Текст книги "Искатель, 2002 №5"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Станислав Родионов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

– Викентий, мне кажется, вы влюблены в свое дело?

– А вы разве нет?

– Я живу планами…

– Тамара Константиновна, планы украшают нашу жизнь, потому что планы – это мечты.

– Мне некогда мечтать.

– Значит, смысл вашей жизни в работе?

– А разве у жизни есть смысл? – мило удивилась она.

– Разумеется.

– И вы его знаете?

– Да. Смысл жизни в счастье.

При слове «счастье» Тамара Константиновна ощутила слабую и непонятную тревогу. Откуда? Не от этой презентации, не от стоявших бизнесменов, не от ждущего ее банка… От взгляда художника, от которого, казалось, теплело ее лицо.

– Викентий, а в чем заключается счастье?

– Женщина не имеет права на такой вопрос.

– Почему же?

– Если она этого не знает, то чем живет?

– Я живу современными приоритетами.

– В чем же они?

– Работа, здоровье, свобода, успех и финансовая самостоятельность.

Он ей не поверил: не может женщина обходиться этими самыми приоритетами. Зачем здоровье, свобода и финансы, как не для успеха у мужчин? Эффектная дама в платье-сафари из натуральной кожи светло-песочного цвета, отделанное множеством кантов из кожи черной; ожерелье из желтоватого, в тон платья, жемчуга; замшевые босоножки, сумка «бизнес-леди»… Художник дотронулся до ее плеча и вздохнул.

– Бедная вы женщина…

Не от слов, а от прикосновения туманная пелена цвета ее жемчуга легла на глаза и спала. Люди у стола как-то отстранились, словно перешли в другое измерение. Впрочем, люди и верно расходились.

– Почему «бедная»?

– Не знаете, что счастье – в любви.

– Знаю… – тихонько возразила она.

– Тамара Константиновна, когда-нибудь я напишу такую эротику, что, глянув на картину, мужчина выйдет на улицу и станет насиловать женщин.

– Насилие… любовь?

– Насилие – это секс.

– А секс… любовь?

– Тамара Константиновна, миром движет наслаждение, а секс – это сконцентрированное наслаждение.

Они вышли на улицу. У банкирши было лицо человека, вдруг все перезабывшего. За ней ухаживали неоднократно: мужчины обстоятельные начинали с разговоров о банковской системе, мужчины нетерпеливые сразу приглашали в ресторан. Художник начал с разговора о сексе.

– Тамара Константиновна, я хочу вас пригласить…

– В ресторан? – усмехнулась она.

– Какая пошлость. Хочу пригласить…

– На художественную выставку? – поправилась она.

– Какая банальщина. Хочу пригласить в «Виагра-бар». Она не ответила, удивленная существованием такого бара. Викентий считал, что здесь бы ей следовало пококетничать, но ни в лице банкирши, ни в манерах ничего не изменилось. Он вспомнил одно утверждение, что стать руководителем женщина способна только в том случае, если свою натуру поменяет на мужскую.

– Вы без машины?

– Отменная погода.

– Я вас подброшу.

Они уже стояли у новенького вседорожника «Вольво», горевшего на солнце так, словно подсвечивался изнутри. Банкирша открыла дверцу – теплый и терпкий запах кожи и духов вырвался, как джинн из бутылки. Викентий придержал ее руку:

– Мы договорились: вы позируете?

– Голая? – испугалась она.

– Какая пошлость – голая. Обнаженная!

Они сели в машину. Тамара Константиновна вздохнула: от настоя кожи и духов у нее закружилась голова. Нет, не от кожи… От его глаз накатывало полуобморочное состояние.

– Викентий, ваша аура…

Он приблизил губы к ее уху и прошептал с таким жаром, что ее прошибло холодом:

– Но вас я напишу не обнаженной, а голой…

Анна вышла из лаборатории, миновала проходную и украдкой глянула в сторону въездных ворот – он стоял. Длинный, нескладный мужчина в сером старомодном костюме; фигура, которая не поддавалась социальному определению. Не дизайнер, к лаборатории наверняка никакого отношения не имеет; не из техотдела – она всех знала в лицо; тем более не из отдела компьютерной графики… Похож на сторожа с автомобильной стоянки. И сейчас двинется за ней: уже вторую неделю тайно провожает до дому – топает в отдалении все четыре квартала. Можно сесть в троллейбус, но ведь и он сядет. Надо как-то пресечь. На перекрестке у ее дома частенько переминается милиционер…

Анна задержалась у киоска.

– Молоко свежее?

Продавщица не ответила – ответил мужской нудновато-поучительный голос:

– А верблюжье молоко не скисает три месяца.

Анна обернулась, уже зная, кто это сказал: высокий мужчина улыбался. Хотел улыбнуться, но для улыбки нужны мягкие ткани, а на его костистом лице даже губы казались блекло-деревянными.

– Почему вы за мной ходите?

– Надо поговорить.

– Не о чем! – отрезала она.

Всяких киллеров и рецидивистов Анна представляла именно такими: сурово-костлявыми и наглыми. Хихикнув, продавщица сообщила:

– Верблюжьего молока нет.

Анне было уже не до молока. Оторваться бы от этого верзилы… Она почти бежала мелкими дробными шажками – верзила неторопливо шел рядом. До перекрестка, до стоявшего гам милиционера оставалось метров двести. Верзила недовольно спросил:

– Куда вы так несетесь?

– А вот к нему, – сообщила Анна, оказавшись возле милиционера.

Она вздохнула облегченно, будто груз скинула. Тем более что милиционер улыбнулся, взял под козырек и смотрел на верзилу, похоже, обо всем догадавшись. Все-таки она начала объяснять:

– Товарищ постовой, вот этот гражданин…

– Здравия желаю, товарищ капитан! – радостно отчеканил милиционер, не спуская глаз с верзилы.

– Привет, Мартынюк! – отозвался верзила.

Анна попятилась. Не киллер, а капитан? Из милиции? Ни чуточки не похож. Страх отступил, его место заняла тревога. За ней следит милиция?

– Да вы успокойтесь, – посоветовал капитан.

– Вы за мной… наблюдаете?

– Да.

– Почему?

– Надо поговорить.

Анна двинулась к дому. Из роя… вопросов… о чем поговорить, почему не пригласили в милицию, зачем несколько дней ходить по пятам, можно и по телефону?.. Из роя вопросов она задала главный:

– О чем поговорить?

– О бывшем муже – художнике.

– Мы разошлись пять лет назад.

– Вот об этом.

– А почему за мной следили?

– Хотел убедиться, что с мужем не общаетесь.

– Зачем вам это?

– О нашем сегодняшнем разговоре ему лучше не знать.

– Мое парадное. Зайдете?

– Лучше на воздухе, на бабушкиных скамейках.

Они сели. В руке у капитана была надутая папка серой кожи. Костюм, ботинки, даже галстук с какой-то мрачной стрелкой – не в тон ли папке? Но Анне казалось, что на ногах капитана сапоги не милицейские, а кавалерийские с незвякающими шпорами; и не брюки, а кожаные штаны, галифе, может быть, даже с лампасами. Оладько спросил:

– Разошлись из-за чего? Пил?

– Нет.

– Плохой характер?

– Да нет.

– Ссорились, дрались?

– Я помогала ему в работе.

– Рисовали?

– Психологически. Когда он только начинал… Приходила с выставок и выдумывала, что посетители восхищены его полотнами. Как-то дала деньги подруге и попросила на вернисаже купить его небольшую картину – до сих пор у нее висит.

В здоровом теле здоровый дух. В этой сильной женщине не было здорового тела: хрупкая фигура, тонкие голубоватые кисти рук, мелкие черты лица… И капитан подумал: а смогла бы она надеть кастрюлю с кипящей кашей бандиту на голову?

– Анна, тогда я знаю, почему вы разошлись.

– Думаете, из-за денег?

– Он гипнотизер.

Женщина усмехнулась с долей печали:

– Разве нельзя жить с гипнотизером?

Капитан не ответил, потому что сказал не то: вместо «он гипнотизер» надо было «он бабник». Анна задумалась. Оладько не мешал, потому что разговор шел о ее личной жизни. Она подняла слегка понуренную голову.

– Некоторые женщины мне говорили, что рядом с Викентием их охватывает тревога и какая-то истомная слабость.

– А вас?

– Я ничего не ощущала.

– Тогда почему же разошлись?

– Разрешите на этот вопрос не отвечать.

– Нет, не разрешаю.

– А я не хочу.

– Анна, вам придется все рассказать в прокуратуре на официальном допросе. Поймите, ерунду фирма не вяжет, то есть веников милиция не вяжет.

– А что случилось?

– Позже все узнаете.

Она отвернулась. Капитан понял, что ей нужно время подумать, вернее, чтобы решиться. Он оглядел чахлый газон, двух бабулек на соседней скамейке и детскую площадку. Его взгляд переключился на собственную папку. Открыть, что ли? Но ему известно ее содержание: бланки протоколов обысков, почти исписанный адресами и фамилиями блокнот, бутерброды с колбасой «Чайная», бутылка пива и подаренная коробка азиатского риса «Королевский тайский», имеющего собственный аромат и высоко ценимого знатоками, – компенсация Луше за вываленную на пол гречку.

– Капитан, Викентий перестал видеть во мне женщину.

– Это он зря!

– Не пошлите!

– Чем же объяснил?

– Признался, что стал «голубым».

– Только хороший цвет похабят, – буркнул Оладько.

Лицо женщины зарделось. Какое там зарделось: покраснело до кончиков ушей. Разговор был неприятен на эту тему или стыдилась за бывшего мужа? Капитана подмывало сообщить ей, что Викентий никакой не «голубой», а сексуальный бандит в натуре, и версия художника есть всего лишь повод бросить женщину и ринуться в половой беспредел… К ней имелись и еще вопросы: почему не было детей, замужем ли она теперь, встречается ли с художником… Но его вопросы она слишком близко принимала к сердцу; на редкость эмоционально-наивная дама. Поэтому Оладько поинтересовался другим, нейтральным:

– Анна, вы и вправду не пробовали верблюжьего молока?

Еще минут десять капитан поговорил о его свойствах, еще раз попросил об их встрече художнику не сообщать, пообещал «заскочить еще и ушел. Анна растерянно осталась сидеть на скамейке: у нее все сильнее крепла мысль, что Викентий где-то украл верблюда.

Начать сговорились в субботу. Викентия сдерживала мысль о месте: у него в мастерской сумрачно, проситься к знакомому художнику на яркий чердак было неудобно. Вывела из положения сама банкирша, предложив свою загородную избушку, где и света много, и воздуха. Художник удивился, почувствовав легкое нетерпение. Чего же он ждал от этого искусственного знакомства? Новизны общения, творческого порыва, секса?..

В субботу лучезарный вседорожник банкирши мягко и скоро довез до избушки, стоявшей посреди участка, обнесенного трехметровой крашеной сеткой: ни грядок, ни парников, ни сараев. Только сосны, до того тонкие и стройные, что их хотелось обнять.

Избушка…

Изба! Громадная, метров десять на десять, в два этажа, из свежих еловых бревен. Кроме этажности, от избы ее отличали большие окна да шиферная крыша. Все-таки художник ожидал увидеть коттедж «а ля ново-русс». Сельский деревянный дом.

Они вошли.

Викентий увидел себя с подрамником в руке: овальное зеркало во всю стену не только отражало, но и делало холл безразмерным. Ворсистый палас зеленел под ногами, как ровненький сухой мох…

Гостиная? У стены глыба серого камня, точнее, громадный валун. Но в его центре прямоугольная пещера, забранная медной раздвижной решеткой.

– Камин «скала», – объяснила хозяйка.

Приземистые креслица, чем-то похожие на камни, отколовшиеся от камина «скала». Палас цвета махагон. Мансардные окна, деревянные ролл-шторы.

Гостиная обрывалась, вернее, приподнималась порогом, вдоль которого шла металлическая кованая решетка высотой в метр. За ней на паласе цвета желтого песка стоял овальный стол и стулья – светлые, легкие, видимо, сосновые.

– Столовая, – сказала Тамара Константиновна.

Рядом находилась кухня с полным набором: электроплита, холодильно-морозильная камера с четырьмя климатическими зонами, микроволновка, кофеварка-автомат…

– Даже чашки с кофе считает, – объяснила банкирша.

Они поднялись наверх. Спальня удивила какой-то киношностью, словно ее приготовили для съемок фильма о королеве. Стены отделаны деревом цвета «красного ореха». Кровать посреди, похожая на ковчег, приплывший из голубой сказки.

– Испанская, торговый дом «Идальго», – с нарочитой небрежностью сообщила Тамара Константиновна.

Был и кабинет. Палас цвета светлого дуба; стол, покрытый меламином под орех; деловое кресло; компьютер…

– Работаю по выходным, – сказала банкирша.

Художника удивила веранда, которой с земли он не видел. На втором этаже сплошное стекло и свет. Соломенные креслица, соломенный столик на двоих, торшер с соломенным абажуром…

– Мы, надеюсь, на «ты»? Как тебе избушка?

– Мадам, у вас, то есть у тебя, есть вкус.

– «Мартини» перед обедом, а?

Викентий любил изыск, но не до такой степени. Они закусывали маринованным инжиром и запивали минеральной водой «Эвиан».

– Мачо любит мясо, да? – спросила она игриво.

Художник кивнул, хотя ему хотелось сказать, что мачо любит торт. Тамара Константиновна принесла с кухни блюдо с белым мясом с загадочно-острым запахом.

– Соленая курица в водке.

– Прекрасно, но где же сама?

– Кто?

– Водка.

– Фу, Вик, у меня найдется кое-что получше.

Нашелся коньяк; бутылка молдавского «Амбассадора». Сперва художника удивляло это сочетание – соленая курица с коньяком. Хотя бы ее не мочили в водке… Но после третьей рюмки вкус притупился, вернее, ему, вкусу, все стало вкусным. Пьянил не только коньяк – пьянил солнечный свет, настоянный на запахе сосны.

– Тамара, замужем была?

– Я и сейчас замужем.

– Где же муж?

– Сидит.

Художник не знал, сочувствуют ли в таких случаях и удобно ли спросить, за что сидит. Хозяйка сказала сама:

– За любовь.

– Изнасилование? – Он не мог представить, что в наше сексуальное время кого-то наказывают за любовь.

– Нет, за любовь в натуре.

– К кому?

– Ко мне.

– То есть к собственной жене?

– Ревнивый, как бык. С работы убегал, чтобы меня проверить.

– А кем работал?

– Инженером-механиком. Не поверишь, сконструировал специальный прибор. Когда уезжал в командировку, ставил его под кровать.

– Не понял…

– Прибор фиксировал скрип пружин.

Художник не любил говорить о фантомах. Что это такое – любовь? Говорят, что любят не за внешность, не за деньги, не за имущество, не за положение в обществе… Остается сексуальность. Но сексуальность – это физиология. Любят за физиологию? А где же духовность?

– У мужа был повод к ревности?

– Безосновательно прицепился к одному парню.

– И чем кончилось?

– Муж убил его.

Тамара кокетливо улыбнулась, но к тугим щекам кокетство не шло – как доска ожила. Или банкиршам вообще нельзя кокетничать?

– И на сколько мужа посадили? Лет на пятнадцать?

– На пять лет. Я помогла…

– При помощи адвоката?

– На суде заявила, что убитый был моим любовником.

– Не улавливаю…

– Смягчающий мотив, ревность. Иначе было бы убийство из хулиганских побуждений. Тогда дали бы на полную катушку.

В ее кармане заквакал телефон. Узкие глаза банкирши от злости расширились и даже округлились – она не ответила, а прокричала звонившему:

– Неужели в субботу нельзя обойтись без гарантийных писем, кредитных отделов и бизнес-планов? Меня портретируют, понимаете? Пор-тре-ти-руют!

Она спрятала телефон.

– Пойду переоденусь…

На что ушли считанные минуты: гость лишь успел пробежать глазами в журнале статью «Как завести пляжный роман?». Тамара вернулась в халате из шелкового атласа, насыщенного сиреневого цвета. Ворот прилегал неплотно, полы распахивались… Короткая белая шея, мраморная грудь, натянутые белесые щеки… Мягкие бедра белей шеи… Фигуры нет, но есть стать…

– Тамара, ты не загораешь?

– Белая кожа сильнее возбуждает мужчин.

Он встал и подошел к ней вплотную. Женщина не шевельнулась, но задышала, задыхаясь. Темные глаза затянулись легкой мутью, словно она умирала. Ее шепот глох.

– Вик, ты душишь меня своей аурой…

Он провел ладонью по щеке – ладонь съехала с гладкой и почти скользкой кожи.

– Делаю маски из солей Мертвого моря…

Он хотел ее поцеловать, но остановила влажность губ, скорее всего, липкая.

– Вик, это жидкий перламутровый блеск…

Тогда он опустил губы на шею, крепкую и прохладную: запах незнакомый, неясный и неожиданный обволок его лицо.

– Вик, это иланг-иланг и лаванда…

Ниже шеи была только грудь. Халат слегка распахнулся: он положил руку на жемчужно-дымчатый шар, не стянутый никакой тканью – второй шар сам подкатился под ладонь.

– Вик, о, я перед тобой беззащитна…

Халат распахнулся окончательно – под ним ничего не было, кроме белого тела. Одну руку он положил на ее бедро, вторую на живот. Тамара затряслась так, как дергаются больные, которым током запускают остановившееся сердце.

– Вик, тантрический секс?..

Он поднял ее, но спальня далеко. Стол был рядом. Викентий положил банкиршу на остатки соленой курицы, на рюмки и тарелки с единственной заботой – выдержит ли плетеный стол тантрический секс?

Киллеры надоели…

Криминальный еженедельник кишел убийствами, как погост крестами. Отрубленные головы, отчлененные конечности, отрезанные уши… Кровь, пистолеты, ножи… Высунутые языки, вытаращенные глаза, вывернутые шеи… Читатель уже стал отворачиваться, как от застойных помойных бачков. Нужны свежие подходы и исхоженные тропы…

Антонина вздохнула: остались ли в публицистике исхоженные тропы? Остались малохоженые.

Следователь прокуратуры Рябинин утверждает, что идеология никуда не делась, а лишь стала другой: вместо КПСС теперь секс. Он шутил. Да шутил ли? Современный юмор, спектакли, ток-шоу, фильмы, песни, интервью… – везде секс. Вчера Антонина, разводившая на балконе цветы, решила послушать радиопередачу для садоводов. Ведущая меж сведениями о суперфосфате и конском навозе сообщила, что сон под яблоней прибавляет женщине сексуальности.

Криминальный еженедельник изредка писал о проститутках или притонах. Как правило, в связи с убийствами. Но ведь сексуальное преступление каким-то краем должно касаться любви, возникают ли у насильника чувства страсти, жалости, сожаления?.. Неизведанная область. Рябинин рассказал интересную историю, которую надо сделать для еженедельника: двое насилуют девицу, страх перед ответственностью, надумали жениться, тянут жребий, свадьба, совместная жизнь, убийство…

Антонина собиралась идти на выставку Зельц-Скваричевского, модного художника эротических полотен. В своей книге одну главу следовало посвятить искусству как возбудителю общественной потенции. Говорили, что под кистью Зельц-Скваричевского кусок холста превращается в сексуальный тотем.

На выставку надо бы надеть что-нибудь модно-полупрозрачное, но легкомыслие ей не шло. Она посмотрела в зеркало: темная челка, суровые брови, чуть впалые щеки… Поэтому черные брюки и белый свитерок из тонкой шерсти слились в стройную композицию. Не хватало красного: Антонина надела бусы из кровавого граната.

Хотя на выставку пускали по пригласительным билетам, народу собралось много. Никакой официальности: люди бродили по галерейному залу, громко разговаривали, смеялись, курили, некоторые держали в руках бокалы с вином… Вроде бы все друг с другом знакомы. Что-то наподобие дня рождения. И стол накрыт, желтевший в конце зала горой апельсинов.

Журналистка с блокнотом в руке передвигалась от картины к картине и, пожалуй, больше слушала разговоры художников, чем смотрела. Иногда ей казалось, что говорят они не по-русски и не по-английски, а на заумном сленге. Галеристы, видеарт, брэд, энкаустика, трансгенная живопись…

Она пожалела, что не взяла фотокамеру. Некоторые полотна просились в книгу. Обнаженные юноша и девушка сплелись в нечто романтично-сексуальное, похожее на влюбленных сиамских близнецов… Тело женщины как одухотворенная страсть… Девичьи ягодицы вроде переспелого сдвоенного персика…

Антонина стала понимать разницу меж «голая» и «обнаженная», когда нарвалась на большое полотно под названием «Суть». Женщина, но ни головы, ни рук, ни торса – лишь бесстыдно раздвинутые бедра с непомерно увеличенным детородным органом, словно она сидела в гинекологическом кресле. У журналистки вырвалось:

– Разве это красиво?

– А разве Видендорфская Венера красива? – рявкнуло ей в ухо.

Мужчина, скорее всего, художник, состоявший из раздерганной бороды и круглых блескучих очков хищно ждал ответа.

– Что за Венера? – не поняла журналистка.

– Первое произведение искусства, известное человечеству. Фигурка, бока жирные, живот вздут, сиськи висят… Разве она красива?

– Не знаю, – буркнула журналистка и отошла.

Похоже, художник двинулся за ней. Антонина отступила к столу с апельсинами. Угощение народ облепил плотно: она нашла промежуток меж девицей и молодым человеком – дикому бородачу сюда уже не втиснуться.

Не только апельсины. Бутерброды с красной икрой, сухое вино, конфеты… Журналистка налила бокал «Цинандали» и взяла бутерброд. После двух глотков она опустила бокал на стол и глубоко вздохнула…

В зале что-то произошло. Нет, выставка текла в своем спокойном ритме. Антонина отставила бокал и надкусила бутерброд. Икра пахла рыбой так резко, что защекотало в ноздрях. Или не от икры? Не от запаха… Не от ритма выставки, а от ритма ее сердца… Замирает…

Антонина глянула на стоявшую рядом девицу. Что у нее за духи? Бывают настолько терпкие… Журналистка кисло улыбнулась: аллергией она не страдала. Если только нс заболела внезапно… Но девица допила вино и ушла.

Журналистка вздохнула свободно, словно оказалась на свежем воздухе – и ее сердце сладко замерло. Значит, от красок. От множества картин. Точнее, от обнаженных тел, испускавших эротические волны. Женщина, с раздвинутыми бедрами…

Нетвердой рукой Антонина достала сигареты и закурила, надеясь успокоиться. Что за сигареты? Дымок лез в глаза, затуманивая стол. И беспричинная радость с одновременной тоской… Но ведь ароматная девица ушла…

Антонина круто повернулась к молодому человеку, напоролась на черный взгляд, который, казалось, толкнул ее в лицо. Она уперлась рукой в стол, чтобы стоять прямо. Если он взгляда не отведет, то она поперхнется дымом. Ему мешает этот дым, да…

– Извините, моя сигарета вам не претит?

– Сигарета украшает только шпионку.

– А журналистку?

– Что здесь делает журналистка?

– Изучает эротическую живопись.

– Не проще ли познакомиться с сексуальным мужчиной?

– Я не знакомиться пришла…

– Однако, надели бусы, – усмехнулся он.

– А что бусы?

– Красный гранат разжигает страсть.

– Разве?

"Разве» она пролепетала, потому что страсть не страсть, но что-то в ней разгорелось. Этот странный человек… Он моложе ее лет на пять. Почему его взгляд чуточку не притухнет?

– Мадам, жизнь по картинам не изучают.

– Как же… Великие живописцы…

– Андрэ Жид презирал тех, кто наслаждался только той красотой, которую воспроизводил художник.

– А вы… разве не воспроизводите?

– Нет, я творю.

– А эти все люди?

– Это коллектив.

– Вы разве не с ними?

– Творцу нужно одиночество, а не коллектив.

Он уже не смотрел на нее, положив взгляд куда-то в глубину зала. Антонина пыталась скинуть с себя истомное наваждение и заняться делом, ради которого пришла. И не могла сообразить, что это за дело. Он разбудил ее вопросом:

– Из какой вы газеты?

– Из криминального еженедельника.

– Вам нужно в милицию: там криминальный секс.

– Меня интересуют общие вопросы эротики…

– Давайте я сделаю вам боди-арт?

– Где… сделаете?

– Хоть на груди, хоть на ягодице.

Журналистка закрыла глаза, потому что он к ней наклонился. Поток необъяснимой энергии защемил ее нервы. Одеколон, микрочастицы, гипноз?.. Но гипноз требует словесного внушения. Он же стоял тихо, словно подошел крадучись…

Она тревожно открыла глаза – рядом ухмылялся тот, с раздерганной бородой, в блескучих круглых очках. Журналистка спросила:

– А где художник?

– Какой?

– Стоял на вашем месте…

– Викентий? Ушел в свой подвал.

– Почему в подвал?

– Потому что – одинокий волк.

Этим летом он завел порядок дважды в день моционить: утром и вечером. Надев спортивный костюм, Викентий подошел к «Взгляду». Бесовский мрак, подземная чернота, адская безысходность…

Иголочка сомнения уколола не больно, предупреждающе. Он хочет потрясти мир, в сущности, реализмом. В наше иррационально-безумное время? Когда минималистика, психоделика, перформанс, инсталляции, хай-тек… Японец Ямагата расписывает автомобили, художник Кулик сидит голым в клетке, художник Вздутьев пишет задом…

Викентий вышел на улицу, дошел до ближайшего просторного сквера и с полчаса бегал вокруг цветника. Бабушки улыбались, детишки припустили за ним. Но до спокойного парка было далековато – утро бы улетучилось.

Вернувшись, художник увидел, как от его двери отвалился какой-то парень в сизом плаще и темной широкополой шляпе. Наверное, толкнулся случайно. Но парень отошел к телефонной будке, остановился, обернулся и теперь смотрел на художника, или казалось, что его взгляд пролег до двери мастерской? Викентий, привыкший профессионально рассматривать людей, догадался, чем еще привлек этот парень: одеждой. Середина июня, теплынь, а он в осеннем плаще и плотной шляпе. Чтобы скрыть лицо?..

В мастерской ждала срочная работа: уезжавшая за рубеж дама попросила отреставрировать древнюю икону. Лик, видимо, покрытый вареным льняным маслом, почернел до исчезновения контуров. От времени и от копоти лампадок. Сперва надо убрать эту копоть. Вместо олифы – мягкий лак. Красочный слой укрепить осетровым клеем с добавлением меда для эластичности.

Чем чище становился лик, тем пронзительнее делался взгляд Христа. И тем больше радовался Викентий уже за свой «Взгляд», который не уступал иконному. Реализм, психоделика, перформанс… Или вот появился новый невротический реализм. Все это ерунда…

Плохой художник пишет то, что видит; хороший – что ему видится.

Во время работы Викентий не ел, если не считать чая и кофе. Но кончился торт: не хотелось отказывать себе в мелком удовольствии. Жизнь складывается не из дел и поступков; не из минут, дней и лет; а из мелких удовольствий и сладких наслаждений. Поэтому, не одеваясь, выскочил в булочную; люди поглядывали на жгучеглазого молодого человека в кофте, запачканной красками и пахнувшей грунтовкой и лаком. Тортик он выбрал фруктовый, с белой завитушкой, которая в такую жару холодила своим снежным видом.

Возвращаясь, он глянул на телефонную будку – парня в шляпе не было. Теперь тот стоял у рекламного столба и смотрел на него, на художника. Воротник плаща приподнят, шляпные поля затеняют глаза… Вот зачем ему нелетняя одежда – маскироваться. Викентии задержался у двери, проверяя впечатление… Парень разглядывал явно его, простояв у дома половину дня. Неужели Дельфин приставил к нему смотрящего, то есть хвост?..

Попив чаю и съев треть торта, Викентий продолжил работу. Иногда он прохаживался по мастерской. Стоял у самовара, задерживался у «Взгляда», читал афоризмы Гонкуров, сделанных сангиной на стене. «Тот, кто не презирает успеха, не достоин его».

Зачем Дельфин поставил соглядатая?

Викентий понял, что работать под приглядом он не может. Для появления художника и его творчества, как и для появления жизни на земле, нужны миллионы благоприятных условий. И кислород, непременно кислород…

Он решил глянуть, есть ли парень в шляпе, не мнительность ли разыгралась? Преимущество двери, выходящей на панель. Викентий выглянул: парня не было ни у телефонной будки, ни у рекламного столба. Художник сделал шаг назад, прикрывая дверь.

С той стороны ее дернули с такой силой, что Викентий вылетел на панель с легкостью тряпичной куклы. И нарвался переносицей на кулак – сине-зеленый свет расцветил улицу. Следующий удар в живот согнул его. Еще удар в висок, хрустящий, ошеломляющий. Художник сообразил, что его спасение в мастерской – юркнуть за дверь и запереться. Но кровь залила глаза, ноги сгибались, от боли перехватывало дыхание…

Спасли прохожие. Какой-то мужик сбил с парня шляпу и заломил ему руки. Собралась толпа. Вызвали милицию. Даже «скорую». Художнику сделали укол и забинтовали голову. Он видел все в тумане и ходил пошатываясь. Только в РУВД мир начал обретать привычные черты.

Плотный рыжеватый майор спросил без всякого сочувствия:

– Жалобу подавать будете?

– Очень даже буду! – чуть не выкрикнул из последних сил художник.

– Сейчас придет следователь…

– За что он меня бил?

– Злоба на все человечество.

– И отыгрался на мне?

– Ага.

– Больной или наркоман.

– Нет, здоров, – не согласился майор.

– Тогда почему же бросается на людей?

– Девушку любил…

– Многие любят.

– Какой-то подлец изнасиловал ее на лестничной площадке.

– Ну и что? – упал голосом художник.

– Жильцы дома узнали… Стыдуха.

– Сексуальный предрассудок…

– Девушка повесилась.

– Из-за… этого?

– Ага, из-за сексуального предрассудка.

Боль въелась в голову, словно удары повторились. Викентий погладил бинт, пробуя боль отогнать. Но она, наоборот, растеклась по всему телу. Сжался желудок, заломило грудную клетку… Майор, разглядывая его рыжеватым взглядом, спросил с едким напором:

– Ну, так будете подавать жалобу?

– Нет.

Художник захлопнул дверь. Вечер был испорчен. Творить можно только в радости. Он слонялся по мастерской, изредка подходя к зеркалу. Синяк расцветал прямо на глазах. Викентий усмехнулся: ломаешь голову над получением цвета… А природа, не прикладая сил, свободно играла на его лице желто-сине-зеле-ными оттенками.

Викентий прошел на кухню и смешал в бокале водку с тоником. Выпив, он понял, что не синяк внес смуту в его душу и даже не сама выходка хулигана.

Расстроила вероятность. По городу бродили тысячи неполноценных личностей: алкоголики, бомжи, наркоманы, безработные, какие-то переселенцы… Обиженной девице не представит труда нанять парня расправиться с художником. И киллера нанять просто, как купить бутылку – за ящик водки алкаши маму родную угробят.

Выпитый коктейль взбодрил: есть же крыша – Дельфин. Эта мысль, похоже, взбодрила не только его, но и телефонный аппарат. Викентий снял трубку. Гнусоватый – из морских глубин – вызванный памятью художника голос спросил:

– Трахаешься?

– Позвольте…

– А дело побоку?

– Какое дело?

– Художник, ты гнилой струей воду не мути. Как банкирша?

– Больше я у нее не был.

– А она звонит?

– Каждый день.

– Что же ты, падла, творишь? Тему под корень! Я не скрываю, у нас есть свой интерес. Но тебя-то, сук безмозглый, разве своя картинная галерея не интересует?

– Вообще-то…

– Художник, не забывай, что ты у нас на крючке.

– Я не отказываюсь, но как?

– А то тебя учить? Сексом вышиби из нее слезу.

– Но практически…

– Практически сделаем без тебя. Ты получи согласие. Все по закону: я приду от фирмы, официальные бумаги, расчетный счет в банке…

У Викентия болела голова. Он знал, что есть какой-то главный вопрос, но не мог его вспомнить. Кулачный удар вышиб все… Похоже, Дельфин ждал этого вопроса. Художник тронул синяк, боль обожгла мозг, и память проснулась.

– Сколько просить?

– Пять миллионов сроком на один год.

Если бы в РУВД велась летопись телефонных звонков граждан, то вышел бы многотомный юмористический сборник. Деловые сообщения были настолько редки, что дежурный по РУВД, будь его воля, все телефоны вообще бы пообрезал. Домашние, спутниковые, сотовые, дельта-телефон… В туалет ходят с мобильником. Интересно, о чем люди говорят? Неужели о курсе валют?

Сообщения же о криминале он сразу переводил на уголовный розыск, чаще всего, на майора Леденцова.