Текст книги "Искатель, 2002 №5"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Станислав Родионов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

– Кто не любил, тот будет; кто любил, тот не забудет.

– Верно подмечено, – согласился художник и свернул с аллеи на свободную травку.

Высокий кустарник с ярко-алыми прутьями, краснел неожиданным островом в зелени парка. В нем, как погруженная на сумеречное дно, стояла скамейка. Художник посадил Луизу, сел сам – и в парке они исчезли.

Пахло травой и пивом. Под ногами шуршали бумажные стаканчики и катались пустые бутылки. Шаткая скамейка под напором любви будет скрипеть, оповещая о радостном действии. Да никого нет…

Он расстегнул ее курточку – не груди, а пара яблок мелкого сорта. Закатал юбку – не ноги, а теплые жердочки. Положил руку на живот – не трусики, а лоскуток из паутинки. Он приклонил ее к дощатой спинке. Скамейка стонала долго и не эстетично…

– Во, блин! – раздался мужской голос над их головами.

Художник вскочил, оказавшись рядом с жилистым верзилой. Тем, из кафе «У друга». Длинный, с геометрической головой, цельнометаллической. Парень хихикнул и укорил:

– А еще художник.

– Что тебе надо?

Он продолжал ухмыляться, как бы предлагая художнику самому сообразить, что этому верзиле надо. В голове художника скакали почти одновременные мысли, одна ядовитее другой: какая-то подстава? Хозяин, Дельфин, следит за ним? Луиза – девушка этого орангутанга? Сейчас будет драться?..

– Что надо? – повторил художник напорным, уже оборонительным голосом.

– Спасти тебя, козла.

– От кого спасти?

– Ты же Луизку трахнул…

– Кому какое дело? – Голос художника опал.

– Хочешь срок схлопотать?

– Какой срок?

– Который на нарах волокут.

– За что?

– За траханье.

– А я не насильник.

– Насилие ни при чем: она малолетка.

– Нормальная…

– Козел, Луизке тринадцать лет.

Хлынувшая теплота обессилила тело художника. Ему захотелось сесть на скамейку. Верзила, уловив это желание, примирительно оказал:

– Пойдем, машина ждет.

– Куда?

– С тобой хозяин хочет базарить.

Ни к какому хозяину художник бы не поехал, но необычность положения волю подавила. Как пишут в газетах – нештатная ситуация. Было чувство человека, пойманного на мелкой краже.

Он полагал, что поедут в кафе «У друга». Но автомобиль остановился на тихой улице у приземистого здания с зашторенными окнами. В сумерках художник не успел разглядеть серую доску с названием фирмы. Все было солидно: охранник у входа, ковровая тишина в коридоре, приемная с секретаршей, которая не сидела, а почему-то стояла, чтобы показать ноги в бледно-зеленых колготках, такие длинные и тонкие, что походили на водоросли.

Верзила провел в кабинет.

Хозяин, Дельфин, постройнел, может быть, за счет тонкого свитера и брюк цвета «зеленый мох». И не было очков: они лежали на столе, на пластиковой папке, где смотрелись солиднее, чем на носу хозяина. Дельфин улыбнулся:

– Ты посетил меня в кафе, и я счел необходимым пригласить тебя в гости.

– Через верзилу, – буркнул художник.

– Через водителя, который тебя привез, – поправил хозяин.

Он махнул рукой, и верзила исчез. Художник, знавший о мафиозных бизнесменах по детективам, ждал чего-то вроде притона с недопитыми бутылками и недоодетыми девицами. Тут современный офис, в котором даже компьютер имелся. Дельфин его понял.

– Фирма «Интервест». И я директор. Вопросы есть?

– Чем фирма занимается?

– Оказывает гражданам разнообразные услуги.

– Например?

– Например, угощает кофе.

Его слова мгновенно были услышаны: водоросленогая секретарша внесла подносик с чашками. Дельфин глянул на них неодобрительно. Секретарша ждала и дождалась – хозяин весело предложил:

– Может, по водочке, а?

Художник ответить не успел: водоросленогая уже поставила рядом с кофе второй поднос с водочками-рюмочками.

– К чему?

– Меня зовут Игорь Лжицын, – представился Дельфин, разливая водку.

– Я спрашиваю, к чему угощение?

– К разговору, Викентий. Правильно, Викентий? Хотя девицам ты назывался по-разному.

– На какую тему?

– Была бы водочка, а тема найдется, – засмеялся Дельфин, оказывается, имевший редкую фамилию Лжицын.

Рюмки были наполнены. Момент отказаться художник упустил, засмотревшись на миску вроде бы из необожженной глины, в которой в маринаде плавали маленькие и тонкие, с детский мизинец, однообразно-пупыристые огурчики. К ним не шли ни тарелки, ни ножи, ни вилки – лови руками и бросай на зуб.

– За складный разговор, – предложил бизнесмен.

Художника уговаривать не пришлось, ему стало любопытно: зачем он потребовался Дельфину. Похоже, что Луиза из парка тут ни при чем. Они выпили. И хозяин спросил, вложив в слова многозначительность:

– Викентий, ты веришь в планирование судьбы?

– Она сама складывается.

– Я тоже так думал, пока судьба меня трижды не клюнула в задницу. Выпьем?

Питье такой скоростью художник не привык. Не привез ли его фирмач с единственной целью – выговориться? Они выпили.

– Случай первый, Викентий. Был я в командировке, заработал бабок прилично. Сижу один в номере. Входит девица, из носа кровь проступает. Я засуетился в смысле помощи. А она закрывает дверь на ключ, мгновенно сбрасывает с себя одежду, бьет окно и кричит «помогите».

– Почему?

– Якобы хочу изнасиловать.

– Зачем ей это?

– Получить с меня бабки. Чтобы откупился. Платить я не стал, ну, и сел на пару лет. Выпьем?

Они выпили. По третьей? Художник ощутил прилив к голове крепких радостных сил. И эти силы дали иное направление его мыслям: что противоестественного в том, что бизнесмену захотелось поговорить с художником? Деловых людей всегда тянуло к людям искусства. В конце концов, не такой уж он и Дельфин, Игорь Лжицын.

– Викентий, слушай второй сюжет. Пришли рыночные отношения. Устроился в фирму шестеркой. Послали меня сдать деньги в банк, который через квартал. В одной руке кейс, у второй руки сопровождающий. А жара асфальт плавит. Идет машина с ящиками пива. Руку поднял, пару бутылок с борта купил. Откупорили… А где кейс с деньгами? Поставил его на подножку, а грузовик укатил. Гонялись на такси, по автобазам шерстили… Не нашли ни грузовика, ни денег. Пришлось мне в возмещение ущерба квартиру свою продать. Выпьем?

У художника водка с огурцами соединилась причудливо, породив догадку: Лжицын хочет взять его на работу инкассатором. Впрочем, причудливо соединяться стало не с чем: если водки еще имелась половина литровой бутылки, то огурчики кончились. Бизнесмен своим трезвым взглядом правильно оценил пьяный взгляд художника, крикнув:

– Буль!

Зачем он зовет собаку? Или это секретарша с ногами, похожими на водоросли? Но вошел тот же верзила, в майке. Его худое тело было свито – нет, не из мускулов, – а из толстых и тонких жил.

– Буль, пригласили гостя, а где же закуска?

Через пять минут на столе уже был не подносик, а поднос: колбаса, копченая рыба, ветчина и миска из необожженной глины с плавающими калиброванными огурчиками.

– А эту гадость убери, – бизнесмен указал на бутылку с пепси. – Водку не запивают.

– Буль… Это имя? – спросил художник.

– Половинка имени.

– А полное?

– Бультерьер. Он незаменим для дипломатических встреч.

– Хорошо убеждает?

– Не знаю, но «дипломат» отберет. Выпьем?

– Мне, пожалуй, хватит.

– Викентий! – удивился Дельфин. – А третья история, ради которой и позвал?

Они выпили. Потом сделали что-то вроде обеденного перерыва минут на десять, поглощая мясную пищу. Забрав грязную посуду, Бультерьер ушел. Где-то отдаленно в мозгу художника трепетнул вопрос, что это за фирма, где работают бультерьеры и дельфины.

– Была у меня, Викентий, красавица жена, блондинка в натуре. Пошла в магазин «Ланком», загорелось ей купить новые духи фирмы «Ореаль» под названием «Маруся». Духи для женщины, которая торопится жить и чувствовать. А тут, чувствую, не торопится. Нет ее и нет. Вдруг звонок – она в Париже. Ничего прикол, а?

– Как же так?

– В этом «Ланкоме» натуральный француз предложил ей стать фотомоделью. Контракт на два года на триста тысяч долларов. Паспорт имела при себе. Ну, и на самолет. Во, блин, а?

Художник стал бессвязно утешать в том смысле, что все творческие личности – Чайковский, братья Гонкуры, Ван Гог – жен не имели. Дельфин перебил:

– Да я женился опять: брак продлевает жизнь.

– Тоже на блондинке?

– На брюнетке.

Художник пошевелился, намекая, что ему пора. Но хозяин сидел крепко, показывая, что разговор следует продолжить. И гость вежливо продолжил:

– Новая жена… сексуальна?

– Как мышь.

– В смысле?.. – попросил уточнить художник, поскольку плохо знал жизнь мышей.

– Не туфти! Ты ведь тоже сексуален, как крыса.

– Тогда больше не пью.

– Верно, больше не пьем, потому что поговорим о деле.

Он нажал какую-то кнопку. Появившийся Бультерьер убрал закуски и бутылки. Дельфин еще раз позвонил: зеленоногая принесла кофе. Все по ажуру: мужчина подавал водку, женщина кофе.

– О каком деле? – спросил художник, оглядывая стены: не хочет ли хозяин их расписать.

– Викентий, я душевно рассказал о своей жизни. Теперь и ты поделись своей мечтой.

– Нет никакой мечты, – буркнул он: недоставало художнику делиться замыслами с сомнительным бизнесменом.

– А разве тебе не хочется иметь лимузин, длиной с трамвай? А мастерскую не в подвале, а в особняке? Клиентов из верхушки, всяких вип-персон? Доллары пачками? На выходные летать в Ниццу?..

– Я неплохо зарабатываю, – перебил художник.

– Викентий, ты должен оказать нам услугу…

– Какую?

– Какую скажем.

– Никаких услуг.

– Ну, блин, и гость. С ним, как с человеком, а он вольтами искрит. А?

Это «А?» обращалось уже не к нему, а к Бультерьеру, выросшему посреди комнаты. Его руки, длинно висевшие вдоль тела белыми сплетенными веревками, дрожали. Уже не сбежать. Но можно попробовать…

Художник вскочил. Вернее, успел только приподняться – длинная рука протянулась из середины комнаты и легла ему на плечо, на котором сразу болезненно задергался какой-то нерв, пронзив тело до самого бедра. Художник припечатался к стулу.

– Викентий, а ведь мы можем и заставить.

– Бить начнете?

– Зачем… Психологически нажмем.

– Воли не хватит.

Дельфин привстал, уперся в стол локтями, и его крупный широкий нос поплыл на художника. Рот, который подковкой, приоткрылся, обнажив крупные, по всему рту, зубы. Разве у дельфинов есть зубы?

– Художник, у тебя крыша потекла? Я только шепну Луизке, и она тут же отнесет заяву в ментовку. Там развратников не любят. Ты сегодня же сядешь в «обезьянник».

Вся выпитая водка покинула организм художника и бросилась в голову. Жар застелил глаза, взмок затылок, запунцовели уши и безысходность обернулась физическим бессилием. Дельфин осел в кресло и спокойно начал пить кофе. Заметив состояние художника, он успокоил:

– Викентий, зря выдаешь крутую пенку: дело-то простое и законное.

– Какое?

– Поезжай домой, успокойся. Теперь куда ты от нас денешься?

Майор прочел газетную заметку и гмыкнул раздраженно: американские ученые обеспокоены ранним половым созреванием девочек – в восемь лет. Похоже, что раннее созревание докатилось и до России. Вчера Леденцов разбирался с тринадцатилетним подростком-сутенером, поставляющим дядям двенадцатилетних проституток. У общества поехала крыша: журналы, газеты, кино, телевидение и даже театры показывали и рассуждали о сексапильности, оргазме, порно, фаллопротезах… Майор, почти сорокалетний мужик, до сих пор не мог понять, что такое сексапильность. Как ее определяют по внешности, называя президентов, артистов и политических деятелей сексапильными? По крупной нижней челюсти или по оттопыренным брюкам? Проблемы секса… Дьявол их побери! Не проблемы семьи, любви, деторождения и воспитания, а проблемы секса!

Звонил телефон. Вялый и бесполый голос спросил:

– Вы принимаете?

– Что, пожертвования?

– Анонимные сообщения.

– А почему анонимные?

– Не хочу светиться.

– А если клевета?

– Проверите… Вы ищите насильника-гипнотизера?

– Ну, ищем.

– Это мой сосед.

Окрепший голос назвал адрес и фамилию. Информация о бродящем по городу Сатане набирала силу. Но она, информация, как всегда, спешила: есть уголовные дела, которые требуют выдержки, вроде хорошего вина. Анонимки Леденцов бедой не считал хотя бы потому, что при их помощи раскрыл не одно преступление – все дело в проверке. Через полчаса капитан Оладь-ко доставил в его кабинетик высокого парня с короткой тугой косичкой. Моден и вальяжен, короче, сексапилен. Никаких протоколов сочинять майор пока не намеревался.

– Работаете?

– Нет.

– Учитесь?

– Нет.

– Чем же кормимся?

– Зарабатываю на жизнь сексуальной музыкой.

– Какой? – Майору показалось, что он ослышался.

– Сексуальной.

– На гитаре, что ли?

– Гитара не годится.

– Почему же? – насупился Леденцов, выросший на песнях Высоцкого.

– Совокупляющимся нужен ритм.

Майор молчал: допустим, слово «любовь» высокопарно, но этим совокупляющимся нужна кровать, уединение, темнота. Еще нет и сорока, а в современность уже не врубается. Следователь Рябинин, которому пятьдесят, наверное, ни черта не понимает. Сексуальный музыкант решил Леденцову помочь:

– Ритм помогает фрикционному движению любовников.

– Барабан, что ли?

– Нет.

– Значит, электронная музыка?

– Она хороша только для сексуально отупевших.

– Ну, а для сексуально остроумных?

– Рояль. Правда, это для классического секса.

– В борделях, что ли, играешь? – догадался Леденцов.

– Мою музыку записывают на кассеты солидные люди, – обиделся парень.

Майор усмехнулся оскально: кругом говорят, что нам не хватает духовности… Какая, к дьяволу, духовность – элементарной разумности не хватает. Надо же, на Руси нормально трахаться разучились.

– Оральный секс хорошо идет под флейту, – решил добавить убедительности музыкант.

– Пошел вон! – гаркнул майор.

«Интервест», Дельфин, выпивка… Как говорят военные, нештатная ситуация. Эпизод, не достойный памяти.

Старинный самовар, укрепленный на стене, выглядел клюва-стой медной птицей. Под ним белел лист бумаги с текстом, выведенным черной краской: «Если в произведении искусства нет чего-то ирреального, оно нереально. Марк Шагал».

Художник подошел к своей неоконченной картине. Вчера при свечах он чуть просветил зрачки, и за счет контраста «Взгляд» приобрел нечто дьявольское – он стал ирреален. Художник постоял перед картиной, определяя свое вечернее настроение. Она, картина, задала его – ирреальность.

На вечернее бритье ушло добрых полчаса. Туалетную воду «Прощай, оружие», зеленый флакон в форме гранаты-лимонки он отставил: посторонний запах не очень должен затмевать запах собственного тела. Поэтому смочил ватку французским одеколоном «Фаренгейт» и лишь протер глянцевые щеки.

Ресницы на солнце выгорели. Кисточкой он подтемнил кончики, отчего ресницы стали длиннее. Этой же кисточкой сделал под глазами легкую бархатную тень. И залюбовался – его взгляд все больше походил на «Взгляд» с картины. Или наоборот?

Ирреальное настроение требовало такой же одежды. Свободная сорочка цвета бесцветного. Расстегнутый пиджак из ткани джерси-милано оттенка свежей ржавчины. Широкий галстук цвета фруктового сорбе, похожий на шейный платок. Ботинки фирмы «Хаш паллис».

Перед уходом он налил треть бокала водки, бросил кубик льда и сделал большой глоток. В серединку широкой и тонкой пластины бекона положил кружок жгучего перца, свернул конверт и сжевал. Выпив остатки водки, вынес из холодильника с некоторой торжественностью торт «Полено», скоренько съел почти треть. Ирреальность в чистом виде: водка с тортом.

Пришло время окунуться в реальность – он вышел на улицу.

Стоял благостный летний вечер, поэтому лезть в машину не захотелось. Блуждающей походкой художник двинулся по бульвару. Неслись иномарки с кичливыми богатеями, брели агрессивные парни, сновали какие-то юркие личности, выжидательно мялись проститутки… На бульвар выплеснулась накипь. Эта была реальность, которая художника не касалась, потому что он жил… В нереальности? Нет, в ирреальности.

К чему суета? Он не понимал стенаний о безработице, нехватке денег, бедности, преступности… Творческую личность все это трогает не больше дождя за окном. В ирреально-идеальном мире нет ничего кроме красоты – творческая личность живет наслаждением от красоты.

Она, красота, обернулась и глянула дерзко, как уколола глазами. Молодая цыганка вобрала в себя все цвета радуги. Ноги запеленуты десятком юбок, но кофточка одна с вырезом на груди: они навалились на край ткани, словно хотели выкатиться. Обольщать цыганок ему не приходилось. Почему бы нет? Если ирреальность…

Он поравнялся с ней.

– Красавица, нам по пути?

– По пути только трамвай ходит, – каким-то непрочищенным голосом ответила цыганка.

– Мадам, ваши духи изысканны, – польстил он, хотя от нее пахло дешевой «Русской шалью».

– А?

– Говорю, пахнут необычно.

– Ароматом пахнут.

Нелюбезность цыганки удивила. Даже гадать не предлагает. Хотя глаза ее хороши – черны, как пропасти. Но этой черноте далеко до того выражения, которое было в его картине, в его «Взгляде».

– Фазанчик, может тебе погадать?

– Кто фазанчик?

– Дорогой, не обижайся, фазан птица красивая.

– Погадай, только отойдем…

Сквер упирался в брандмауэр. Кирпичную заднюю стену без окон прикрывали метра на два кусты сирени, под которыми вкривь и вкось стояли скамейки, притащенные выпивохами.

– Фазанчик, куда же ты меня привел?

– Неудобно, если знакомые увидят, что мне гадают.

Они сели. Цыганка взяла его руку и спросила:

– Сколько позолотишь?

– Сотню.

– Всю правду про себя узнаешь прошлую и будущую.

– Ну уж всю?

– Ты, фазанчик, в Бога не веришь. А со мной святые общаются…

– Какие святые?

– Давно умершие.

– И что говорят?

– Поступай, говорят, как знаешь.

– Мадам, давайте по существу.

Он решал арифметическую задачу: сколько на ней юбок? Этак и не доберешься. И цыганка не смотрела в глаза, уставившись в хитросплетение ладонных линий.

– Фазанчик, человек ты аккуратный, у тебя каждый винтик завинчен…

– Чавела, я не имею дела с винтами.

– Фазанчик, у тебя каждая краска красуется.

Ирония с него скатилась, как смытая шампунем. Он улыбнулся натянуто. Но цыганку его лицо не интересовало:

– Ищешь ты, фазанчик, блудливое счастье. Как к черному цвету идут бриллианты, так тебе идет нарядная жизнь…

– Чавела, ты рака за камень не заводи, а давай про будущее, – грубовато потребовал он, раздраженный ее «фазанчиком».

– Жизни-то нарядной не выйдет, фазанчик…

– Почему же?

– Родители дали тебе имя не твое, не легло оно. Вот карма и упирается, а судьба корежится.

– При чем тут имя?

– Фазанчик, читал в газете, как в Кривоколенном переулке машина под землю провалилась? И другие провалятся. Чего можно ждать от переулка с таким названием?

– Какое же у меня имя? – усмехнулся он.

– На букву В.

– Вася?

– Нет, фазанчик. Викентии твое имя.

Все мысли о юбках отлетели. Вечернее солнце проскользнуло сквозь листву сирени, пало ей на грудь, на монисто, раздробилось на лучики, которые отраженно брызнули ему в лицо. Как она узнала имя? Впрочем, ничего удивительного – инсайт, интуитивное озарение. Почему русский скульптор Паоло Трубецкой – тот, который создал памятник Александру III, – в 1911 году изваял отменную скульптуру Франклина Рузвельта, но без ног ниже колен. Трубецкому так виделось: через десять лет Рузвельт заболел полиомиелитом и обезножел.

– Госпожа цыганка, меня интересует не собственное имя, которое знаю, а будущее.

– Фазанчик…

– Перестань звать меня фазанчиком!

– Господин, к чему тебе будущее? Припорошено поле белым снегом и чисто оно, а солнышко снег растопило – грязь вылезла. Касатик, если бы люди прознали свои судьбы, то поседели бы преждевременно.

– Судьбу можно переломить.

– Э, нет, красавчик; быстрая лошадка, а от хвоста не уйти.

– Дам двести рублей, – угрюмо буркнул он.

– Ну, слушай. Ждут тебя три дома. Сперва дом богатый с крестовой дамой и с ее собственным интересом. Второй дом тоже не бедный и тоже с дамой, с червовой, но уже с твоим интересом. Ну, а третий дом казенный, черный, со стенами непроходимыми и воротами глухими. Похоже, что узилище…

– Что такое узилище?

– Наверное, следственный изолятор.

– Дура, ты на грани профнепригодности, – вырвалось у него.

Художник встал. Но цыганка руку его не отпустила, вглядываясь в нее глазами расширенными, словно ладонь обернулась когтистой лапой. Цену набивала?

– Нет, фазанчик, не надо мне твоих денег…

– Что так?

Теперь она глянула ему в глаза: сперва удивленно, потом со страхом. Сделав шаг назад и бросив его кисть, гадалка тихим голосом, необычным для цыганок, выдохнула:

– Да ты же Сатана…

С мафией и всякими бандитскими структурами Леденцову было понятно: ловить, сажать, стрелять. Но что делать с потоком мелких преступлений, не поддающихся никакой закономерности и даже пониманию. Женщина, находясь в отпуске по уходу за младенцем, обворовывает квартиру; задержанный на месте происшествия съедает свой паспорт, чтобы скрыть фамилию; у вокзального мужского туалета промышляют двенадцатилетние проститутки; на рынке стаканами продают марихуану…

А сейчас? Майор возвращался с жуткого преступления. В квартире взломана дверь, хозяйки нет, кухонный пол в крови… Соседи вызвали милицию. Результат: вор украл поросячью голову.

На тихой улице Леденцов притормозил у вспученного асфальта. Его острый, почти дальнозоркий взгляд, выхватил за кустами доску с названием фирмы – «Интервест». Ага, жалобщик Рухлин, которому вешали петлю. Уж коли едет мимо…

Майор подошел к охраннику. Тот, с мордой свирепой, но манерами обходительными, провел к директору. Лицо же последнего показалось, наоборот, переслащенным – серый череп блестел от радости видеть клиента.

– Мы оказываем услуги самые разнообразные.

– Мне такие и нужны, – заверил Леденцов.

– Слушаю. – Директор раскрыл блокнот.

– Побелить потолок и помыть рамы.

– Уважаемый клиент, мы оказываем услуги специфические.

– Тогда неплохо бы снять пару девочек.

– Не знаю, кто вас послал… – Директор насупился.

– Да я пошутил, – улыбнулся майор.

Директор извинения не принял. Надев очки, он взял со стола глянцевый документ со множеством печатей. И, пока читал, его губы сложились в обидчивую подковку. Заговорил голосом назидательным:

– Моя фирма помогает государству и гражданам.

– Каким же образом?

– Не исполняются решения судов и арбитража. Государство дожило до того, что некому заставить! Тогда гражданин идет ко мне.

– И как вы заставляете исполнять?

– Специфическими способами. Но по справедливости!

– Бьете, что ли?

– И такому остроумному человеку понадобилась наша помощь? – усмехнулся директор. – Но прежде я хотел бы глянуть на ваши документы.

Леденцов рассматривал кабинет. Он не сразу понял, что его удивляет – необжитость. Ни одной лишней бумажки, уж не говоря про пыль и мусор. Казалось, мебель только что завезли и расставили. Впрочем, офисы в западных кино тоже пусты и безжизненны.

– Документов я не покажу. Надеюсь, вы догадываетесь, почему.

– Нет.

– Мое дело настолько деликатно, что светиться нельзя.

Директор понимающе кивнул, подтверждая, что именно такими делами фирма и занята. В голове майора мгновенно сложился сюжет, основанный, так сказать, на жизненных реалиях: вчера капитан Оладько взял у него в долг сто рублей. Он спросил:

– Долги выбиваете?

– Наша главная статья дохода.

– Один лох, по фамилии Оладько, не возвращает деньги.

– Много?

В сознании майора забегали нули, как в счетчике. Не сто же рублей, и не двести. Две тысячи для такой солидной конторы не деньги, да и двадцать тысяч при теперешней инфляции не звучат. А два миллиона для Оладько многовато.

– Двести тысяч.

– На «счетчик» его ставить?

– Нет, только получите сумму.

– Условия: тридцать процентов наши.

– Согласен.

– Адрес?

Леденцов почти не колебался. Дать Оладькин номер кабинета в РУВД – все обернется шуткой. И он продиктовал домашний адрес капитана. В порядке наказания: этот капитан доложил, что фирма «Интервест» им проверена и ничего подозрительного не установлено. Вот и пусть разбирается. Впрочем…

Не в порядке наказания, а в порядке разнообразия. Братва, мафиозные структуры, кидалы, насильники… Свиная голова… Все надоело, как бесконечный телесериал. Майор, начальник, прямо-таки обязан делать жизнь подчиненных интересной.

– Я зайду через недельку, – пообещал Леденцов.

– Кто он по жизни, этот Оладько?

– Бизнесмен.

– Тогда мы управимся за пару дней, – заверил директор.

Оладько завтракал. С минуту на минуту за ним должны заехать ребята из ОНОНа, из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Жена заваривала чай. Она, жена, была примечательна тремя моментами: именем Луша, Лукреция, неумением готовить и местом работы – инспектор детской комнаты в том же РУВД, где служил и муж.

– Лейтенант, каша подгорает, – сообщил Оладько.

Луша вывалила в кастрюлю банку свиной тушенки и начала мешать. Поскольку каша уже подгорела и загустела до состояния твердеющего цемента, то кастрюля скрежетала по конфорке, как вагонный буфер; поскольку до цемента, то Луша влила туда ковш воды.

– Пусть еще прокипит.

– Тогда давай наоборот: сперва попьем чаю, а потом поедим каши.

По утрам питались они фундаментально, потому что день оперативника непредсказуем. Каша, помидорный салат, чай и бутерброды с сыром. Пододвинув мужу тарелку, Луша спросила:

– Что сегодня у тебя?

– Едем брать квартиру одной бабули. Правда, в квартире еще четверо молодцов. – Капитан, как от коллеги, секретов от жены не таил.

– А что бабуля?

– Торгует грецкими орехами.

– И хорошо.

– А в них наркотики. Таблетки, вроде бы экстази.

Каша забулькала. Луша печально глянула на кастрюлю и заключила без всякой логики:

– Все-таки грязная у нас с тобой работа.

– Не скажи. Я вчера розы покупал.

– Где же они?

– Розы не для себя, не для тебя, а для убийцы и на его деньги.

– Господи, зачем ему цветы?

– Признался в преступлении и попросил отвезти его с розами на кладбище – положил букет на могилу своей жертвы.

В дверь звонили. Капитан встал нехотя. Пора ехать, и каша откладывалась. На лестничной площадке стояли трое. Конечно, из отдела по борьбе с наркотой он знал не всех, но трое незнакомых… Нет, третьего, небольшого роста, где-то видел.

– Оладько? – спросил первый.

– Допустим, – не зная почему, не сразу согласился капитан.

– Здесь будем говорить или в квартиру пустишь?

Оперативники, конечно, не киноартисты, но лица имеют нормальные. Головы же этих троих казались деформированными: или волосы косо подстрижены? И где старший группы, капитан Еремеев?

– О чем говорить? – полюбопытствовал Оладько.

– Долг будешь платить?

– Кому?

– Знаешь, кому.

– И сколько? – Капитан приходил в себя.

– Да он воздух гоняет, – подключился второй.

– Ты ведь Оладько? – перепроверил старший.

– Ну, Оладько.

– Тогда кончай базар и говори по теме. Не доводи до ножа в аппендицит.

– Ну-ка, повтори, – тихо попросил капитан.

– Берем его в машину и едем, – сказал второй.

И тогда Оладько вспомнил лицо третьего: Вася-гусак, мошенник и автомобильный кидала. Но вспомнить бы ему другое: побеждает не сильный, а опередивший. Поэтому капитан не успел… Первый парень схватил его за горло, телом блокировав руки капитана. Второй тянулся из-за первого – мешал проем двери. Под давлением двух тел Оладько оказался в передней. Вошел и Вася-гусак, подбираясь сзади. Капитан рывком рук снизу освободил шею, но Вася-гусак набросил на нее тонкую цепь. Капитан ударил одного ногой, обутой в тапке, – вышел скользящий пинок. Цепь врезалась в горло…

Но произошло что-то такое, отчего секундное оцепенение схватило всех, ибо Вася-гусак швырнул цепь на пол и, размахивая руками нелепо, точно стряхивал пчел, побежал к выходу. Стряхивал он шматки каши, дымно ползущие по его голове и лицу. Кастрюля каталась по передней…

Этого замешательства капитану хватило. Если державший его парень был жилист, то капитан был костист. Ребром ладони, крепкой, как полированное дерево, рубанул он по кадыку одному и по зубам другому. Первый отскочил к стене и прижался, словно решая, что делать дальше. Второй же, размазав кровь по губам, достал из кармана нож.

– Придется его уложить, – спокойно сказала Луша, появляясь из комнаты с пистолетом.

Оладько глянул на нее, а когда отвел глаза, в передней уже никого не было. Он потер засаднившее горло и жену укорил:

– Я тебе этого не прощу.

– Чего?

– Испортить столько каши…

– Виктор, но чем ты все это объяснишь?

– Ошибкой.

– Какой?

– Видишь ли, мы – Оладько, а на последнем этаже проживает гражданин по фамилии Блинов.

Покупатель сделал несколько шагов к простенку, где висел «Взгляд». Перед приходом заказчиков покрывало снималось для проверки впечатления ценителей. Художник улыбнулся самодовольно: картина притягивала, даже неоконченная. Помолчав, покупатель спросил:

– Продается?

– В работе.

– Когда завершите, я хотел бы на нее глянуть.

– Поражает?

– Вы ее застрахуйте, – уклонился от ответа покупатель.

– В мастерской стальные двери.

– Из Лувра в 1911 году украли «Мону Лизу» Леонардо да Винчи…

Все-таки две иконы он купил. Проводив его, художник вернулся к своей картине.

Картина ли? Взгляд не только пронзал, но и отыскивал человека в мастерской. Нет, этого мало. Взгляд должен как бы отлетать с картины. И не только. Взгляд должен… И художник решил поработать после полуночи, перед большим зеркалом, при свечах – переложить на полотно тьму ночи, колебания огня и собственное отражение. Автопортрет. А как зовется собственный взгляд – автовзгляд?

Художник вымыл руки и прошел в красную комнату, где был ослепительно белый угол: холодильник, плита, микроволновка… Его душа не признавала банальных каш, супов и котлет: на плите тушились с чесноком и соевым соусом молодые стебли лопуха. Он выложил их на широкую фарфоровую тарелку и съел неспешно, вникая в пищу и в текущую минуту. Потому что наслаждение жизнью заключалось в них, в текущих минутах. Текущую минуту он завершил куском сухого торта «Черный принц».

И начал одеваться. Жаркий вечер диктовал экипировку. Никаких пиджаков, никаких галстуков. Светлые расклешенные брюки с едва заметными темными полосками, похожими на черные струны. Широкий ремень под черепаху. Свободная рубашка из нейлона и смесовой лайкры цвета белесо-серебристого чугуна. Швейцарские часы «Паллада». Перед уходом налил в бокал коньяк, выпил мелкими глотками, тонкий кружок лимона посыпал сахарной пудрой, пососал и запил водой со льдом.

На улице он похлопал «Вольво» по капоту. Машина на ходу. Правда, механик бросил загадочную фразу про хонинг цилиндров…

Художник включил музыку и выехал на проспект.

Отстраненный, почти далекий шум мотора придавал звучащей скрипке некоторую тревогу. Скрипка плачет… Нет, у Мендельсона она стонала. От подавленного желания. Художник понимал ее, скрипку. У него на дню возникал десяток желаний – от творческих до физиологических. Он удовлетворял их. Жизнь – это удовлетворение желаний. Но художник знал, что исполнять все желания не надо. Когда иссякают желания, наступает смерть. Поэтому одно, самое сладостное, он оставил на вечер.