Текст книги "Искатель, 2002 №5"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Станислав Родионов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Annotation

«ИСКАТЕЛЬ» – советский и российский литературный альманах. Издаётся с 1961 года. Публикует фантастические, приключенческие, детективные, военно-патриотические произведения, научно-популярные очерки и статьи. В 1961–1996 годах – литературное приложение к журналу «Вокруг света», с 1996 года – независимое издание.

В 1961–1996 годах выходил шесть раз в год, в 1997–2002 годах – ежемесячно; с 2003 года выходит непериодически.

ИСКАТЕЛЬ 2002

Содержание:

Станислав РОДИОНОВ

Илья НОВАК

INFO

ИСКАТЕЛЬ 2002

№ 5

*

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ», 2002

Содержание:

Станислав РОДИОНОВ

СЕКСУАЛЬНЫЙ ПАЛАЧ

Роман

Илья НОВАК

ИСПОЛЬЗУЕТ ЛИ ИМПЕРАТОРСКИЙ

СЫСКНОЙ ОТДЕЛ НЕЧИСТУЮ СИЛУ

Рассказ

Станислав РОДИОНОВ

СЕКСУАЛЬНЫЙ ПАЛАЧ

Из-за чужеземного языка разговор трех американцев выглядел галдежем. Восхищались его работами? Боди, боди… Но купили не «боди», а копии икон Иверской Божьей Матери и Николая Мирликийского. Уходя, задержались у ниши, у картины. Впрочем, еще не картины: белесый, клубящийся фон, на котором – нет, из которого, – как из падающего не землю неба, наплывал иссиня-черный Взгляд. Да, с большой буквы. Ни зрачков, ни ресниц, ни радужки – не глаза. Взгляд в чистом виде. Но чей?

Американцы цокали языками. Из их вопросов художник понял: готовы купить.

– Господа, картина не окончена.

Гости ушли. Художник скинул длинную холщовую робу, аккуратно испачканную краской, и оказался в костюме и при галстуке. Руки вымыл сперва в растворителе, затем протер туалетной водой «Прощай, оружие». Только после этого взял оставленные покупателями доллары и небрежно опустил в карман.

Мастерская занимала полуподвал в треть старинного дома. Если стены были строги, как иконные лики – обшиты сучковатым дубом под старину, – то все остальное лежало, стояло и громоздилось в том беспорядке, который зовется живописным. Рамы, банки с красками, картон, верстак с рулонами бумаги, подрамники, узкий столик с набором кистей, иконы, начатые картины, карандашные наброски…

Но протяженность мастерской отсекалась плотными шторами, которые перегораживали ее, вернее, отгораживали. Оазис среди пустыни, райский уголок в складском помещении…

Художник прошел за эту шторку. Здесь, похоже, солнце никогда не заходило: горел алый торшер, потому что окон не было. Мебель от Франко Фортени: полукруглый диван, длинный извилистый стол, столик маленький, два кресла, бар… Красное дерево, красный пластик стен, красный палас… Узкая розовая дверь вела в туалет и ванную. Даже холодильник розовел отраженно.

Красный цвет, прохлада и покой.

Художник подошел к маленькому столику, где мерцало стекло: на затейливом хрустальном подносе, окантованном бронзой, царила бутылка коньяка «Хенесси». Художник взял бокал, налил граммов пятьдесят, медленно выпил, от начатого апельсина отделил дольку и бросил в рот. Из холодильника достал коробку с початым тортом «Фантазия», отрезал тонкий пласт, поддел серебряной лопаточкой и положил на тарелку почти прозрачного фарфора. Ел торт, прикрыв глаза от удовольствия.

Отерев платком крем с губ и выключив свет, он покинул мастерскую…

Ему показалось, что улица ждала. Теплый летний вечер, один из тех, когда ни народу, ни автомобилям не хочется спешить. Почему бы улице его не ждать? Он не походил на встречных мужчин. Ни на современных мальчиков в куртках да майках с импортными надписями, ни на расхристанных студентов, ни на обрито-угрюмых парней, ни на быкоподобных новых русских… Выше среднего роста и статен. Черные большие глаза с проницательным взглядом – и мягкие трепещущие губы, как у стеснительной девушки, не решающейся что-то спросить; иссиня-черные, под стать глазам, жесткие волосы – и бледная прядь, павшая на лоб почти женственно; нос прямой, крепкий, даже резкий – и щеки светло-желтые с легким карим румянцем, как абрикосовый цвет… Все это не сочеталось, но он полагал, что красота – в противоречиях и противоположностях. На нем и костюм был не в один тон: пиджак темнее брюк.

Идущая впереди девушка привлекла взгляд. Чем? Видимо, волосами цвета «баклажан» и широким поясом из металлических пластин, держащим джинсовые брючки. Или привлекла тоже неспешной гуляющей походкой?

Девушка обернулась:

– Вы меня преследуете?

– Естественно.

– Почему «естественно»?

– Кого же преследовать, как не стройных женщин?

Девушка улыбнулась неопределенно. Он мог бы наговорить ей много пьянящих слов и будоражащих мыслей. О себе. Например, есть люди, которые существуют; есть люди, которые живут; а есть люди, которые отдаются вдохновению. Скажем, трястись в автобусе или продавать иконы – это существовать; выложиться на холст – это жить; встретить на улице стройную девушку с металлическим наборным поясом и захотеть ее – это отдаться вдохновению, интересно, будут ли в процессе любви звякать металлические пластины?

Нет смысла идти сзади, когда можно пойти рядом. Его мало интересовали лица: одежда, фигура и походка говорили больше. Он увидел на ее груди кулон черненого серебра и спросил:

– Имеете отношение к искусству?

– Танцую.

– В балете?

– На эстраде.

– Э-э… оригинальные танцы?

– В группе танцевальной поддержки.

– А куда лежит ваш путь?

– Домой.

– Я провожу?

– Странно, мы даже не знакомы…

– Что мешает? Я – Артур.

– Марина.

Она косила не него глаза, ожидая продолжения разговора. Но художник молчал, словно забыл, что познакомился с девушкой и та идет рядом. Марина же захотела получить ту долю информации, на которую не поскупилась сама.

– Артур, а вы чем занимаетесь?

– Угадайте.

– Военный?

– Из лучшей стали не куют гвоздей, из лучших мужчин не делают солдат.

– Сами придумали?

– Китайская пословица.

– Вы, наверное, кинорежиссер.

– Почти угадали: не кино, а просто режиссер.

– Телевизионный?

– Режиссер своей жизни.

Марина остановилась и сказала с сожалением:

– Пришла, вот мой дом.

– Кто ждет дома?

– Родители.

– Тогда я обязан довести вас до дверей.

– Ну что вы…

– Мы, режиссеры, очень галантны.

Он взял ее под руку и ввел в парадную. Марина остановилась у лифта. Он сделал строгое лицо, без того суровое из-за неутоленного черного взгляда, и предупредил:

– Не садитесь в лифт с незнакомыми мужчинами.

Марина улыбнулась: словно отозвавшись на его слова, к лифту спешила бабушка. Он предложил:

– А если пешком?

– Девятый этаж.

– По дороге поговорим о режиссуре. – Художник полуобнял девушку и повел по ступенькам. Его ладонь легла на металлические пластинки пояса. Поднимались они как-то нехотя, припав друг к другу плечами. Похоже, что Марина шла медленнее него, зависая на мужской руке. Между седьмым и восьмым этажами, на сырой и полутемной лестничной площадке, он встал, потому что девушка задыхалась. Прижав ее к своей груди, художник спросил:

– Марина, что такое жизнь?

– Не знаю, – прошептала она, вдавливаясь в него всем телом.

– Жизнь – это серия упущенных возможностей. Давай не упустим…

Он прижал ее к стене и начал расстегивать металлический пояс. Она ждала, задыхаясь и дрожа. Металл оказался настолько тяжелым, что своим весом стянул джинсы до колен. После грузного пояса ее трусики показались сотканными из паутины…

Процессу любви мешали не пластинки пояса – мешал серебряный кулон, ритмично стучавший ему в грудь.

Рябинин изменил своему правилу знакомиться с материалами дела загодя, до прихода вызванного. Сейчас же он читал заявление потерпевшей при ней, потому что и заявление принес, и потерпевшую привел милиционер из РУВД прямо в кабинет. Подследственность прокуратуры. Рябинину следовало решать вопрос о возбуждении уголовного дела и, само собой, принять его к своему производству. Он нервно поправил очки. Милиционер давно ушел, потерпевшая сидела тихо, словно попала на прием к врачу. Она и была у врача по социально-психологическим болезням – у следователя.

В сущности, никаких материалов не было: сопроводительная из милиции с резолюцией прокурора да заявление потерпевшей об изнасиловании, написанное ее собственной рукой. Дочитав, Рябинин неопределенно улыбнулся, чтобы смягчить свои слова:

– Ничего не понял…

Девушка промолчала. Она ждала, что следователь скажет дальше. Рябинину ничего не оставалось, как начать официальный разговор.

– Гражданка Богданова, вам известна ответственность за оговор?

– В милиции объяснили.

– Вы пишете «пристал на улице»… Как понять «пристал»?

– Как обычно пристают?

– Слово «пристал» имеет негативный смысл: грубо, нахально, с применением силы…

– Нет, без силы. Пошел рядом.

– Куда?

– Со мной.

– А вы куда шли?

– Домой.

– Вы не противились?

– Нет.

– Значит, он пошел вас провожать?

– Можно и так сказать.

– Разрешили это сделать незнакомому мужчине?

– Что здесь такого?

– Ничего, – согласился Рябинин с неохотой.

Следователь – это живой криминальный архив. Он мог бы порассказать про безобидные провожания. Прокуратура только что закончила дело на оригинального маньяка: провожал женщин так, чтобы путь лежал мимо туалета и насиловал только в них. В дамских. Попался на том, что изменил своему правилу – затащил девицу в туалет мужской.

– А мы познакомились, – оправдалась Богданова.

– Фамилию не назвал?

– Только имя, Артур.

– Одежду вы описали подробно… Примет или характерных деталей не заметили?

– На артиста похож, – вспомнила она характерную деталь.

– В чем это выражалось?

– Все какое-то киношное.

– Теперь вся молодежь на артистов похожа, – сообщил он скорее себе и замолк сердито.

Его вопросы выглядели глупостью: какое значение имеет, на кого похож этот Артур, если факт преступления не установлен?

Спросил уже с возросшим напором:

– Гражданка Богданова, теперь подробно про нападение.

– Когда мы шли по лестнице… – Она не то удивилась вопросу следователя, не то спохватилась. – Он не нападал.

– А что?

– Обнял.

– И?..

– Во мне все помутилось…

– В каком смысле? – спросил Рябинин, волей утопив другой вопрос «от счастья?»

– Все поехало….

– Куда? – Этот вопрос давить уже не стал.

– В глазах туман… Ноги ослабели…

– Ну и?..

– Прижал меня к стене и тут же изнасиловал.

– Богданова, раньше с мужчинами половые акты бывали?

– Да.

– И всегда туман, слабели ноги?..

– Только с Артуром.

– Чем это объясняете?

– Не знаю.

Следователь – это криминальный архив. В прошлом месяце он кончил дело на Валентину Шансову. В просторечии, Вальку-шанс. Видная дама, в строгом костюме, похожая на референта из министерства. В руке непременная газета, и не какая-нибудь эротико-криминальная, а типа «Коммерсанта». В тихом парадном Валька-шанс подкарауливала солидных семейных мужчин, рвала на себе платье и все застежки, сдирала лифчик и заявляла: «Плати, а то закричу». Многие платили, боясь огласки: ведь стыда не оберешься. Рябинин знал, что если жертва что-то заподозрила, то насильник зачастую уходит. Известный Чикатило бросал женщину, если та начинала его бояться.

– Богданова, вы этого Артура заподозрили в сексуальных намерениях?

– Нет, до лестницы он вел себя нормально.

– Он же обнял вас уже на первом этаже…

– Ну, это не считается.

– Пока в трусы не полез, не считается, – буркнул следователь понеразборчивее.

– Что вы сказали?

– Про одежду.

– Я не расслышала…

– Песню вспомнил: «Где вы, девчонки, короткие юбчонки…»

– Мода. – Она пожала плечами.

– Был такой эпизод. Подошел парень к девице в юбчонке и прочел стих: «Под сенью хладных струй я вырвал первый поцелуи…»

– Это к чему?

– Вот и девушка его спросила: к чему? Мол, ухаживаю. А она – это не считается. Тогда он пригласил на чашечку кофе. Уже считается?

– Нормально, если в кафе.

– А там выпили бутылку вина. После кофе он предложил посидеть в парке под рододендронами…

– У нас не растут рододендроны.

– Ну, под осинами. И вот там, под осинами, он сделал то, что вы у меня не расслышали: полез к ней в трусы. Она кричать. Он бить. Она вырываться. Он душить. Эту девушку я потом осмотрел…

– В парке?

– Нет, в морге.

Она молчала. Было заметно, что в голове потерпевшей ее случай не сложился с тем, о котором рассказал следователь. А, не сложившись, вызвал неприятие.

– Разве можно так смотреть на жизнь?

– А жизнь… не такая?

– Жизнь – это клубок суеты, моды и рекламы.

– Хочется его распутать, – усмехнулся Рябинин.

Он вновь поймал себя на грехе, наверное, возрастном, – во время допроса растекаться по древу. И осмотрел девушку пристальнее: рослая, крепкая, с гордым разворотом плеч. Такую скоро не одолеешь. И потеряла сознание от прикосновения мужчины. Что-то новенькое в любви.

– Богданова, вы спортсменка?

– Раньше занималась гимнастикой. Сейчас танцую в ансамбле.

Его вопросы были дряблы и нецелеустремленны, поэтому ходить вокруг да около он перестал.

– Вы не хотели вступать в половую связь?

– Конечно, не хотела.

– Как это выразили?

Вопроса она не поняла, глядя на следователя неопределенно. Он помог:

– Сопротивление оказали?

– Нет.

– Почему?

– Я же сказала… Слабость, туман в глазах…

– Как ему было догадаться, что вы против?

Девушка не ответила. У американских юристов есть понятие «изнасилование на свидании». Но даже у американских юристов в понятие этого преступления входит применение силы. Из-на-силование, то есть насильно. Впрочем, есть понятие «приведение в беспомощное состояние». Самое популярное при помощи алкоголя.

– Богданова, спиртное пили?

– Нет.

– Имел он при себе какие-нибудь бутылки, сосуды, коробки?.. Съесть, нюхать чего-нибудь давал?

– Нет.

– Все-таки сами-то чем объясняете свое состояние? – Следователь переложил поиск причины на потерпевшую.

– Гипноз? – предложила она вариант.

Рябинин покачал головой задумчиво, не возразив и не улыбнувшись. Гипноз не гипноз… Говорят, любой человек покрыт, вернее, окутан, загадочной аурой, которая, надо полагать, излучает какую-то информацию. И каждый улавливает ее по-своему. Провидцы эту информацию считывают и предсказывают судьбу, слабые натуры делаются зависимыми. А женщины вот отдаются на лестничных площадках.

Рябинин молчал, ожидая подхода какой-то своей мысли. Он знал, что она идет. Ага, почему танцовщица обратилась в прокуратуру? Потому что ее изнасиловали. Это причина, а не повод. Не заметно, чтобы девица сильно переживала… Майор Леденцов утверждает, что женщину теперь получить проще, чем купить бутылку пива. Но гражданка Богданова подала официальную жалобу.

– Марина, знаете, что вас ждут некоторые нервные… э-э… неудобства?

– Не понимаю…

– Например, я должен направить вас на гинекологическую экспертизу.

– Зачем?

– Удостовериться, что половой акт имел место.

– Мне не поверили?

– В моей практике был случай, когда изнасилованная оказалась девственницей.

– Что ж, схожу.

– А когда поймаем этого Артура, то предстоят очные ставки, опознание, суд… Информация о вас расползется.

Потерпевшая вспыхнула: покраснела и непроизвольно чуть было не наподдала стол следователя. Рябинин привык к неожиданным эксцессам в самых спокойных местах допроса – значит, попал. Куда же он попал сейчас? А попав, попытался раздуть эту вспышку:

– Вы хотите этого Артура посадить?

– Да плевала я на этого Артура! Мама прямо взбесилась и позвонила в милицию.

– Как мама узнала?

– Я вошла, шатаюсь, взгляд безумный, извините, трусики в руке…

Рябинин задумался: возбуждать ли уголовное дело? С одной стороны, половой акт был совершен вопреки воле женщины; с другой стороны, физическая сила не применялась и следов насилия нет; ну, а с третьей, потерпевшая заявила в милицию по требованию матери. Перспектива уголовного дела по изнасилованию почти на сто процентов зависит как раз от позиции этой самой потерпевшей. Рябинин напечатал на бланке прокуратуры направление к врачу, чтобы по горячим следам зафиксировать половой контакт. Гинекологическую экспертизу назначит позже, когда все-таки решится вопрос о возбуждении уголовного дела.

– Богданова, сходите к врачу, а потом я вас вызову…

Оставшись один, Рябинин позвонил майору Леденцову. Рассказав про изнасилование, попросил:

– Боря, отыщи-ка этого Артура…

– Шлите официальное поручение.

– Что с тобой? – удивился Рябинин, потому что старший оперуполномоченный поручения своего друга-следователя выполнял без формальностей.

– Сергей Георгиевич, прокуратура что – презентацией занята?

– Какой презентацией?

– Сейчас модно.

– К чему трепанулся?

– Хочу объяснить вам, советнику юстиции, что такое изнасилование. Три женщины пригласили парня в гости, накормили виагрой и четыре дня насиловали. Труп бросили в подвал. А вы с девицей, упавшей в эротический обморок…

Рябинин молчал – он всегда от правды немел, майор же этой правды добавил:

– Он вряд ли «Артур» и вряд ли насильник. Бабник он серийный.

– Боря, в прокуратуре работать очень тяжело.

– Это почему же?

– Прокуратуру ни народ не любит, ни милиция.

– Сергей Георгиевич, вот в милиции работать одно удовольствие: ее прокуратура любит, а народ прямо-таки обожает.

В красную комнату художник приглашал заказчиков редких, знатоков живописи. Точнее, знатоков изящного. А этого посадил у пристенного стола-верстака, на котором стояло семь самоваров и самоварчиков, как семь цветастых матрешек. Заказчик, длинный вертлявый парень с полуобритой головой, сообщил тяжелым голосом:

– Говорят, ты клевый художник.

– Да, художник я клевый.

Из кармана брюк заказчик достал фотографию и протянул.

– Фазенду хозяин построил. Желает запечатлеть на полотне.

– Чем же фотография не устраивает?

– В картине больше кайфу: висит на стене, большая, рама в золоте…

Художник разглядывал фотографию. Двухэтажный дом, один из тех, которыми запестрели пригороды. Безвкусный, как и все то, где много денег и мало культуры. Кирпичная коробка с угловой башенкой, приделанной ни к селу, ни к городу.

– Мистер, это не фазенда.

– А что?

– Недвижимость.

– Ага, – довольно улыбнулся клиент и стал еще вертлявее.

– Хозяин в нем живет?

– Нет, только что построил.

– Извини, заказ я не возьму.

– Расплачусь живыми баксами, – удивился парень. На нем была светлая рубаха-размахайка и золотой крест. Видимо, у дверей ждала машина с другими братками. Его жилистая фигура, уязвленная отказом, натянулась канатом. – Может, дело в задатке?

– Нет.

– Тогда чего понтишь?

– В этом доме нет души.

– Чего?

– В любой новой вещи отсутствует душа, пока не пообщается с людьми.

– Откуда ее взять, эту душу?

– Душу вкладывает время.

– Пожить в доме?

– Да, а там посмотрим.

– Художник, обижаешь правильного парня.

– Кого?

– Дельфина.

Викентий пожал плечами. Заказчик ушел шумно, как лось через бурелом. Художник встал у ниши, где висела неоконченная картина…

Автопортрет? Их взгляды скрестились и не могли оторваться друг от друга. А почему «неоконченная»? Нет лица и головы. Но разве главное в человеке – не взгляд? Художника впервые взяло сомнение: сможет ли перенести на холст собственный взгляд без изображения глаз?

Он снял перепачканную краской робу, в которой принимал всех посетителей, и начал собираться. Гладко выбрит с утра, поэтому лишь умылся. Сегодня почему-то хотелось простоты. Надел рубашку цвета индиго из ткани «под брезент» и джинсовый костюм. Брюки с курткой, грубые, тяжелые. Теннисные кеды из ткани и замши, на толстой подошве: ему нравилось сочетание белых, серебристых и черных полос.

Художнику захотелось простоты. Той самой, которую он презирал: простота – как явление психики и как явление природы – сама по себе не интересна. Только та простота имеет ценность, которая родилась из сложности: простота – как цель и результат сложности.

Он прошел в красную комнату и взял из холодильника бутылку водки с дурацким названием «Иваныч», оставленную каким-то заказчиком с Сахалина. Из холодильника прихватил бутылку с ключевой водой «Святой источник». Водку налил в бокал до трети, воду в стакан – до половины. В том же порядке выпил и замешкался… Торт после водки? Настрой на простоту не вязался со сладким. Впрочем, красота – в несочетаемости. Из того же холодильника появилась коробка с тортом «Сказка». Съел он небольшой кусочек, чтобы перебить вкус дальневосточной водки. И шагнул на улицу: дверь мастерской выходила прямо на панель.

Художник брел по проспекту, наслаждаясь вечером и собственными мыслями…

Человек жив ожиданиями. Чего? Неизвестного и необычного. Нет, известного. Человек живет ожиданием сладострастия. Какое волшебное слово – сладострастие. И оно, сладострастие, всегда заключено в женщине. В живой, не в картине. Как сказали Гонкуры: «Женщина, когда она – шедевр, это лучшее произведение искусства».

Мысль Гонкуров, похоже, притянула ее, женщину-шедевр. Она плыла впереди – высокая, в обтягивающем платье до пят, огненные волосы распущены до пояса… Нежная ракета, устремленная в небо…

Но сегодня ему хотелось простоты.

Он пошел сквериком, примыкавшим к гостинице. На скамейке в одиночестве курила девушка. Лицо, глаза, прическа, грудь… Но все это затмевалось ногами – они слепили. Юбочка если и была, то пропала где-то под скамейкой. Не бедра, а подсвеченная мраморная плоть. Наверняка на ощупь теплая; наверняка в любви жаркая.

Художник сел рядом, представился:

– Мисс, перед вами экстрасенс.

– Экстрасенсы джинсу не носят, – усмехнулась она без злости.

– Кто же я, по-вашему?

– Маляр.

– Это почему? – опешил он, теряя силу пронизывающего взгляда.

– От тебя пахнет краской и водкой.

– Мисс работает на лакокрасочном заводе или на ликероводочном?

– Не остри, мистер.

– Мисс стесняется назвать свою профессию?

– Моя профессия – траханье.

– Тогда разрешите погладить ножку.

– Пожалуйста.

Он провел ладонью по ее икроножной мышце.

– А коленочку?

– Гладь.

– А бедро?

– Валяй.

– Ну, а повыше?

– А за повыше платить надо.

На лице проститутки ни желаний не дрогнуло, ни волнений. Художник поднялся: он знал, что его мистический дар обольщать действует не на всех.

Леденцов поправил кобуру и замешкался – надевать ли куртку? Жарко. Но туда, куда он ехал, непрожигаемо-непрорезаемое покрытие куртки могло пригодиться. Он схватил трубку внутренника и бросил неуспеваемые слова:

– Оладько, СОБР вызвал?

– Естественно.

Пока майор задвигал ящики стола и запирал сейф, в кабинет неуверенно протиснулся мужчина. Касательным взглядом Леденцов определил лишь его солидность: плащ, похоже, на подкладке, а в руке старомодный портфель, на вид тяжелый и тепла гражданину явно прибавлявший.

– Меня послали к майору Леденцову…

– Кто послал?

– Дежурный.

– По какому делу? – Леденцов уже застегивал куртку.

– По делу государственной важности.

– Это в ФСБ.

– Точнее, о беззаконии в сфере производства.

– А это в прокуратуру.

– Касается моего здоровья…

– Тогда к врачу.

– У меня нервы на пределе…

– К психиатру.

Майор шагнул к двери, и уже не видом своим, а телом потеснил туда же мужчину. Чтобы замкнуть кабинет на два оборота ключа, потребовалось две секунды: именно их взгляд майора истратил на изучение мужчины. Его наверняка не обокрали, не оскорбили и не избили. Лицо стянуто непростым движением страха и недоумения.

– Если можете ждать, то через час вернусь…

Майор выскочил на улицу и плюхнулся в машину. Капитан Оладько, сидевший за рулем, информировал:

– Дом десятый, корпус третий.

– Во дворе?

– Да, среди тополей.

– Этаж?

– Второй, с балконом.

– Это хорошо…

Донеслись мигом. «Москвич» проскочил меж деревьев и остановился.

Тут же с другого конца аллеи въехала пожарная машина и тоже тормознула. К ней впритык подкатила «Скорая помощь». Под балконом участковый что-то выкрикивал вверх, на балкон. Но некрепкий ветерок шевелил листву, и она глушила его юношеский голос. Зато второй голос, с балкона, летел вниз, как весенний лед по водосточной трубе:

– Уйди, козел! А то в твою соску картечь вмажу!

На балконе стоял длинный худосочный мужик в майке, у которого обе руки были заняты: в одной охотничье ружье, второй прижимал к себе девочку лет шести-семи.

– Чей ребенок? – спросил Леденцов у капитана.

– Его дочь.

– А что он требует?

– Сам не знает. От градуса глюки пошли.

– Это же Дезодорант, – узнал майор.

– Да, алкаш Антон Калихин.

Выстрел сухо хлестнул меж стволов. Девочка закричала, спрятав лицо в майку отца-убийцы. Участковый инстинктивно упал в городские пощипанные лопухи и пошарил под кителем, где никакого пистолета не было. Пожарники выскочили из машины, но ничего не горело – они выжидательно замерли. Оладько выдернул пистолет и взялся за ручку дверцы:

– Замочу гниду!

Леденцов успел его удержать.

– Там ребенок.

Бандиты все чаще прикрывались детьми и заложниками. Раньше это было редкостью. Рябинин утверждает, что времена не меняются – меняется только мода. Значит, в неизменные времена внедрилась сволочная мода.

– Виктор, когда, говоришь, у тебя день рождения?

– Завтра, – опешил капитан.

– Купил?

– Что?

– Ускоритель.

– Вон лежит…

Майор достал с заднего сиденья семисотграммовую бутылку «Смирновской», вышел из мамины и направился под балкон. Калихин вскинул ствол и повел им нервно, не в силах зафиксировать одной рукой. Майор крикнул:

– Привет, Дезодорант!

– А, старший опер, – узнал его Калихин.

– Антон, чего полохало разнуздал?

– По масти мне не катит, начальник.

– Тогда кончай брехаловку – фуфырь есть.

Леденцов поднял над головой бутылку. Луч солнышка вовремя продрался сквозь листву и пронзил бутылку – она, очищенная, казалось, хрустально озарила полутемную аллею.

– Чего? – удивился Калихин, задрожав стволом.

– Дезодорант, не пить, так и на свете не жить.

– Майор, туфтишь?

– Проверь. Открывай дверь, готовь посуду. По триста пятьдесят граммов возьмем на грудь.

– А ружье тебе, конечно, отдать?

– На хрена мне оно? Вот только девочку отпусти.

– Ну, майор, если лепишь горбатого…

– Антон, ты же меня знаешь. Обещал тебя приземлить – приземлил; давал слово отпустить – отпускал.

– Заходи, – бросил сверху Дезодорант.

– Не подниматься и не вмешиваться, – приказал майор на ходу.

Пожарники не уехали. Не вышли из «Скорой помощи» врачи. Остался стоять столбом участковый, озираясь на тот тополь, который принял на себя картечь. Сидел в машине и капитан Оладько…

Минут через двадцать первым из парадного вышел Калихин с ружьем в руке; вторым вышел майор с занятой рукой – горсть патронов. Оладько спросил:

– А девочка?

– Мама была заперта в ванной.

Капитан не удержался:

– Круто, товарищ майор.

– Не я, а она.

– Жена?

– «Смирновская».

– Пили?

– Поровну, как и обещал.

Леденцов улыбался самодовольно. Дезодорант улыбался блаженно…

Передав задержанного следователю, майор пошел в свой кабинетик, выгороженный ему, как начальнику группы, из громадной комнаты оперативников. По дороге Оладько успел скормить ему кусок колбасы и споить кофе, поскольку употребленная «Смирновская» должна быть заедена. Леденцов хотел отдышаться в одиночестве – от трехсотпятидесяти граммов водки и, как оказалось, от выстрела Дезодоранта, который, попав в дерево, все-таки задел его нервную систему.

Но отдышаться не пришлось – встревоженный гражданин его дождался. Леденцов недовольно пригласил:

– Входите…

Тот сел и расстегнул свой плотный плащ. Майор спохватился, что тоже сидит в куртке, которая поплотней плаща, – в ней можно было кататься по колючей проволоке.

– Кто вы? – спросил Леденцов, не требуя документов, поскольку предстоял лишь разговор.

– Рухлин Андрей Валерьянович. Заместитель директора объединения «НИИМАШ».

Выпитая водка майора не опьянила, она сделала хуже – попыталась его усыпить. Недельные недосыпы набухли в веках, пробуя их сомкнуть. Этот Рухлин одуряющей дремоты добавил: скорее всего, пришел жаловаться на производственные дрязги.

– Ну? – потребовал майор динамики.

– Меня преследует рок, – сообщил посетитель.

– А кого он не преследует? – удивился Леденцов, только что испытавший роковой полет картечи.

– Ко мне в институт пришли представители фирмы «Интервест» и предложили спонсорскую помощь. Знаете, наука сейчас без денег. Я принял с благодарностью. Компьютеры, реактивы, химпосуда, вытяжные шкафы…

– Документально оформили?

– Зачем же? Спонсоры, дар. Выпили шампанского.

– Ну и что дальше?

– Теперь требуют деньги.

– Верните оборудование.

– Не берут.

– Сколько просят?

– Три миллиона. Откуда у меня такие деньги? Я даже из института уволился, но это не спасло. Они меня преследуют.

– Каким образом?

– Грозят отрезать ухо.

– Одно?

– Одно.

Леденцов посмотрел на его уши, стараясь взгляд держать прямым и трезвым. Но трезвый взгляд породил пьяную мысль: правое ухо директора слегка оттопырено, и поэтому резать его будет удобнее. Пожалуй, не он, а «Смирновская» поинтересовалась:

– Правое или левое?

– Не уточняли.

– Чем еще грозят?

– Сделали обыск, когда нас с женой не было дома.

– Что взяли?

– Ничего. Оставили ухо.

Леденцов еще раз посчитал количество его ушей – все были на месте. Пришлось уточнить:

– Ухо… жены?

– Нет, игрушечное, сделанное из кожи. Как предупреждение.

– Так, еще что?

– Разбили машину кувалдой. В парке натравили на меня из кустов собаку.

– Какой породы?

– Свирепая, я таких и не видел.

– Акита-ину, японский шпиц?

– Нет, не шпиц.

– Лаяла?

– Молча вцепилась.

– Значит, бесенджи, собака из Конго: лаять не умеет.

– Но кусается.

– А чтобы не прокусила, надо носить вот такие одежды… Майор подошел к вешалке и огладил ладонью свою широкую рег-ланистую куртку, видимо, из какого-то технического материала и цвета странного, серовато-желтого, кое-где светлевшую ярко, словно там вымазали свежим желтком. Полюбовавшись, Леденцов сел за стол и спросил строго, чтобы отогнать липучий сон:

– Что еще?

– Сегодня утром выхожу из квартиры… А прямо передо мной висит петля.

– Какая петля?

– Веревочная.

– Зачем? – не смог майор воспринять подобную экзотику.

– Намек, что меня ждет.

Здравая тревога вытеснила алкоголь. Леденцов огляделся трезво: чем он занят? Пьет с Дезодорантом, изучает ухо гражданина Рухлина… А убийства не раскрыты, группа братков недоразработана, в Сбербанке стену взорвали…

– Гражданин Рухлин, говорите, спонсоры из фирмы «Интервест?

– Именно.

– Хорошо, проверим.

Майор вывел слово «Интервест», пририсовав к последней букве повисшую веревочную петлю.

Кончив работу с иконами – накладывал патину, – он стал у неоконченной картины, у которой задерживался каждую свободную минуту. Осуществимо ли то, что он задумал? Чтобы Взгляд с картины лишал женщин воли так же, как их лишает его взгляд. И этот, картинный, Взгляд должен быть прекрасным и жутким.

Для рождения прекрасного нужна не красота, а искривление нормального до безобразного. В стандартном, обычном, спокойном рождается стандартное, обычное, спокойное. Чтобы родился алмаз, нужно спокойные породы смять вулканическим взрывом; чтобы береза стала ценной, карельской, ее должен поразить вирус; чтобы появился художник, нужна исковерканная жизнь… Выходит, что за разрыв земных пластов, за повреждение березы вирусом и за испорченную жизнь художника природа расплачивается алмазами, ценной древесиной и талантом. Художник верил, что его Взгляд своей загадочностью озадачит мир, как «Черный квадрат» Малевича; удивит всех необычностью, как работы импрессионистов; и за него тоже будут давать на аукционе «Кристи» миллионы долларов, как, скажем, оценили полотно Ван-Гога «Портрет доктора Гаше»…