Текст книги "Искатель, 2002 №5"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Станислав Родионов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Ряд домов оборвался, уступив место чуть ли не густому лесу. Парк занимал два квартала. Художник свернул к его завитушной ограде: он любил парки и не любил природу. Оставив машину у обочины, скорым шагом миновал стрельчатые ворота и вышел к пруду. Точнее, системе прудов, соединенных широкими протоками. Но пруды в парке отдыха отличаются от лесных озер примерно так же, как гуси отличаются от лебедей: плавают стаканчики из-под Мороженого, муть, торчит горлышко пустой бутылки… Давно не крашенные лодки лениво рассекают воду, похожую на жиденький суп.

Белокурая девушка в немодном цветастом платье, коммерческая стрижка «Каскад», граненые хрустальные шарики в ушах… Его мало интересовало лицо, потому что главное в женщине – фигура. Девушка привлекла задумчивым разглядыванием воды.

Он подошел.

– Неужели вас привлекает эта суспензия?

– Вода всегда притягивает, – ответила девушка нехотя.

– Уж не намерены ли утопиться?

Она усмехнулась и пошла. Он догнал ее, тут же нарвавшись на вопрос:

– Что вы хотите?

– Познакомиться.

– В парках я не знакомлюсь.

– Зачем же пришли? Парки для прогулок и для знакомств.

– Всего хорошего, – попрощалась она, убыстрив шаг.

– Мисс, вы совершаете ошибку.

– Какую же?

– Если встретил человека, обрадуй его: может быть, ты видишь его в последний раз.

– Ваша мысль? – удивилась она.

– Казахская мудрость.

– Очень красивое изречение.

Девушка пошла тише и глянула на художника. Глянула внимательно, словно только что увидела. Его внешность соответствовала глубине высказанной им мысли. Взгляд… Если бы она сейчас и захотела уйти, то его взгляд не отпустил бы. Прикрыв глаза, чтобы умерить их блеск и силу, художник выразил удивление:

– Как вы можете смотреть на этот бульон?

– Чище нет.

– Есть! – изрек он с неуместным жаром и сделал движение, словно хотел встать перед ней на колени.

– Где?

– Вот у него. – Художник показал на лодочника, взял девушку за руку и повел. – Там, у островка, есть глубины чистые, как мое к вам чувство.

Лодочник, старик в камуфляжной форме, предупредил:

– Через полчаса закрываюсь.

– Уложимся, – заверил художник.

Они сели: он за весла, она на корму. Ему хватило нескольких взмахов, чтобы достичь острова. Он начал его огибать. Девушка смотрела на нового знакомого со смешанным чувством тревоги, удивления и даже восхищения. Все это выразилось в неуверенных словах:

– Вы на кого-то похожи…

– Да, похож.

– На кого?

– На себя.

Она улыбнулась, посчитав его слова шуткой. Но художник растолковал на полном серьезе:

– Человеку надо быть похожим только на себя и ни на кого другого.

– Вы, наверное, о себе высокого мнения?

– Как и Бах.

– Какой Бах?

– Иоганн Себастьян. Одно свое музыкальное произведение он назвал «Хорошо темперированный клавир».

Последняя лодка ушла к причалу. За островом они остались одни: лишь парочки прогуливались по недалекому берегу. С крутого обрыва лиственным покрывалом свесилась ива. Ее шелковистая крона касалась воды, словно дерево нагнулось попить. Между листвой и обрывом образовался туннель – художник направил ход в него. Девушка засомневалась:

– Зачем туда?

– Под кроной забавная игра света.

Лодка вплыла в черную воду бесшумно, как «Летучий голландец». Туннеля хватило лишь на ее длину. Ветки касались их голов. Городской шумок остался за этой лиственной кисеей. Девушка удивилась:

– Где же игра света?

– Сядь рядом, – велел он, складывая весла вдоль борта. Она села, щурясь от полумрака, и, как бы спохватившись, спросила:

– Как тебя звать?

– Важно ли это сейчас?

– А что важно… сейчас?

Он обнял ее за плечи. Девушка поежилась. Он успокоительно погладил ее по шее. Она вздрогнула и продолжала дрожать мелко и бессильно. Художник спросил:

– Что с тобой?

– На острове… растут тополя…

– Нет.

– Растут… Мне всегда нехорошо от тополиного пуха.

Она положила голову ему на плечо. Он попробовал расстегнуть ворот платья, но пуговиц не нашел. Ласковым движением руки художник заголил ее колени и провел пальцами по широкому бедру – оно вжалось в его ладонь с жаром. Тогда пальцы метнулись выше и легли на живот. Девушка стала клониться навзничь. Он положил тело на ребристое дно лодки и приспустил ее трусики.

– Что вы делаете? – прошептала она.

– Раздеваю вас.

– Это насилие…

– Нет, это любовь.

Любовный процесс уже пошел… Лодка раскачивалась… Девушка лежала спиной на борту, ее голова свисала и волосы чуть ли не касались воды. Мелкая рябь хлюпала о берег. И художник подумал, что торопливость и красота несовместимы…

Через несколько минут он встал и едва успел застегнуть брюки, как раздался шумный всплеск и лодка едва не опрокинулась. Художник глянул за корму, решив, что в них кто-то врезался. Но ни сзади, ни спереди никого не было. И тогда он увидел, что девушка плавает в воде лицом вниз.

Крепкие руки художника схватили ее за плечи, рванули на себя и перевалили в лодку. Она молчала, безжизненно свесив голову на бок. Скорее всего, одномоментно вдохнула воду. Он начал делать что-то вроде искусственного дыхания. Мешали ветки, днище под ногами ходило ходуном, полумрак скрадывал ее лицо, да и не умел он делать искусственного дыхания…

Художник схватил весла и несколькими сильными взмахами вывел лодку на свет. Точнее, на вечерние сумерки. Но на свету он увидел, что глаза девушки закатились, лицо безжизненно и по щекам разлилась восковая бледность. Он пощупал пульс – его не было.

Взявшись за весла, художник сперва погреб изо всех сил, но с каждым взмахом здравый рассудок брал верх. Девушке врач уже не поможет. Значит…

К лодочной станции художник подплыл спокойно. Там уже никого, кроме лодочника, не было. Обхватив девушку и положив ее голову на свое плечо, художник вынес тело на берег. Трудность заключалась в создании иллюзии, что его подруга сама перебирает ногами. Лодочник насторожился:

– Что с ней?

– Алкоголь, папаша.

– В лодке-то не нагваздили?

– Если есть претензии, то держи, отец.

Свободной рукой художник дал ему сотенную купюру и поволок девушку дальше. Она загребала ногами. Загребала ногами гравий на дорожке. Выручило то обстоятельство, что машину оставил у входа в парк. Открыв заднюю дверцу, он посадил девушку, вернее, положил на сиденье. И поехал.

Взвинченные нервы художнике успокаивались с каждым тактом двигателя. Что произошло? С юридической точки зрения – ничего. Казус. С медицинской – человек захлебнулся. С житейской – несчастный случай. Суть в другом: произошла незаурядная история, а незаурядные истории происходят только с незаурядными людьми.

Покрутившись по городу, художник нашел безлюдный сквер и опустил тело в цветы, казавшиеся черными в предночной летней полутьме.

Рябинин знал, что если он уволится из прокуратуры до пенсии, то только из-за выездов на места происшествий. Не принимала его нелюдимая натура концентрации народа, спешки, плача, вида крови и нервных импульсов. Леденцов, шагнувший в кабинет, хорошие вести приносил редко – его лицо было стянуто делом, оставленным там, за стенками прокуратуры.

Рябинину захотелось опередить:

– Боря, что новенького в оперативной обстановке?

– Сейчас был звонок дежурному… Гражданка срочно просит выслать наряд: гости попили-поели, а уходить не хотят.

– И ты приехал за мной?

– Для советника юстиции уголовный розыск припас кое-что поинтереснее.

– Не тяни.

– Труп, Сергей Георгиевич.

– Боря, неужели ты считаешь, что советнику юстиции, который еженедельно выезжает на происшествия, интересен труп?

– Женщина, – подсластил он информацию.

Рябинин не ответил, поскольку половая принадлежность трупа для выезда на происшествие значения не имела. Майор сведений добавил:

– В цветах.

– Что «в цветах»?

– Труп…

…Оцепление жиденькое, чтобы не кучковался прохожий люд. Оба эксперта уже ждали. Оперативник из местного отдела позаботился о понятых. Место происшествия… Тополя, припорошившие гравийные дорожки пухом, как изморозью; лужайка, пахнувшая свежескошенной травой; скамейки с бабушками и бегающими детишками… Место происшествия?

Но в газоне труп. В цветах. Вернее, на цветах, потому что низкорослым анютиным глазкам прикрыть тело женщины не удалось; им удалось его почти слить с собственным голубоватым тоном – разводы ткани платья вписались в газон органично. Лишь ноги светлели как бы ни к месту.

– Лет двадцать, – предположил майор.

Эксперт-криминалист сфотографировал место, позу трупа и сумочку, лежавшую чуть в стороне. Рябинин исследовал ее: дамские принадлежности, пузырьки и коробочки, нежно-пахучие. Студенческий билет на имя Сусанны Изотовой. Деньги. Значит, не ограбление?

Бланк протокола осмотра пришлось развернуть на капоте милицейской машины: гладко, удобно и тело видно. Рябинин поймал себя на возрастной глупости… Его удивляла не смерть молодой женщины, не факт преступления, не кровь на ее лице – какой труп без крови? – а анютины глазки, цветущие себе нешелохнуто.

– Боря, а ведь убили не здесь.

– Принесли.

– Привезли, – Рябинин кивнул на проезжую часть, пролегавшую в десяти метрах.

Следователь фиксировал слова судмедэксперта, но его интересовали не трупные пятна и ширина зрачков, а прежде всего, характер повреждений и время смерти. Эксперт до второго вопроса добрался:

– С момента смерти прошло приблизительно часов восемь-девять.

– Значит, пролежала всю ночь, – решил майор.

– На голове, от лба до теменной области, косовосходящая рана, – продиктовал судмедэксперт.

– Это причина смерти? – уточнил Рябинин.

Эксперт замешкался. Его пальцы в резиновых перчатках копошились в волосах девушки, словно что-то искали. После долгих минут заговорил с такой неопределенностью в голосе, что слова растягивались, как у заики:

– Э-э, кости черепа на ощупь… Ссохлись волосы, пропитанные кровью…

– Так какая же причина смерти? – задал следователь нетерпеливый вопрос, видимо, глупый для понятых, поскольку женщина в крови и причины смерти очевидны.

– Отвечу после вскрытия, – дипломатично вышел из положения судмедэксперт.

Главное известно: женщина погибла от удара по голове. Сейчас важнее улики и очевидцы. Ни того ни другого пока нет. Эксперт упаковал сумочку на предмет отпечатков пальцев. Приехала труповозка. Тело положили на носилки и затолкали в машину: слипшиеся от крови волосы твердым валиком закрывали глаза, безжизненная рука ударилась о дверцу, к платью прилипли давленные анютины глазки, оголенное бедро посинело… Майор сорвал два широкоугольных кленовых листа и вытер руку, которой помогал эксперту ворочать труп. Рябинин спросил вполголоса:

– Боря, как ты попал на нашу изящную работу?

– В детстве у меня был котенок. Как-то он забрался на дерево, на самую макушку. Ему не слезть, мне не достать. Он мяукает, я плачу. И шел милиционер. Подержи, говорит, мою фуражку. И котенка снял. Мне это так запало в душу, что вырос и пошел в милицию.

Рябинин ждал, как говорится, адекватного вопроса: зачем пошел в прокуратуру? Вопроса не последовало. Стоило ли его задавать человеку, протрубившему в следственных органах четверть века? Вместо вопроса майор протянул ему руку, ту, которой помогал грузить труп.

– Пока, Сергей Георгиевич. Поехал изучать связи погибшей…

Рябинин вернулся в прокуратуру. Прежде всего ему требовалась информация из прозекторской, но ведь там трупы в очередь стоят. В лучшем случае акт вскрытия придет через неделю. Допустим, с актом можно потерпеть, но без причины смерти ни розыска не начать, ни уголовного дела не возбудить. Все-таки в конце дня следователь позвонил в морг.

– Евгений Рувимович, Рябинин из прокуратуры… Как там Сусанна Изотова?

– Вскрыл, но акт будет дня через два.

– На словах. Причина смерти?

– А вот угадайте, – почти игриво предложил эксперт, вообще-то человек мрачноватый, как и его профессия.

– Что угадывать, если я видел? Травма головы.

– Нет.

– Сонная артерия?

– Нет.

– Значит, позвоночник.

– Опять нет.

– Неужели аппендицит?

– Сергей Георгиевич, она утонула.

– В каком смысле? – не понял Рябинин.

– Захлебнулась.

– Это… точно? – задал следователь оскорбительный вопрос.

– Сделан тщательный морфологический анализ. У нее вода в легких и в желудке.

– А голова?

– Кожа рассечена каким-то тупым предметом, рана не опасна и никакого отношения к смерти не имеет.

Рябинин чуть было не спросил, откуда же вода в газоне с анютиными глазками. Где же захлебнулась? Но это, как теперь модно говорить, его, следователя проблема. Он знал, где утонула Сусанна Изотова: там, откуда ее привезли.

– Евгений Рувимович, а другие телесные повреждения?

– Кроме рассечения кожи, никаких.

– Могла потерять сознание от этого рассечения?

– Вряд ли.

– Выходит, что ее утопили и зачем-то привезли в сквер?

– А это уже ваши проблемы. – Судмедэксперт воспользовался общепринятым выражением.

Рябинин молчал, надеясь еще на какую-то информацию. Молчал и эксперт, ожидая вопросов. Они были.

– Евгений Рувимович, насчет секса…

– Именно! Перед смертью имел место половой акт.

– В воде?

– Не острите.

Судебные медики к юмору не склонны – работа не та. Да Рябинин и не шутил, допуская секс в воде. Впрочем, мог бы и пошутить, потому что ни созерцание трупов, ни подлость преступников чувства юмора в нем не искоренили. Прокурор советовал оставить его для жены, а Лида – поберечь шутки для работы.

– Евгений Рувимович, значит, труп с реки?

– Выходит.

– Берега в граните, в центре города… Утопили, выловили и привезли в сквер?

– Ну, это ваши проблемы.

– Если проблемы его, то не было ли все проще: утопили в ванне и выбросили в сквер?

Телефонный звонок показался камнем, пущенным в окно. Трубку надо снять спокойно и ответить лениво. Голос в трубке был сонным:

– Художник, что морду воротишь?

– В каком смысле?

– Не заходить.

– У нас нет общих дел.

– Есть, художник, – заверил Дельфин.

– Какие же?

– Приходи, узнаешь.

– Нет, спасибо.

– Тогда тебя принесут.

– Пугала бабушка внучка пением сверчка, – отважно резанул Викентий и трубку положил.

Происшествие на пруду грозило такой опасностью, что Дельфин со своими ребятами теперь выглядел мелкой шпаной. Но после суточного размышления художник сделал несколько успокоительных выводов. Во-первых, девицу он не насиловал и бояться нечего. Во-вторых, любовь на свежем воздухе временно прекратить. И в-третьих, в главных, наткнулся на изумительную мысль Гонкуров, которую выписал: «Люди, слишком щедро расходующие себя в страсти и в нервном напряжении, никогда не создадут ничего стоящего и потратят свою жизнь только на то, чтобы жить».

Он не станет щедро себя расходовать. Надо уметь наслаждаться, себя не расходуя. К сожалению, человек устроен так, что, просто живя и ничего не расходуя, себя расходуешь. Не расходовать, значит, накоплять. И он с утра пошел в бассейн…

Смешно купаться летом в искусственном водоеме, но естественные реки и озера, говорят, кишели микроорганизмами. Похоже, что в зеленоватой хлорированной воде бассейна ни один микроб долго не выдержит. Впрочем, как и человеку долго не покупаться. Плавать мешало обилие людей. Какой-то широкоживотный дядя демонстрировал смесь собачьего стиля с баттерфляем, вышибая прямо-таки корабельные волны, мешавшие плыть кролем.

Художник решил нырнуть последний раз. Дождавшись куска свободной воды, он прыгнул с бортика в мысленно намеченную точку. Вошел собранно и жестко, как железо…

Толчок в живот чего-то кругло-твердого подбросил. Он вынырнул торопливым взмахом. И рядом с ним туг же показалась девичья голова. Хлопая глазами, смахивая струи воды, бегущие с резиновой шапочки, девушка сердито не то булькнула, не то всхлипнула!

– Чуть не утопили!

– Простите, мадам, но когда я прыгал, акваторий был пуст.

– Я хотела перенырнуть бассейн поперек…

– Мадам, готов вину искупить.

– Мне бы хоть вылезти…

Он помог и вылез сам. На суше, то есть на резиновой дорожке, художник оторопел от ее фигуры: тело не для одежды, а для ваяния из гипса, высекания из мрамора и литья из бронзы.

– Мадам, вы случаем не топ-модель?

– Я в бизнес-центре торгую бизнес-сувенирами.

– Что за сувениры?

– Пугачева из гипса, макеты НЛО, китовые позвонки, водка «Дрель»…

– А куда сейчас направляетесь?

– Под душ.

– А потом?

– Наверное, домой.

– Я вас жду на улице.

– Зачем? – Она улыбнулась.

– Мадам, я же обещал искупить свою вину.

Она пожала плечами и скрылась в женской раздевалке.

Искупить вину? Нет, не пропустить красоту.

Творчество начинается не с планов, не с замыслов, не с выбора натуры, а с удивления. Так ошарашит, что рука сама потянется к холсту, и это была – нет, не лик святой – женщина. Потому что женщина существо уникальное: ею не только можно любоваться, но и обладать.

Его новая знакомая вышла. О дьявол: свою божественную фигуру она затолкнула в комбинезон. Правда, модненький из плотной стальной ткани, на груди распахнутый, с одним большим карманом, со множеством металлических мелких заклепок, не несущий никакой полезной нагрузки. Вместо пояса шелковая веревка с двумя сцепленными бронзовыми кольцами. Головка девушки – светлая челка, голубые глаза – тоже была отягчена металлом, большим кольцом в одном ухе.

– Вы и правда меня ждете?

– Да, с двумя вопросами.

– Какими?

– Ваше имя?

– Нонна.

– Вопрос второй: Нонна, что украшает жизнь человека?

– Много чего.

– Нонна, нашу жизнь украшают планы. Как вы хотели бы украсить сегодняшний день?

– Заскочу в кафешку, замерзла, затылок мокрый.

Сперва он дал ей лет восемнадцать, но, присмотревшись, добавил до двадцати пяти. Профиль строгий и благородный, повернет лицо в фас – простенькое и даже вульгарное.

– Нонна, у вас есть комплексы?

– Я девушка без комплексов.

– Тогда приглашаю в свою мастерскую.

– В сапожную?

– В мастерскую художника.

– Хотите меня нарисовать?

– Могу.

– Но раздеваться догола не буду.

– А в темноте?

– Как же вы станете рисовать в темноте?

– В инфракрасных лучах.

Девушка задумалась. Чтобы подбодрить, он добавил тону педагогической строгости:

– Нонна, высушим ваш затылок, выпьем кофе, согреетесь, посмотрите картины…

Водить женщин в мастерскую он избегал. Сделал исключение ради ее фигурки – обольстить на красном диване. Но была и сверхзадача: подвергнуть испытанию «Взглядом»…

Они вошли в мастерскую. Художник сразу провел ее в красную комнату. Теплый и слегка влажновато-подвальный воздух отличался от уличного.

– У вас жарко…

– Не знаю, уместно ли даме в комбинезоне предложить раздеться?

– Уместно.

Она скатила лямки с плеч и вылезла из комбинезона, как царевна из кожи лягушки. Белая кофточка прозрачнее тюля, телесные колготки прозрачнее полиэтилена… Сладкий жар побежал по его телу, отчего рука поднялась сама и легла на ее колено; рука, опять-таки сама, заскользила вверх по бедру, до места, где это бедро прижималось ко второму бедру с мягкой трепещущей силой. Рука попробовала эту силу разомкнуть и бедра раздвинуть. Но другая рука – девушки – эту работу остановила.

– А кофе?

Он сделал две скоренькие чашки – растворимого, без сливок, без лимона, без печенья… Художник торопился кончить эту вежливо-стандартную процедуру и отвести ее к «Взгляду». Но девица сообщила почти плаксивым голосом:

– После бассейна жрать охота…

Пришлось делать бутерброды, снуя меж столом, холодильником и плитой. Нонна за это время съела два персика и одну грушу. Похоже, девица с глюками: даже имени его не спросила. Допустим, проститутки такими мелочами у своих кавалеров не интересуются, но где, например, ее сумочка; где купальные принадлежности – не в кармане же комбинезона? Он покосился на него, на лежавший комбинезон: ряд металлических квадратиков светились, как окошки летевшего лайнера.

Пока хлопотал, кофе остыл. Растворимый, как правило, он не пил, и эта чашка показалась противнее столовского. Художник предложил:

– Пошли!

– Куда, в ЗАГС? – хохотнула она.

– Покажу картину.

– Кофе-то допьем…

Кофе они допили. Нонна и бутерброды дожевала. Подтянув колготки, она двинулась с неохотой. У стенного проема художник остановился, сдернул тканье подрамника…

И Нонна как бы исчезла. Ему показалось, что взгляд с картины вжегся ему в глаза, глубже, за глаза, в мозг, озарив догадкой. В чем гениальность Малевича? Не в самом «Черном квадрате», не в его художественных достоинствах, а в двух гениальных моментах: в том, что Малевич решился его создать, и в том, что хватило решимости его выставить. Что оставалось делать знатокам, как не восхищаться? И он, Викентий, подобно Малевичу, создал «Черный Взгляд» и, подобно Малевичу, выставит его на людской суд… Да ведь его картина сильнее: «Квадрат» безжизнен, как любая геометрическая фигура. «Взгляд» жил, двигался, наплывал… Да он сорвался с холста… Уже рядом… Осел на его глаза, затемнив их черной пеленой… Устоять бы на ногах, не потерять бы сознания…

Уже падая, художник глянул на девушку: она улыбнулась ему и помахала рукой, словно проводила в далекий путь.

Бывало так: прокурор района на совещании, заместитель болен, помощники прокурора разъехались на проверки. И тогда случайных и назойливых жалобщиков канцелярия направляла к Рябинину, как к наиболее опытному: понимай, самому старому.

Вошедшая женщина назойливой не казалась: скорее, обескураженной. Худенькая, бледная, в такой же бледной шляпке – из-за этой общей бледности он не мог определитьцвет ее глаз. Бледные? Тогда он попробовал отгадать, как говорится, ее проблему. Вряд ли уголовщина: бледная шляпка выглядела интеллигентно. Какое-нибудь гражданское дело типа невозвращенного долга или квартирного вопроса.

– Слушаю, – поторопил он, не спрашивая ни документов, ни фамилии.

– Я одинока и живу в мире книг, музыки и театра…

– Очень красивая жизнь, – подбодрил следователь.

– Но она кончилась.

– Сколько вам лет? – поинтересовался Рябинин, потому что красивую жизнь могло нарушить только замужество.

– Тридцать восемь.

– И что же случилось?

– Я начала худеть.

Рябинин привык. Жаловались на инопланетян, прилетевших в квартиру; на кактус, ходивший ночью по комнатам; на кота, ворующего деньги; на умершего соседа, забегавшего попить чайку; на пропавший из-под кровати миллион долларов; на президента республики, не отдававшего долг в сумме пятидесяти рублей… На народного артиста, жившего в фановой трубе… Слишком много стало людей, одурелых от алкоголя, наркотиков и не нужной им свободы.

– Я обратилась не по адресу? – Дама правильно истолковала молчание следователя.

– Да, вам надо к врачу.

– Хотите сказать, к психиатру?

– Можно и к терапевту, – уклонился Рябинин от прямого ответа.

Женщина поправила шляпку, у которой оказался слабо-сиреневый отлив. То ли этот отлив лег на ее глаза, то ли они действительно такими были, но теперь он их рассмотрел – сиреневые глаза.

Они улыбнулись следователю:

– Я знаю причину, отчего худею.

– Врача это заинтересует. – Рябинин попробовал кончить беседу.

– Причина парадоксальная.

– Возможно, но я не медик.

– Вас не интересуют парадоксы? – удивилась бледно-сиреневая дама.

Любит ли он парадоксы? Да каждое преступление – это парадокс. Бизнесмен кривыми путями присваивает деньги и переводит их в чужеземные банки, надеясь, что там, далеко, под пальмами, будет счастлив; киллер убивает человека, чтобы иметь доллары на баб, выпивку и автомобиль; вор, зная, что посадят, согласен на многолетнее лишение свободы лишь бы погулять несколько месяцев на краденое; девица бросает ребенка ради сексуальной свободы… Парадоксы, сплошные парадоксы. В конце концов, преступность – это явление парадоксальности.

– Так, отчего же вы худеете?

– От художника.

– Любовь, значит? – Следователь забыл про самую популярную парадоксальность.

– Нет, но он писал мой портрет.

– Какая связь с вашим здоровьем?

– После этого я начала стремительно худеть.

Рябинин словно проснулся: в его памяти соединилась разрозненная информация. Художник, изнасилования, терявшие себя девицы… Из беседующего гражданина Рябинин стал следователем.

– Я кое-что запишу. У вас паспорт с собой?

– Да.

– Как фамилия художника?

– Знаю только имя, Викентий.

– Адрес?

– Не спрашивала.

– Где находится его мастерская?

– Не имею представления.

– Где же он делал ваш портрет?

– У меня дома.

– Как с ним познакомились?

– На выставке инсталляций. Сказал, что он художник, видит мое лицо в бледно-сиреневом ореоле и предложил написать портрет.

Об инсталляциях Рябинин ничего толком не знал, но поморщился: как-то к нему обратилась милиция по поводу хулиганства в парке – на траве были разложены человеческие кости и черепа. Задержанные ребята объяснили – инсталляция.

– Опишите внешность этого Викентия.

– Молодой, среднего роста, нормальный… Но глаза!

– Что «глаза»?

– Как жидкий черный бархат.

Дама увидела, что на черный жидкий бархат воображения следователя не хватает, и дополнила:

– Его взгляд притягивает.

– Где портрет?

– У меня.

– Вы ему позировали?

– Немного.

– Как же без натуры?

– Он использовал и мою фотографию. Знаете, в стиле Энди Уорхола.

Рябинин кивнул: кто же не знает Энди Уорхола? Но у следователя дрожал на языке другой вопрос, который без возбужденного уголовного дела, без жалобы потерпевшей и, так сказать, без повода не хотел задаваться – ведь разговор шел об искусстве и этом самом Энди Уорхоле. Помявшись, Рябинин все-таки спросил, но вышло грубовато-топорно:

– Интим был?

– В каком смысле?

– В сексуальном.

Он ждал розовой краски на щеках или сиреневого блеска в глазах; он ждал положительного или отрицательного ответа, но только не этих спокойных слов:

– Не знаю.

– Как же этого можно не знать?

– От его бархатных глаз шла нервическая сила.

– Что за сила?

– Сила пра-мужчины.

Рябинин в эту силу вдаваться не стал. С чего он взял, что она не в себе? В мире полно просто неумных людей. Дураки бывают двух сортов: простодушные и злобные. Дурак простодушный – это святой, дурак злобный – упаси Боже.

– Какая связь между картиной и вашим здоровьем?

– Во мне убывает масса.

– Это… того… он отсасывает?

– Именно. Следственные органы должны его предупредить.

Рябинин не думал, как оформить ее добровольный визит. Кто она? Потерпевшая, свидетель или непричастная гражданка? Решил записать ее рассказ в форме объяснения – передопросить еще успеет. Он уже дал ей листок на подпись, когда зазвонил телефон.

Голос Евгения Рувимовича Рябинин всегда узнавал по некоторой нравоучительности. Еще бы, у судмедэксперта наука – приборы, компьютер, анализы, микроскопы… У следователя прокуратуры авторучка да кодексы.

– Сергей Георгиевич, как я и говорил – утопление. Белая пена у рта и носа, расширение правой стороны сердца, вода в желудке… Классика.

Вроде бы все. Но судмедэксперт молчал значительно и, главное, не спешил. Поспешил Рябинин:

– Евгений Рувимович, что-то еще?

– К акту вскрытия прикладываю акт заключения эксперта-биолога. В воде, которая в желудке, обнаружен обильный планктон типичный для прудов: водяные клещи, дафнии, коловратки…

– Значит, утонула не в реке?

– Более того, найдены семена белой кувшинки.

– И что?

– Биолог утверждает, что белая кувшинка растет только в пруду монастырского парка.

– Там их четыре…

– Только в Большом пруду.

– Почему именно в нем?

– Видимо, в Большом пруду иные условия: глубина, освещенность, содержание извести…

Художник проснулся. Открыв глаза, он вместо картины, висевшей над диваном, увидел что-то похожее на человеческое лицо, обтянутое – именно, обтянутое – блестящей кожей. Значит, не проснулся. Он закрыл глаза, но тут же понял, что не на диване лежит, а сидит в кресле. Художник распрямил плечи и пошевелил затекшим телом.

– Отдохнул? – ухмыльнулся Дельфин.

– Как это понимать? – спросил художник еще не окрепшим голосом.

– Добровольно же ты не придешь? Ну и бросила Ноннка тебе в кофе таблеточку.

– Я заявлю в милицию.

Он поднялся, полагая, что дорогу преградит Бультерьер. Но его не держали. Дельфин, похоже, обрадовался желанию художника. Поэтому Викентий остановился у двери. Дельфин подбодрил:

– Иди-иди. Только в милиции не забудь сказать, что утопил девку.

– Я не нарочно, – вырвалось у него помимо воли.

– Там разберутся.

Капкан, ноги попали в капкан. Он не мог сделать шага, да и не знал, куда его делать: к столу или к двери. Дельфин помог, поманив пальцем. Художник подошел, словно по заминированному полю шел – бессмысленными шажками. Оказавшись у стола, он опять-таки помимо воли сообщил:

– Это случайность…

– Викентий, да я ведь не прокурор.

Теперь возник Буль: одной рукой он усадил художника в кресло, второй поставил на стол подносик с бутылкой коньяка, рюмками и тарелочкой с нарезанным лимоном. Дельфин наполнил рюмки и поднял свою.

– Викентий, выпьем за услугу, которую ты окажешь моей фирме!

Художник взял свою рюмку, смирившись, что услугу оказать придется. Видимо, люди Дельфина за ним следили. Предстояла сделка: его услуга за молчание Лжицына. Они выпили.

– Услуга… художественная? – предположил Викентий.

– Нет.

– Финансовая?

– Нет.

– Пойти к вам работать?

– Не угадаешь.

Дельфин наслаждался ситуацией. Голый серокожий череп блестел, как панцирь мокрой черепахи.

– Так скажи…

– Услуга биологическая.

– Кровь, что ли, сдать?

– Бери, Викентий, круче.

Художник замер: разве сердце в животе? Но горячая кровь оттуда ринулась к голове, словно закипела. Достигла мозга и обожгла нервные клетки.

Биологическая услуга… Хочет изъять орган… Глаз или кусок печени… Равнозначно ли: сидеть лет десять или потерять почку? Художник схватил бутылку, налил в свою рюмку, выпил одним глотком и хрипло спросил:

– Какая же услуга?

– Викентий, слышал про выращенную в пробирке овечку Долли?

– Да.

– А знаешь, что ученые расшифровали двадцать вторую хромосому?

– К чему эти вопросы?

– Как-то меня показали по телевизору. Глянул я на себя в кадре… Мать твою в соску! Викентий, на кого я похож?

– На человека.

– Не туфти, на дельфина я похож. Так?

– Ну, так.

– А что говорит теория наследственности? Яблочко от яблоньки недалеко падает.

В голове художника так все спуталось, что ему вдруг захотелось протрезветь и выбраться отсюда любыми путями. Он спросил устало и уже безразлично:

– Что дальше?

– Кто от меня родится, Викентий?

– Бизнесмен.

– Нет, не бизнесмен, а дельфин.

– Я-то при чем?

– Молодой, красавец и талантлив. В тебе нужных хромосом навалом. Дошло?

– Нет.

– Моя баба хочет родить от тебя.

– Которая… в Париже? – Художник настолько растерялся, что вопроса умнее сочинить не смог.

– Не прикалывайся. Которая видела тебя в кафе.

Та, в черной прозрачной тунике… Остролицая… Черноглазая, мрачная птица… Его подруга? Дельфин шутит? Либо влитый в организм коньяк исказил звуки и смысл? Поэтому художник переспросил как можно натуральнее:

– Чего хочет твоя женщина?

– Ребенка от тебя.

– У меня кет ребенка.

– Переспишь с ней – и будет.

– В каком смысле… переспишь?

– В прямом, на кровати. Теперь, сам понимаешь, без наследственности нельзя. А ты не только рисуешь, но еще и гипнотизер.