Текст книги "Искатель, 2002 №5"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Станислав Родионов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)

Художник снял рабочую одежду, прошел в ванную и старательно побрился станком жиллет. Для эластичности кожи втер в нее гель, применяемый после бритья. Затем взялся за одежду… Брюки светлые, почти белые; рубашка пестрая с рисунком «рисовое зерно»; галстук ровный, серый со стальным отливом; куртка легкая, темная, свободная, тоже с металлическим блеском; ботинки из кожи теленка.

У бара он задумался, но не бутылки выбирал, а прислушивался к своему настроению. Чего в этот вечер хотела душа? Остановился на белом грузинском вине «Эрети»: налил полный бокал и выпил просто, как минеральную воду. А вот пирожное «Наполеон» смаковал, буквально отщипывая губами сладкие лепестки…

Выйдя на улицу, он свернул во двор, зажатый двумя старинными домами. Красная иномарка «Вольво-850» отозвалась писком. Он сел за руль и включил двигатель. Тот заработал почти бесшумно, как хороший холодильник. Только вчера пригнали из автосервиса, где отрегулировали клапана, заменили фильтры, проверили бензонасос и промыли тормозную систему. Он полюбовался ореховой отделкой приборной панели и вырулил со двора. Ехал медленно, словно прогуливался по улицам города: круйзер автоматически поддерживал заданную скорость.

На перекрестке в глаза бросилось женское лицо – лицо мадонны, обрамленное черными завитками прически. Художник развернул автомобиль, чтобы оглядеть фигуру. Природа насмешница: у мадонны груди большие и отвислые, зад скошен под острым утлом. Похоже, создатель этой женщины поменял местами груди с ягодицами.

Он вспомнил признание Гонкуров из их дневников: «То, что для других роскошь, для нас – необходимость». Для него, для художника, красивая женщина также есть необходимость. Но красота жива формой. Часто восхищаются умением живописцев и писателей выразить внутренний мир человека. Чепуха! Многие люди умнее художников, знают больше и понимают глубже. Но они не владеют формой. Художник – это всего-навсего умелец, способный выразиться в форме.

Уличный воздух нагрел салон. Художник включил кондиционер, открыл боковое окно и увидел девушку – воплощение лета, спорта и стиля.

Соломенная шляпка с узкими полями, готовая улететь от малейшего ветерка. Хлопчатобумажная майка цвета легкого загара без всяких надписей, юбочка короткая, как любовный намек. Высокие ноги загорело-телесного цвета, потому что без колготок и без всяких носков. Босоножки на пробке, бледно-желтая сумочка не из соломки ли?

Он достал из кармана деньги и пустил машину вдоль поребрика бесшумно со скоростью пешехода. Девушка не оборачивалась. Художник швырнул пятидесятирублевую купюру на панель.

– Подождите!

Она остановилась и посмотрела на красную иномарку рассеянно, полагая, что кричат не ей. Но водитель улыбнулся с притягательной силой.

– Леди, вы потеряли деньги…

Она увидела купюру. На какой-то момент девушка замерла, но в словах «вы потеряли» скрыта психологическая сила: ротозей, утратил собственность, засмеют. У человека включаются подсознательно-хватательные механизмы. Девушка подняла деньги и все-таки замешкалась. Художник подбодрил:

– Я видел, как ваша сумочка раскрылась.

– Вроде бы закрыта…

– Раскрылась и закрылась.

– Спасибо.

Какой резон не верить постороннему человеку? Она спрятала денежку в сумку, и ее сознание уже переключилось на другое, на более интересное. На «Вольво», в вечернем солнце заигравшее фиолетовым отливом; на молодого человека, сидевшего за рулем как-то художественно; на его взгляд, черный, почти угрожающий и одновременно манящий.

– Садитесь, – предложил художник.

– Зачем?

– Подвезу.

– Мне недалеко.

– Леди, неужели в такой чудный вечер не хочется прокатиться в комфортабельном автомобиле с оригинальным молодым человеком?

– Хочется, – призналась она, садясь рядом.

– Милок, – старушка с кулем, похожим на рыбий пузырь, сунулась к нему в окошко. – Не подбросишь?

– Разумеется, – согласился он, не спрашивая куда.

Оказалось, всего три квартала. Он помог старушке загрузить «рыбий пузырь», выгрузить и не взял денег. Машина спокойно поехала дальше, повернув с шумных улиц и загазованных перекрестков.

– Вас, конечно, звать Кариной?

– Нет, Ангелиной.

– А меня еще проще: Эдуард. Ангелина, если не секрет, чем занимаетесь?

– Работаю в ночном клубе «Эрос».

– Стриптизершей?

– Нет, хотя у нас и женский стриптиз, и мужской.

– Смотрите?

– Что? – смутилась она.

– Мужской стриптиз.

– Я отвечаю за салаты и свежую выпечку.

– Правильно, свежая выпечка полезнее стриптиза.

Он свернул на тихую улицу без автобусов и без троллейбусов. Небо прикрывали тополи, сцепившись ветками высоко и густо. Меж стволов оседал теплый полумрак. Почти неслышный шум мотора и плавный ход слились в монотонное колыхание, словно машину покачивали нежные руки.

– Эдуард, вы предприниматель?

– Нет, но сейчас мне хочется что-нибудь предпринять.

– О, меня укачивает…

Художник покосился на свою пассажирку. Он не мог понять, за счет чего девушка спортивного стиля выглядит так женственно. Из-за соломенной шляпки, которая светлее ее загорелого лица; из-за сережек-жемчужин, казавшихся белоснежными на фоне смуглой шеи… Или из-за груди без лифчика, нежневшей сквозь растянутую ткань майки? Французы говорят «ищи женщину»… Но женщину найти просто – труднее отыскать в ней прекрасное.

– Ангелина, ваши планы на вечер?

– Не знаю… Планы… Какие планы?

Он хотел разглядеть цвет ее глаз, но их затянула поволока. Девушке стало трудно дышать. Грудь поднималась и опадала с такой силой, что, казалось, нежные полушарии от этой энергии затвердеют и скатятся под ноги.

– Ангелина, я спросил про планы сексуальные.

– Ох… Со мной что-то происходит. – Она обессиленно положила голову ему на плечо.

– Сейчас выясним, что происходит, – заверил художник.

Он крутанул руль и загнал машину в кустарник за гаражи. В темь листвы и в глушь тишины. Задернув шторку, он опустил сиденье пассажирки и закатал ее майку до самой шеи: груди оказались незагорелыми, молочно-белыми, как жемчуга в ушах. Он хотел снять и юбку, но она была так коротка, что процессу любви не помешала…

Чем дольше живешь, тем больше находишь в жизни парадоксов. Все свои сознательные годы Рябинин стремился профессионально и морально совершенствоваться: следил за политикой и наукой, читал книги и ходил в музеи. Интеллекта, так сказать, прибывало. И ему казалось, что вослед за интеллектом обязано прибывать и здоровье. Но, похоже, эта формула не срабатывала. Интеллекта прибывало, а в груди стало ныть; точнее, появилась загрудинная боль, ёкающая, как тайный нарыв. Разум и здоровье шли разными путями.

В загрудье ёкнуло от удара в дверь с той стороны. Ногой. Это мог сделать либо бандит, либо милиционер. Сделал милиционер, капитан Оладько, ведший за руку девицу, словно ребенка в детский сад.

– Сергей Георгиевич, дежурный к вам направил.

– Почему ко мне?

– Без бюрократии, ваша подследственность…

– Откуда девушка?

– Сидела в кустах за гаражами.

– На чем сидела?

– На почве.

В такой короткой юбочке? С такими испуганными глазами? С такими мокрыми щеками? Если бы ограбили, то ею занялась бы милиция. Значит… Капитан опередил:

– Есть подозрения, что ее изнасиловали и выбросили из машины.

– Надо сперва к врачу.

– В травмпункте были, повреждений нет.

И Оладько двинулся к двери. Рябинин удивился:

– А к гинекологу? А искать машину?

– Сергей Георгиевич, пока вы с ней разбираетесь, я в пару мест заскочу…

Он ушел: длинный, худой, выгоревший, напоминавший ископаемую кость допотопного животного. В кабинете осталась ненарушаемая тишина. За многолетие следственной работы Рябинин научился по внешнему виду потерпевшего определять, от какого преступления тот пострадал. Обворованный зол, смотрит агрессивно, ругает милицию, требует… Изнасилованные тихи, подавлены, в одежде непременный беспорядок…

– Ваше имя? – спросил Рябинин.

– Зачем?

– Здесь прокуратура, – напомнил он.

– А вы имеете право ни с того, ни с сего взять человека с улицы и допросить?

– Не имею, – согласился следователь.

– Почему же меня забрали?

– Вы сидели за гаражами на почве… на голой.

– Какой закон это запрещает?

Рябинин усмехнулся. Он знал силу своей усмешки. Не мистическая, не угрожающая и не презрительная. Усмешка насмешливая. Тогда его губы, щеки, взгляд и даже очки задевали человека какой-то сокровенной правдой. И человек…

Девушка раскрыла сумочку и достала платок вроде бы без определенной цели. Но цель туг же появилась – она заплакала тихо, без всхлипов, в платок. Рябинин ждал, давая выход эмоциям. Она всхлипнула:

– Я потеряла шляпку…

– Из-за нее и плачете?

– Он обошелся со мной, как с проституткой!

Она поведала про якобы оброненную ею купюру, что и стало платой за секс. Уже подробнее рассказала про автомобиль, про кусты, про свое состояние… Платочек намок, намок и край желтой майки у шеи; Рябинину даже показалось, что повлажнели серьги-жемчужины, утратив блеск серебряного молока.

– И выкинул меня из машины, как блудливую кошку…

– Разве не знали, что нельзя подсаживаться к незнакомым мужчинам?

– Бабушка села…

– Прокуратурой только что закончено следствие: частник подсаживал девиц, угощал кофе со снотворным и насиловал.

– А если от кофе отказывались?

– Тогда предлагал кусочек торта с клофелином. Какая девушка откажется от сладкого?

Преступника надо поймать, доказать вину и предъявить обвинение. Все? Нет, не все, и, возможно, поймать-доказать-посадить еще не главное. Свидетель или потерпевший, отказавшись от своих показаний, может свести на нет всю работу. Поэтому Рябинин считал, что потерпевшего нужно как бы вести до суда: поддерживать морально, убеждать в его правоте, помогать пересиливать страх… Сможет ли эта заплаканная девушка выстоять в перекрестии взглядов судей, прокурора, адвоката?

– Так, пишите заявление, а потом допрошу официально.

– Какое заявление?

– О том, что вас изнасиловали.

– Меня не изнасиловали.

Рябинин изучал ее глаза – промытые слезами, а потому честные. Доводить до суда… Споткнулись на первом шагу.

– Почему же милиция решила, что вас изнасиловали?

– Не знаю. Я рассказала, как было.

– А как было?

– Секс.

– Добровольный?

– Как вам сказать… – Девушка замялась, но не правду скрывала, а сама не могла разобраться. – Он меня взял истомой.

– Утомил, что ли?

– Нет.

– Тогда что за истома?

– Состояние непередаваемое… Словно засыпаешь… Как в гамаке… Но все чувствуешь.

– Опишите его внешность. – Рябинин вспомнил подобное состояние у другой девушки.

Как и предполагал: выше среднего роста, темный сверлящий взгляд, манеры дипломата, прикид артиста, пьянящая аура… Рябинин на всякий случай записал имя девушки и адрес.

– Ну что же, на нет и суда нет. Всего хорошего.

Она ушла, немного удивленная скоротечным концом дела. Рябинин знал одну жизненно-процессуальную истину: если женщина не сопротивлялась, то изнасилование труднодоказуемо. Он взял трубку и позвонил Леденцову.

– Боря, по району бродит маньяк.

– Убивает?

– Насилует.

– При помощи удавки, ножа или пистолета? – Майор уловил ернический тон следователя.

– При помощи истомы.

– Это тот?

– Тот.

– Сергей Георгиевич, не трать зря времени: если женщина без синяков, то нет и насилия.

– А насилие моральное?

– Ха! Напротив прокуратуры дом ремонтируется, забором обнесен. На нем висит объявление: «Сдаю дочку на ночь за три тысячи рублей», и телефончик.

– Неужели?

– Капитан Оладько уже начал копить деньги.

Иногда художнику требовалось общество. Нет, не собратьев по кисти, не профессиональных разговоров, не выпивок до утра. Хотелось сборища отстраненного, которое, не касаясь тебя и не втягивая, тихонько шумит где-то рядом. Сам по себе, но ты не одинок.

Кафе «У друга» он увидел случайно на берегу почти игрушечного канала. Невидимое течение, гранит берегов, на которые выходят кованые воротца-двери. Бронзовая лампа над входом жила маячной жизнью: медленно загоралась и медленно гасла. Продолговатый зал со столиками на двоих. Деревянные подсвечники, белые скатерти, цветы в хрустальных стаканчиках – никакой пластмассы. Инструментальное трио играло без всякой эстрады, за столиком, словно пришли в гости.

Официант, строгий и молчаливый, как контрразведчик, положил перед ним карту вин. Художник выбрал бутылку простого красного, столового. Но блюда заказал изысканные и много, достаточных для семисотграммовой бутылки.

Художнику здесь нравилось. Сплошная молодежь, парочки, поскольку столики на двоих: пожилые теперь по ресторанам не ходили. Какое-то домашнее биополе объединяло всех, словно собрались одни знакомые. Да и скрипка умиротворяла высокой нежно-вибрирующей нотой.

Официант принес салат из крабов в оригинальном стакане молочного стекла с надетым на край кусочком лимона. Художник выпил полбокала вина и принялся за крабов. И, как всегда, физиологическое наслаждение перешло – нет, соединилось – с интеллектуальным. Пил и ел он размышляя…

Смысл жизни не в способности ли постоянно быть на гребне восприятия всего сущего? Работы, запаха цветов, вкуса крабов, горчинки вина… Вернее, так: в способности не только восприятия, но и наслаждения всем сущим? Выпив еще полбокала, мысль он уточнил: во всем сущем – работе, запахе цветов, вкусе крабов, горчинке вина – есть та сердцевинка, которая все это сущее делает прекрасным. Женщина. Тем более что она, женщина…

Сидела через столик в одиночестве. Ничего не ела и не пила, лишь изредка нагибаясь и нюхая букет, который был пышнее и разнообразнее, чем в других вазах. Уж не розы ли? Видимо, проститутка: хоть одна на кафе, да положена.

Официант поставил перед художником тарелочку: высокие тонкие булочки, похожие на пеньки, украшенные сверху шапочками красной икры. Если бы ее положили больше, то булочки сошли бы за подосиновики. Или за мухоморы?

И возник логический ряд. Что такое икра? Еда, причем весьма несущественная, но вкусная. Значит, греет душу. А для чего душа человеку? Коммунисты проиграли демократам, потому что вбивали людям мысль – душа для работы. Демократы их поправили – душа для наслаждения автомобилем, сексом, пивом, турпоездками. И народ пошел за демократами. Наслаждение женщиной…

Она продолжала смотреть на него. И тогда художник тоже глянул на нее изучающе, в порядке, так сказать, вежливого интереса…

Вряд ли проститутка. Слишком оригинальна. Длинное, стелющееся платье вроде туники, черной, но удивительно прозрачной, под которой было белым-бело. Нет нижнего белья? Лицо… Его не нарисуешь, только если вычертить. Острый нос, тонкие губы с резкими краями, остренький подбородок, узко выступающие надбровные дуги и оттого тоже острые… Скулы – и те вздыбились, словно хотели заостриться. Лишь глаза круглы и черны, как ее туника; как и волосы, перехваченные красной лентой. Не женщина, а мрачная пикантная птица.

Почему она смотрит на него откровенно, изучающе и даже как-то по-хозяйски?

Официант принес рыбье заливное с хреном. Пришлось попросить бутылку белого вина: не есть же рыбу с красным. Итого вина набежало полтора литра. Многовато, утрачено чувство меры. Но что это за чувство – меры? Его Взгляд тоже создается без чувства меры. Талант никакой меры не признает. Вот бездари чувства меры никогда не теряют, потому что их жиденького таланта только и хватает на это чувство меры…

Женщина не сводила с него глаз. Некрасивая птица. Но он любил женщин с некрасивыми лицами и красивыми фигурами. Впрочем, фигура этой женщины была замаскирована туникой.

Официант принес следующую перемену: тонкий ломтик языка, свернутый, как улитка, в середине которой притаился кубик ананаса.

– Про кофе не забудьте, – напомнил он официанту.

– Ни в коем случае.

– И кусок торта.

– Какого? – Официант задумался, поправляя черную «бабочку».

– Со взбитыми сливками.

Художник не успел надкусить «улитку», как в кафе что-то произошло. Почти все мужчины встали, почти все мужчины улыбались и почти все мужчины чего-то ждали. Кого-то. Вновь пришедшего, который ходил меж столов и пожимал руки. Общий друг, завсегдатай, администратор, политик? Художник к нему присмотрелся…

Лет тридцать с небольшим. Рост средний, тело массивное, но, скорее всего, не мускулистое – мужик-Даная, вернее, Данай. Крупный и широкий нос выступал далеко вперед и как бы тянул за собой все лицо. Голый серокожий череп. Рот подковкой. И уж совсем ни к чему очки: такое впечатление, что, поняв свою ненужность, они хотели сползти на кончик носа, где им, возможно, было бы удобнее.

Обойдя зал, мужчина окинул его общим и уже необязательным взглядом. Но этот взгляд зацепился за художника. Мужчина улыбнулся и подошел.

– А почему вы со мной не здороваетесь?

– Мы не знакомы.

– Не обязательно быть знакомым, чтобы поприветствовать известного человека.

– Извините, я не могу вспомнить фильмы, в которых вы снимались.

– Я не снимался в фильмах.

– Ив пьесах вас не помню.

– Я не играл в пьесах.

– Ага, значит, книги… Извините, я не читал ваших книг.

– Я не пишу книг, не пою в опере и не танцую в балете.

– Тогда чем же вы известны?

Мужчина улыбнулся добродушно и даже поощрительно. Голосом, полным укора, он сказал:

– Вы обо мне ничего не знаете, а вот я о вас знаю все.

И он прошел к столику, где сидела женщина-птица. Видимо, его и ждала. Трое официантов загородили их полуизогнутыми спинами. Художника удивило другое: когда официанты расступились, открыв сказочно сервированный стол – бутылки шампанского в гроздьях винограда, – женщина продолжала не спускать глаз с него, художника. Забытая знакомая, бывшая соседка, вместе учились, натурщица?..

Из глубины зала целенаправленно вышел парень. Художник его узнал: который приходил заказывать картину по фото. Приблизившись, встал рядом и оперся на столик с вопросом:

– Зачем обидел хорошего человека?

Художник демонстративно выпил почти целый бокал красного вина и усмехнулся:

– А тебе что?

– Вот и меня обижаешь.

По описаниям в художественной литературе – вылитый бандит. Много мышц, глаза без смысла, манеры вычурно-наглые, одежда свободно-аляповатая. А голова? Откуда берутся такие геометрически-круглые и прямо-таки на взгляд цельнометаллические головы? Стригутся так или рождаются в связи с потребностями криминального времени? Но любопытство победило.

– И кто же он, этот хороший человек?

– Хозяин «Интервеста».

– Отлично, я дам ему на чай.

– Художник, а культуры в тебе, что соплей в одной ноздре: это же Дельфин.

– Что твоему Дельфину от меня нужно?

– Коли художник забрел в кафе, то он закажет картину.

– Какую картину?

– Полотно под названием «Жидкий стул», – хохотнул парень широко, во всю ширь своей шаровидной головы.

Он ушел. Официант принес кофе и торт. Но сладкого уже расхотелось. Настроение упало до нуля. Остатки красного вина казались кровавыми, остатки белого вина – мутными. Кто-то когда-то метко выразился – человеческая масса. Художник не любил ее, человеческую массу. Если сравнить двух людей. Один… Всю сознательную жизнь стремился к прекрасному, будь то картина, еда или женщина. Другой же всю сознательную жизнь думал, как бы нажраться, выпить да отлынить от дела…

Но крепкоголовый опять шел к нему, что-то нежно прижимая к груди. Бугылку шампанского. Он поставил ее посреди столика, изобразив радушную улыбку.

– Вашему столу.

– От хозяина? – усмехнулся художник.

– Нет, от сексапильной дамы.

Сексапильная дама смотрела на них жарким восточным взглядом, и от этого жара сгладилась острота ее черт. Художник испугался, что она пошлет ему воздушный поцелуй. Достав деньги за ужин, он положил их под вазочку с цветами и сказал парню как можно вежливее:

– Благодарю, но я ухожу.

– И шампанское не возьмешь?

– Нет, спасибо.

– Ну, да ты лох в натуре.

– Всего хорошего.

– Лох, – удержал его парень, – а ведь хозяин выдаст тебе номерок к врачу.

– К какому врачу? – купился художник.

– К патологоанатому.

Катя, секретарь прокуратуры, принесла дополнительный материал, поступивший из милиции. Рябинин скривился: не от секретарши – от очередного дела. Они, дела, бывают примитивно-пустячными, которых он не любил; бывают сложными, которые расследовать интересно; и бывают какие-то вздорно-бессмысленные, запутанные человеческой глупостью.

– Сергей Георгиевич, опять изнасилование.

Похоже, в районной прокуратуре он становится единственным специалистом по расследованию сексуальных преступлений. Хорошо, что статью о мужеложстве убрали из кодекса – уж очень противно было расследовать.

– Катя, ты пошла бы с подругой в компанию иностранцев?

– К иностранцам, а не к вьетнамцам.

– Почему же?

– Они маленькие, – серьезно ответила Катя, упархивая в свою канцелярию.

Маленькие… В однокомнатной квартире их жило восемнадцать человек; допрашивать приходилось с переводчиками; имена их не поддавались запоминанию; и главное, потерпевшие не могли отличить одного вьетнамца от другого. Прав Леденцов относительно гипнотизера – разве это насильник?

Если бы следователь мог выбирать дела, как девицу на танцах… Рябинин задумался, благо вызванный свидетель опаздывал: какие преступления он предпочел бы расследовать? Убийства? Кровавые места происшествий ему претили. Самоубийства? Опять-таки трупы, чаше всего только что вынутые из петли. Бандитизм? Его начинало поташнивать от вида молодых нагловатых братков; злила их убежденность в том, что мир держится на силе и долларе. Крупные хищения каких-нибудь дельцов? Неинтересно, потому что следствие, в сущности, сводилось к многомесячному копошению в бухгалтерских документах.

Получалось, что интереснее изнасилований ничего нет?

Есть. Трудновообразимые мошенничества, когда преступление по исполнению и замыслу похоже на игру виртуозного скрипача. В частный домик на окраине, определенный к слому, мужик прописал более ста человек, которые после сноса все пришли получать квартиры; или так – гражданина вызывают в банк и требуют возвращения полумиллионного кредита, хотя этот гражданин не только денег не брал, но и слова «кредит» не знает; или так – жулик набирает группу девушек для турпоездки в Арабские Эмираты и там их продает…

В дверь постучали – пришел свидетель. Нет, свидетели стучат вкрадчиво.

Вошла высокая женщина, лицо которой выражало довольно-таки сложную мину, соединившую настырность и подобострастие. Настырность от профессии, подобострастие от заготовленной просьбы, хорошо ему известной.

– Сергей Георгиевич, давненько вы не предлагали сюжетов для моего еженедельника.

Он не мог припомнить, чтобы добровольно давал ей сюжеты: вытягивала измором либо обязывал прокурор.

– Антонина Борисовна, для полноценного очерка вам надо прочесть дело, а мои дела все неоконченные. Идите в суд.

Она уже села к столу, Рябинин пододвинул пепельницу, которую держал для вызванных и оперативников. Журналистка закурила красиво, как это умеют делать люди творческих профессий.

– Сергей Георгиевич, неужели у вас нет ничего сенсационного?

– А не сенсационное?

– Не обратят внимания.

– Антонина Борисовна, вы же читателя обманываете…

– Чем?

– Создаете впечатление, что жизнь состоит из одних сенсаций.

– Иначе упадет тираж еженедельника.

Рябинин смотрел и дивился ее классическому виду газетчицы: темные очки, сигарета, впалые щеки. Черная челка взлохмачена задорно. Глухоту серого длинного платья разнообразил кулон, металлический неясный знак. И энергия, которую она сдерживала заметной силой. Рябинин подумал: а если бы не удержала, то что? Бросилась бы к сейфу и выгребла все папки с уголовными делами?

– Сергей Георгиевич, читали мою статью о наркоманах?

– Да.

– Не понравилась? – догадалась она.

– Угу.

– Почему же?

– Кого вините? Закон, государство, милицию, общество. Выходит, что правда на стороне наркоманов.

– В определенной степени.

– Получается, что наркоманы и журналисты правду знают, а государство, милиция, общество – такие лопухи, что понять эту правду не в силах.

– Ну, а стиль?

– Что толку в стиле, если суть лживая.

– Сергей Георгиевич, это уж слишком…

– Вы не осуждаете самих наркоманов. Студенты, взрослые парни, добровольно взялись пробовать наркотики, а у вас ни капли гнева.

Журналистка недовольно сбросила сумку с плеча на колени. Тугая и тяжелая. Наверное, в ней блокноты, диктофон и фотоаппарат. Но только не косметика, потому что на лице ее следов не обозначено.

– Сергей Георгиевич, в канцелярии сказали, что у вас много дел по изнасилованиям. Дали бы сюжетик.

– Возьмите уже расследованное дело, в суде: убийство.

– Интересное?

– Очень, муж убил жену.

– Что тут интересного…

– Я два месяца ломал голову, отыскивая мотив убийства.

– Муж – жена… Семейные дрязги.

– Представьте, роковая тайна.

– Измена?

– Нет.

– Деньги, пьянство?..

– Нет.

– Жена оказалась проституткой?

– Нет.

– Ну, значит, шпионкой, – недовольно заключила журналистка.

– Не угадаете… Когда-то двое ребят изнасиловали девицу. Чтобы она не заявила в милицию, выход был только один – жениться на ней. А кому? Тащили жребий. Одному выпало, женился, прожил три года в молчаливом озлоблении, не вытерпел, ударил ее бутылкой…

Рябинин смотрел во впалощекое лицо журналистки. Почему западные журналистки стараются быть внешне привлекательными, а наши копируют каких-то номенклатурных начальников? Но спросил о другом:

– Антонина Борисовна, а откуда интерес к половым преступлениям? Ваш же конек убийства, наркоманы…

– Читателю надоели киллеры.

– Полагаете, ему понравятся насильники?

– Сергей Георгиевич, по данным Всемирной организации здравоохранения, ежедневно на земном шаре совершается более ста миллионов половых актов.

Рябинин подавленно умолк: он предполагал, что их много, но чтобы столько… Интересно, кто и как считал?

– Антонина Борисовна, но это, так сказать, добровольные…

– Не все. Если допустить один процент недобровольных, то выходит миллион изнасиловании.

– Из-за этих расчетов вы меняете свою тематику?

– Нет, конечно, – улыбнулась она. – Я собираю материал на книгу.

– С каким же названием?

– «Утомленные сексом».

– Лучше «Шорох оргазмов», – посоветовал Рябинин.

Взгляд со «Взгляда» задевал физически – художник не мог свободно пройти мимо картины. Словно на стене висел какой-то психотрон, царапающий пучком нервной энергии. Казалось, что этот пучок топорщит волосы на затылке. Как же работать над картиной дальше? А как жить с ней в одной квартире, когда ее закончит? И художник закрыл картину листами офортной бумаги – занавеска из грубой холстины Взгляд оскорбляет.

В мастерскую солнце не проникало, и, заработавшись, он терялся во времени. В июне за окном всегда бело. Приходилось смотреть на часы. Уже вечер.

Художник принял душ и оделся. Жара утихомирилась, а к вечеру даже попрохладнело. Он поразмышлял, стоя у открытого шкафа. Сегодня, учитывая температуру воздуха, будет к месту «а ля простой парень». Темно-синий свитер грубой вязки, черные брюки, тупоносые ботинки на толстой подошве – и все. Нет, не все: не хватало того, что должно подчеркивать простоту, с одной стороны, и намекать на оригинальность – с другой. И он заправил за ворот края шейного платка цвета фруктового сорбе.

Есть не хотелось: если только рюмку ликера «Старый Арбат» и кусок торта «Полярный».

Все-таки июнь. На вечерней улице светло и, в отличие от подвальной мастерской, струился сухой ветерок.

Реализм правдив, как и правдиво то искусство, которое отображает правду. Но истинное искусство в этой правде находит что-то еще, что-то неясное, почти неземное, о чем мечтается смутно и редко…

Вот балкон второго этажа, застеклен, растут помидоры, на веревочке висит майка – реализм, а поэзия пробилась: парень, опять-таки в майке, жмет девицу в зацветающих помидорах. Голуби клюют и воркуют, раскрошенная булка, хлопки крыльев – однообразный реализм, но вот голубь прыгнул на голубку и раскрасил правду жизни прекрасным мигом. Проехал «Москвич», простой и очевидный, как ненужная тень, но смутно-редкое проплыло: блондинка с волосами, заполонившими салон, – и ненужная тень стала тенью из сна. Подростки, бредущие нескладно и некрасиво – словно вместо ног ходули, но пальцы его рук нежно и пугливо ищут грудь подруги, неокрепшую, тоже нежно-пугливую. Повлажневший ветерок веет, согласно законам физики и правде искусства, но неземное проступило: он, ветерок, взметнул девичью юбку, показав ноги высоко, до сиреневых трусиков…

Художник свернул в парк – куда же еще мужчине, оставившему автомобиль во дворе?

Мысли с прекрасного перескочили на значение фантазии. Впрочем, они едины, как сиамские близнецы. Люди часто не понимают прекрасного только потому, что не имеют фантазии.

Вот и пример…

Впереди, по узкой тополевой аллее шла девица, скорее всего, путанка, что определялось по «униформе»: водолазка, кожаная куртка, мини-юбочка, туфли на высоком каблуке. Ножки тонкие, походка несексуальная, волосы кое-как… Видимо, начинающая. Это реальность.

А на что воображение?

Стрижку каре-боб с челкой, вместо кожаной куртки и миниюбочки, мини-платье с длинным воротником, декольте, узкими рукавами и расклешенной юбкой. Вместо шпилек, при походке делающих из фигуры коленчатый вал, туфли без задников на среднем каблучке…

Девушка обернулась. Художник ее догнал.

– Я знал, что обернетесь.

– Слышу, сзади кто-то топочет.

– Я топотал, – согласился художник, поскольку был в грубых ботинках.

Он ее разглядел. Юная, лет восемнадцать. Фигурка складная. Не лицо, а личико: бледное, черты мелкие. Ярко накрашенные надутые губки казались крупной редиской, зажатой в зубах.

– Могу угадать вашу профессию, – предложил художник.

– Ну?

– Вы секс-символ.

– Я не работаю, – без улыбки ответила девица.

– Учитесь?

– И не учусь.

– Я же сказал: секс-символ.

– А символ… что такое?

– Любовь – ваша профессия.

– Любовь – это для совков, – жизнезнающе заметила она.

– Тогда чем же занимаетесь?

– Вокал.

– Ого! Консерватория?

– Где попросят.

– Что «где попросят»?

– Пою.

Он не знал, что это за профессия: петь, где попросят. Разговор навел на мысль, что ей не восемнадцать, а семнадцать.

– Имя у вас есть?

– Луиза.

– И что вы поете, Луиза? – доверительно спросил художник, обнимая ее за талию, тонкую и теплую, как свежий батон.

– «Наташка с улицы Семашко…»

– Слышал. «У нее дружок Аркашка тоже с улицы Семашко…»

– Пою «Американца, ага-ого, пришли на танцы, ага-ого…»

– Ага.

Ей не шестнадцать ли? Самый возраст для любви. Считать женщину взрослой надо не с шестнадцати или с восемнадцати, не с даты получения паспорта или со дня устройства на работу, а с момента вступления в половую связь. Как переспала с мужчиной, так и взрослая. Поэтому Луизу он прижал крепче и с более цепким охватом, чтобы проверить ее груди – груди были.

– Накрапывает. – Луиза поежилась.

Серая рыхлая туча оседала на деревья. В парке потемнело, как в лесу. В тополиной аллее стало пусто и черно.

– Луиза, что есть любовь?