами, как от пробежавшего холодка. Что-то его здесь пугало сильнее беспорядка. Тишина, неживая тишина. Он слишком часто выезжал на происшествия. Такая тишина стыла в квартирах, где лежали трупы…

Лицо майора вытянулось куда-то вперед, вслед за собственным взглядом.

– Что? – прошептал Рябинин.

Майор показал вниз на угол стола – из-за тумбы выглядывал ботинок, одетый на ногу…

Они подскочили. За столом на полу лежал Дельфин и безжизненно смотрел на люстру. Его затылок мок в луже крови. Во лбу две аккуратные дырочки, окантованные красным.

– Значит, Бультерьер, – выдохнул майор.

– Искал деньги. Боря, звони в банк, пусть криминалист с судмедэкспертом едут сюда.

Рябинин нашел не сломанный стул, сел и вздохнул: истинный следователь тот, кто бандита опережает и не дает ему совершить новое преступление.

До загородного места Оладько добрался поздненько. Оставив машину на краю поселка, километра полтора он прошел пешком…

Коттедж окружал густой кустарник, не доходя до его стен метров сто. В нем капитан и залег. Отменное зрение позволяло ему все видеть.

В доме шла незаметная жизнь. Светилось окно, погасло, засветилось другое. Открылась и закрылась какая-то скрипучая дверь. Звонкая радиостанция пропищала полночь и заглохла. Стукнула форточка…

Оладько понял, что в этих кустах ему ночевать. Хорошо, что надел кожаную куртку и пододел тонкий свитерок. Тяжестью тела он вмял ложбинку, устраиваясь покомфортнее.

В доме были люди, но капитану казалось, что ни Лжицына, ни Бультерьера там нет. Похоже, что тот, кто был в доме, занимался какой-то хозяйственной деятельностью. Из коттеджа донесся скрип передвигаемой мебели. Охранник?

Оладько глянул на часы – около двух ночи.

Стукнула дверь. На каменный пандус вышел человек. Капитан напряг зрение до слез… Летняя ночь облила землю дрожащей белизной. И Оладько рассмотрел: не Дельфин, не Буль. Невысокий мужчина в свободно-мешковатой одежде с чернеющей бородкой. Охранник, чеченец. А почему «чеченец»? Может быть любой кавказской национальности.

Осмотревшись, охранник вернулся в дом.

По дороге дождя не было, а здесь, видимо, прыснул. Влажность травы ощущалась даже сквозь куртку. Мокрая земля пахла грибами. Кусты были усеяны красными чернеющими ягодами, скорее всего, волчьими. Где-то сзади, в самой чаще, хлюпнула птица, словно высморкался пьяный.

Оладько посмотрел на часы – три сорок. В доме светилось два окна, притом в разных концах. Что же там делает охранник?

Капитан подумал: эти блатные, мошенники, бандиты, и прочая накипь должны оперативникам спасибо говорить. За что? За то, что их вовремя пресекли и не дали натворить дел на «вышку» или на пожизненное. Впрочем, одна девица его расцеловала, когда он вошел в ее положение и отпустил под честное слово. Воровка промышляла квартирными кражами, именуемыми у блатников «с добрым утром» или «взять сонник»: часа в четыре утра подобрать ключи, войти в переднюю и забрать одежду с обувью.

Захотелось встать и размяться, но тогда бы его голова возникла над кустами, как жирафа над клеткой. Он вновь поинтересовался временем, которое ползло гусеницей – половина пятого.

Коттедж светился одним окном. Зря светился. Нажористые бандиты чаще всего засыпаются не на отпечатках пальцев и не на оперативной съемке, не на болтливых подельниках и не на пистолете в кармане, а не выдерживают проверки богатством. Строят мини-дворцы, накупают лимузинов, играют в рулетку, пьют французские коньяки, их дамы увеличивают свои груди…

Оладько приподнялся над кустами. Ночи как не бывало – шесть утра. В коттедже ни одного светлого окна. Ни Дельфин, ни Буль не приехали. Капитан встал во весь рост и скорым шагом направился к дому. Он дважды обошел его, постоял над приподнятым входом, размышляя, зачем тут пандус. И тишина. Коли охранник всю ночь бодрствовал, то наверняка спит, как после дежурства.

Звонка здесь не было. Стучать? В такие домики входят без стука. Он достал из кармана отмычки, но они не помогли. Замок открыл нож, ловко поддевший ригель, как сухую щепку.

Капитан вошел. Запах свежей древесины и обойного клея. Мебели почти нет, а та, что была, валялась или была разломана. Он прошел одну комнату…

Коттедж треснул и рухнул ему на голову…

Капитан открыл глаза, ничего не понимая. Стены стояли. Пахло деревом… Все по-прежнему, лишь тишина стала звонкой, и этот звон нарастал, как бы предвещая новый взрыв. И он произошел, когда Оладько сел – произошел в затылке. Значит, ударили туда. Капитан глянул на часы: двадцать минут отсутствовал он в этом мире. Чем же ударили? Да уж не мягким, но крови не было.

Оладько проверил карманы и кобуру. Все на месте: шарахнул сзади и убежал. Он едва поднялся. Боль обожгла затылок и скатилась на спину. Лишь бы не был поврежден позвоночник. И все-таки побрел дальше.

В следующей комнате… Капитан выхватил пистолет: на диване сидел Бультерьер и смотрел на него.

– Руки! – приказал Оладько.

Бультерьер вроде бы улыбнулся. У него было лицо, как говорит Леденцов, за которое можно сажать без суда и следствия. Капитан сделал еще шаг вперед и рассмотрел, что Буль не улыбается, а скалится. Вся его грудь и брюки были залиты кровью.

В кармане куртки зацокал мобильник. Капитан выдернул его и услышал нажимный голос Леденцова:

– Оладько, где Бультерьер?

– Рядом сидит.

– Ты его взял?

– Да нет…

– Сдался?

– Нет.

– А как?

– Тут на диване и сидел.

– Оладько, ты вилкой грибок не лови… Говори по существу!

– Убили его, товарищ майор. И Оладько сел рядом с Булем – отдохнуть.

Допрос в прокуратуре не расстроил Викентия, задел лишь каким-то тревожным неудобством. Как налетевший и тут же улетевший ледяной ветерок. Машино биополе защищало его от всех бед, словно художник оказался под сказочным хрустальным колпаком. Он ждал ее с утра, сбегал в магазин, купил торт и громадный жутко-колючий ананас.

Машу ждал не только Викентий – ее ждал вчерашний букет жасмина, белевший на столике. Ждал нетерпеливо и поэтому повернул свои слегка граненые соцветия к окну. Они чуть-чуть прикрылись и стали походить на крупные цветы ландыша. Простояв ночь, жасмин запах еще сильнее, истекая пронзительной томностью.

Художник перевел взгляд с букета на стены, полки, краски, картины… Искусственность, вычурность, синтетика. И ни капли жизни. Вся его работа не стоит жасминового лепестка. Она не сделает людей счастливее. Психологи ищут центры счастья в структурах мозга: якобы у счастливых повышена электрическая активность левой фронтальной доли… Его бы спросили: счастье – это ждать Машу.

В дверь звонили. Художник Машу впустил. Надо было что-то сказать, хотя бы поздороваться, а ему свело рот улыбкой.

– Викентий, говорят, что художники и писатели целуют ручки?

– Кому? – глуповато спросил он.

– Людям женского пола.

Еще глупее: он схватил ее руку и чмокнул куда-то в ладошку, хотя умел целовать изящно, с поклоном, с комплиментом. На Маше были модные брючки, тугие и белые, словно отлитые из пенопласта; жакет цвета шампанского с накладными просторными карманами, окантованными черным шнуром; бежевые туфли на высоком каблуке…

Из кармана торчала пластмассовая ручка японского зонтика. И комплимент у художника все-таки нашелся:

– Маша, ты выглядишь на миллион долларов.

– Для того чтобы выглядеть на миллион долларов, нужно иметь хотя бы полмиллиона.

– Маша, тебе ничего не нужно иметь…

– А почему ты завесил «Взгляд»?

– Увидев картину, человек должен затрепетать от счастья, а не от страха.

– «Взгляд» впечатляет.

– Вот что впечатляет. – Он показал на жасмин. – Взрыв красоты и жизни.

Викентий не мог побороть охватившую его суетливость. Маша села уже рядом с букетом – надо было браться за кисти. Но в красной комнате накрыт стол – пора пригласить. И прикоснуться бы к ее губам… Как поется в современной песне «Наши губы завязались туго». Маша, чувствуя настроение, перебила его вопросом:

– Викентий, ты ничего не рассказывал о своих родителях…

– Вырос без матери, с отцом. Самое яркое впечатление: папаша ездит за пивом на детском велосипеде.

– Пьяница?

– Даже был закодирован, но бутылку-две в день принимал.

– Как же, если закодирован?

– Код забыл, – усмехнулся Викентий.

Он понял, что сегодня ничего не нарисует и Машу не угостит, потому что будет бороться с собой. Вулканическая сила заставляла его обнять Машу и прижать к себе с вулканической силой…

– Викентий, а почему ты не женат?

– Не престижно и не модно.

– Семья-то нужна?

– Нужна ли в обществе, где газеты публикуют объявления «Женюсь. Дорого»? Теперь в почете не семья, а гомики.

Вулканическая сила… С нею земные пласты не справляются… Художник подошел к Маше сзади и положил руки на ее пологие мягкие плечи. Она вздрогнула, как от озноба.

– Маша, а теперь я жениться не могу.

– Почему же?

– Влюбился, в тебя.

– Художник, а знаешь ли ты, что такое любовь?

– Когда женщину хочешь сильнее, чем хочешь дышать…

– Фазанчик, когда женщину хочешь, то это зовется сексом.

– Любви без секса не существует.

– А секс без любви?

Детский разговор… Он зарыл лицо в ее волосы и вдохнул глубоко, до колики в легком – Маша пахла жасмином. Но она отстранилась.

– Художник, не знаешь ты, что такое любовь, а принимаешь за нее зов своей плоти.

Прижав ладони к ее ушам, он повернул Машину голову к своему лицу, к уровню своих глаз и к уровню своих губ.

– Ты знаешь?

– Викентий, при любви зов плоти становится духовным наслаждением.

– Кто ты, цыганка или профессор? Но в дверь звонили. Как всегда не вовремя. Скорее всего, из Союза художников. Викентий отвел Машу в красную комнату, к накрытому столу.

– Побудь минутку. Видимо, заказчик…

Вернувшись, он отпер замок, но открыть дверь не успел: ее с силой распахнули с улицы. Странный человек в мешковатой одежде, в плоской шапочке, с короткой бородой и чемоданом в руке оттолкнул художника и выпущенной торпедой ворвался в мастерскую. Викентий догнал его только у жасмина, у начатой картины.

– Стойте! Что вам надо?

Человек поставил чемодан на пол со стуком, с утверждающей силой и сказал голосом не мужским и не женским, а каркающе-механическим:

– Нам этого хватит.

– Чего хватит?

Глаза блестят черным стеклом, длинный нос заметно крючковат, узкие скулы, тонкие губы с резкими краями… Пришелец не ответил, переведя темно-стеклянный взгляд за спину художника. Викентий обернулся…

У порога стояла Маша, спокойно опустив руки в карманы.

– Еще одна, – скрипнул непонятный человек.

Сперва Викентий сжался от предчувствия, потом от стремительности сцены, которые видел только в американских фильмах…

Из-под просторной одежды пришелец выдернул пистолет. Но одновременно с ним оказался пистолет и в руке Маши. Два выстрела слились в один; нет, три выстрела прозвучали одним подземно-раскатистым – Маша успела нажать на спуск дважды…

Викентий понимал: надо что-то сделать. Но что? Отобрать оружие, встать между ними, позвать на помощь… Его язык омертвел, тело онемело, ноги окоченели…