Текст книги "Искатель, 2002 №5"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Станислав Родионов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

– В подвал затараканила.

– А тут… гадаешь?

– Неужели ты своей судьбой интересуешься?

– Любому интересно.

– Нет, Викентий, счастливые не гадают.

– Сама же мне наговорила про тюрьму…

– Лошадь спотыкается, а гадалка ошибается.

Он не знал, что небольшая скуластость может быть такой привлекательной. И не знал, что чернота глаз может не отпугивать, как его «Взгляд», а призывно блестеть. Не оттого ли, что игра взгляда как бы соединяется с игрой малиновых губ?

– Маша, а как ты угадываешь судьбу?

– О человеке все говорит и на язык просится.

– Глаза, выражение лица?..

– Вот прилипли к глазам. А одежда, прическа, манеры?.. Все! Например, часы. Если золотые, то богат; если простенькие, то лодырь; если вообще без часов, то спьяну потерял; если одет круто, а часов нет, то оставил у любовницы; если часто на них смотрит, то…

– Спешит, – подсказал художник.

– То часы краденые.

От этого незатейливого разговора Викентий чувствовал приятную легкость, будто с каждым ее словом уменьшалось притяжение земли. Да цыганка и сама легкая: казалось, возьми ее за руки – и взовьешься над ларьками.

– Викентий, ты ведь один живешь?

– Да.

– Почему не женишься?

– Я художник.

– Ну и что?

– Творец, который сам горит, сжигает того, кто рядом.

– Забубенно говоришь…

– Гений работает на историю, и ему плевать на жен, детей и родственников. При каждом великом был один человек, два, три, которые тихо клали свои жизни в пламя творца. Поэтому я одинок.

– Викентий, а если полюбишь женщину?

– Что такое любовь? Природа требует секса. И уж если им заниматься, то лучше с женщиной симпатичной.

У него чуть было не вырвалось: «как ты». Но о сексе он не думал: единственное, что ему хотелось, – это прикоснуться губами к ее смуглой скуле. Видимо, он все-таки потянулся, потому что Маша погрозила ему маленькой веточкой жасмина. Викентий удивился:

– Почему не роза: вся восточная поэзия пропитана ее ароматом?

– А я люблю жасмин.

– Маша, приходи ко мне в мастерскую: я тебя нарисую.

– Зачем?

– Портрет в подарок.

– А его можно будет продать?

– Не лучше ли повесить над кроватью?

Она задумалась, смешно поигрывая полными малиновыми губами. Викентий не стал ждать: вырвал листок из записной книжки и черкнул адрес.

– Маша, я всегда дома.

– Нет, я лучше принесу букет жасмина, ты его нарисуешь и мне подаришь.

– Хорошо, но торопись – жасмин скоро отцветет.

Рябинин полагал, что случайность – это всего лишь первый шаг закономерности. В сущности, вопрос количества. Случайность возникает там, где чего-то мало; закономерность проявляется там, где чего-то много. То же самое и в криминале. Конфликт между двумя выпивающими – случайность, драка между десятью пьющими – закономерность.

Следователь предчувствовал драматическую развязку. Он не знал, какой она будет, и главное, пока не мог предотвратить – мало информации. Ранними допросами да арестами лишь спугнешь. Каков главный денежный источник Лжицына? Чем он держит художника? Почему банкирша дала ему деньги? Как он поступит с пятью миллионами?.. За всем этим, скорее всего, крылась хитроумная афера.

Закономерность там, где чего-то много, а их было много: Дельфин, Бультерьер, Художник, Банкирша, Журналистка…

В кабинет впорхнула – именно! – секретарша Катя, потому что была эльфоподобна. Представить ее без бумажки в руке – что увидеть истинную даму без перчаток. Катя положила перед ним листок его обвинительного заключения.

– Сергей Георгиевич, машинистка не понимает этой фразы: «Вызванный в прокуратуру Эрдельтерьер Смокович…»

Стол, на который опиралась секретарша, мелко вибрировал от ее сдавленного смеха. Поскольку Рябинин тоже не понял, то счел за благо хохотнуть за компанию. Катя смеяться перестала.

– Вы же написали?

– Конечно, я… А, вспомнил. Не Эрдельтерьер Смокович, а дистрибьютор Смокович.

Катя почему-то рассмеялась еще веселее. Она училась заочно на юридическом факультете, слыла девушкой серьезной, что тут же подтвердила, перестав хихикать:

– Сергей Георгиевич, говорят, вчера выезжали на какое-то жуткое убийство гирей?

– Не убийство, а самоубийство.

– Сам себя убил гирей?

– Ага.

– Это невозможно.

– А почему интересуешься?

– Я же вам говорила… Пишу курсовую «Способы самоубийства».

Рябинин вздохнул: женское ли дело писать про способы самоубийства? И женское ли дело готовить себя в следователи? Эльфоподобной-то? Замуж надо выходить, семью иметь, эльфиков рожать…

– Сергей Георгиевич, так как же он это сделал?

– Виртуозно, прямо для курсовой. Вбил в потолок кольцо, привязал к нему двухпудовую гирю, веревку поджег, а сам скоренько лег на пол, чтобы голова оказалась как раз под двухпудовкой. Веревка выгорела, ослабла, гиря упала…

– Господи… Наверное, из-за любви?

– Из-за ненависти.

– К кому?

– К жене.

Катя ушла, так ничего и не поняв. С гирей-то наверняка разобралась, а вот с любовью-ненавистью… Из-за ненависти убивают не себя, а того, кого ненавидишь. Впрочем, Рябинин из-за своего возраста мог секретаршу недооценить. Катя делала самомассаж лица и тела спитым кофе, ходила в солярий, ежедневно выпивала стакан кокосового сока и говорила, что у нее есть бойфренд. Рябинин вспомнил, что опять не спросил, что такое «татуаж».

Звонил телефон. Бодрый голос Леденцова на этот раз показался бодро-напряженным.

– Сергей Георгиевич, Дельфин деньги снял.

– Как это снял?

– Обналичил, счет закрыл и пять миллионов забрал.

– Где он сейчас?

– У себя в офисе.

– Как думаешь, зачем он это сделал?

– Может быть, начинает строительство?

– Зачем сразу вся сумма, и расплачиваются по безналичке.

– Какой-нибудь пируэт…

Криминальный. Задержать его? Предъявит документы, объяснит, сочинит… И его замысла не узнаешь. Надо выждать, но чтобы тютелька в тютельку. Не пересидеть и преждевременно не нагрянуть. Счет пойдет на часы.

– Боря, все под наблюдением?

– Так точно.

– Художник?

– Сидит в своем подвале.

– Дельфин?

– У жены не живет, она куда-то уехала, но за квартирой мы следим.

– А где же Дельфин живет?

– В офисе.

– Бультерьер?

– За городом, в доме хозяина, вместе с охранником-чеченцем.

– Банкирша?

– Тоже присматриваем.

Рябинин чувствовал, что кончились случайности и начались закономерности. Он не сомневался: деньги взяты для какой-то крупной операции. Не сомневался и в том, что они с милицией серьезно рискуют – деньги могли перевести за границу, обратить в недвижимость, ловко спрятать… Впрочем, если хотели спрятать, то уже спрятали.

После встречи с Машей Викентий работал с неизведанным вдохновением. Джинсы, выгоревшие до белесых нитей, были усеяны застывшими каплями желтой краски. Синяя майка играла разноцветными мазками, как петушиный хвост. Вспотевший лоб отливал старинной бронзой. В мастерской пахло льняным маслом и скипидаром…

Как защититься от пустопорожней жизни? Толстые стены мастерской не спасали. Надо заслониться собственным биополем. И стать одиноким. Но люди боятся одиночества. Почему? Викентий улыбнулся от пришедшей мысли, похожей на классический афоризм: одиночество – это неудовлетворенная потребность в чужом биополе.

Викентий застыл, поняв другое, более важное: теперь он нуждался лишь в одном биополе – цыганки Маши. Или застыл от звонка в дверь, потому что кто-то пытался пробить брешь в его биополе…

На панели у порога стояла женщина в белом свитерке и красных гранатовых бусах. Она поддернула на плече ремень тяжелой сумки.

– Здравствуйте, вы меня узнаете?

– Да, криминальный вестник. Как нашли мой адрес?

– Имя знала. Через Союз художников…

– И что вам угодно?

– Меня звать Антониной.

– Пришли мне это сообщить?

Она смущалась, хотя ее челке, черным очкам и впалым щекам смущение не шло, смущалась и давила громоздкой сумкой, вдавливая художника в мастерскую. Сумку он бы выдержал, но она спросила беспомощным голосом:

– Разве вы меня не впустите?

В мастерской, усадив журналистку на березовый пень, он спросил грубовато:

– Ну?

– Я хочу взять интервью.

– О чем?

– Об эротической живописи.

– Почему у меня?

– Большинство художников в возрасте. И я с вами уже знакома.

Логика всегда убеждает. Викентий сходил на кухню, вымыл руки и вместо майки надел рубашку-распашонку. Мысль о кофе отбросил. Журналистка сидела на пеньке, как в кресле: закурила, диктофон на коленях, сумка на полу. Художник предложил:

– Давайте пока без записи. Что вас интересует?

– Можно буду звать по имени?

– У художников отчеств нет.

– Викентий, эротическая живопись… Это обнаженное тело?

– У нас в стране не эротическая живопись, а розовые сиськи.

– А за рубежом?

– Там родилась так называемая половая живопись. Там жил культовый художник Ив Клейн. Его главная картина называется «Большой оргазм».

Он умолк. Ему показалось, что дым от сигареты осел на ее глаза – они затуманились и вдруг вроде бы начали терять смысл.

В общем-то волевое лицо стало слегка дурашливым, как у куклы.

– Викентий, и что на картине изображено?

– Главное – не что изображено, а как. Краски на холст наносились при помощи полового органа.

– Очень интересно…

– Самый простой способ этой живописи: тела намазываются краской, расстилается холст, и парочка на нем занимается сексом.

– И что же выходит?

– Абстрактная живопись.

Он не мог понять лица журналистки. Похоже на обычное любовное томление девиц в его присутствии. Взгляд с поволокой, глубокое дыхание, рассеянность… В то же время на лице явная забота, больше похожая на тревогу. Может быть, журналистка волей давит свое томление?

– Викентий, эти картины имеют успех?

– Как и секс.

– Но секс – чистая физиология.

– Он и социален.

– Вы имеете в виду браки и прирост населения?

– Я имею в виду секс как наркотик.

– Не понимаю.

– Один от проблем забывается работой, второй колется, третий пьет горькую… А четвертый меняет женщин, как бутылки пива. Разве любовь слабее бутылки вина?

Художник вдруг заметил, что диктофон включен. Взрывная волна крови ударила в голову. Забыла выключить или фиксирует его слова умышленно? Зачем? Он хотел охладить взрывную волну, но вторая; еще горячее, залила виски жаром – точнее, ударила в них догадкой…

Она не журналистка – она работник милиции. Опер из уголовки. Подослана. На выставке полно было художников – подошла к нему; и молодых художников много – приехала к нему. Это не могло быть совпадением.

Викентий не то улыбнулся, не то оскалился. Он сделает так, что она в своем отчете не сможет даже его упомянуть. И художник приблизился к ней, вырубил диктофон, взял ее под руку и поднял. Журналистка спросила невнятно, как сквозь вату:

– Что?

– Пойдем, насчет наркотика…

– Угостишь кофе?

Он подвел ее к дивану и резко приказал:

– Снимай брюки…

Когда они остыли и художник сел рядом, он впервые рассмотрел ее глаза – серые, с ресницами, смоченными слезами. Антонина вздохнула; да нет, всхлипнула. Художник удивился:

– Что с тобой?

– Так грубо…

– Антонина, ты же стучишь на меня.

– Кому… стучу?

– Тому, кто тебя подослал.

– И кто меня подослал?

– Уголовный розыск или прокуратура.

– Какая глупость…

Она плакала. Викентий просмотрел несколько номеров криминального вестника и прочел ее статьи после их знакомства на выставке. Умные работы о наркомании, причину которой она видела в бездуховности общества. Строгая серьезная женщина с впалыми волевыми щеками. Сидит и плачет украдкой. Художник свои подозрения обосновал:

– Трешься в РУВД, в прокуратуре…

– Собираю материал на книгу о половых преступлениях.

– Про изнасилования?

– Да, а их расследует только прокуратура.

– И дают смотреть дела?

– Следователь Рябинин когда расскажет, когда покажет…

Деловитая, почти авантюрная мысль пришла в голову художника и не уходила. А почему нет? Страсть горы воротит. Ради любви умирают, ради любви убивают.

– Антонина, как ты ко мне относишься?

Она не ответила, прижавшись щекой к его плечу. Викентий вздрогнул, но не своей дрожью, а переданной ее телом. Все-таки ему были нужны слова. Он приподнял женский подбородок, чтобы видеть ее глаза.

– Выполнишь мою просьбу?

– Только намекни, любимый…

– Разузнай у Рябинина, есть ли у него дело о гибели девицы в Монастырском парке.

– Да, любимый.

– Как идет следствие, есть ли подозреваемый…

– Да, любимый.

Он положил руку на ее грудь и хотел задать еще один вопрос, но тело журналистки как-то изогнулось, приняв одну из поз Камасутры…

Кроме информационной программы, Рябинин телевизор смотреть перестал: просидишь вечер у экрана, а утром даже и не вспомнить, что смотрел, что получил, что познал?.. Он переключился на прессу: тех же щей, только пожиже влей. Певица такая-то забеременела, и газета мучается вопросом от кого; у артистки такой-то два ресторана, в то время как у артиста такого-то только один; депутат Думы подрался с депутатшей; известного сатирика ограбили; эстрадная дива оказалась лесбиянкой; эстрадный певец женился на другом эстрадном певце… Это и есть желтая пресса?

Самым сильным раздражителем для следователя были материалы об уголовной политике. Газетчики, не видевшие ни одного кровавого трупа, ни одного искалеченного человека, ни одного ребенка-сироту разглагольствовали о гуманном отношении к преступникам.

Газету со статьей о помиловании он даже захватил в прокуратуру показать коллегам. В кабинет вошла коллега. Женщина с темной челкой, в темных очках и деловой сумкой на плече могла быть только корреспондентом криминального вестника. Ее-то и не хватало.

– Антонина Борисовна, пришли за материалом?

– Именно.

Он протянул ей газету со статьей, испещренной его пометками. Этой реакции журналистка не поняла.

– Все правильно.

– Каждый год освобождали по четыре тысячи преступников, а всего комиссия помиловала пятьдесят тысяч!

– Не много.

– А сколько нужно? Что, спущен план?

– В комиссию по помилованию входили известные поэты, писатели, журналисты…

– Да? В комиссию по помилованию должны входить ограбленные, избитые, изнасилованные и родственники убитых.

Журналистка не могла взять в толк, отчего волосы Рябинина взлохматились так агрессивно, очки запотели и подрагивают губы. Милуют, амнистируют и отпускают пачками. Чего переживать? Она уже хотела вопрос закрыть, но следователь спросил:

– Антонина Борисовна, согласны, что помилование – это мера редкая и чрезвычайная?

– А должна быть не редкая.

– Почему же?

– Чтобы дать человеку начать жить заново, с белого листа.

Ей показалось, что Рябинин сейчас снимет очки и швырнет в нее, но он их только поправил. И голосом, вдруг ставшим отстраненным, тихо спросил:

– Антонина Борисовна, тогда зачем милиция, прокуратура и суды?

– Как же…

– Поймал бандюгу и сразу отпускай: пусть начинает жизнь с белого листа. И не надо затевать мороку с амнистией и помилованием.

Журналистка закурила раздраженно, сообразив, что для просительницы встречу начала неудачно. Посмурнел и Рябинин: сколько раз клялся не спорить с людьми, которые не истину ищут, а оперируют готовыми понятиями.

– Сергей Георгиевич, дайте хотя бы пару сюжетов про изнасилование. В моей книге будет глава «Принудительный секс».

– Ага, принудительный. Закончил два дела и отправил в суд.

– Я туда схожу. Интересные?

– Что может быть интересного в преступлении? Одна девица заявила в прокуратуру лишь через шесть месяцев.

– Почему так поздно?

– Ее изнасиловали двое. Захотела узнать, кто будет отцом. Во втором групповом деле отдал под суд девицу: из мести организовала изнасилование своей подруги.

Рябинин бросил ей фразу, что в преступлении ничего интересного быть не может… А так ли? Ведь это такое сплетение, в котором нитей больше, чем в клубке шерсти. То же изнасилование: неужели у парня во время секса и после не возникают к жертве какие-то чувства? Ведь испытал экстаз. Не любовь, но хотя бы благодарность или жалость. Нет, не возникают: бьют и даже убивают. Впрочем, был случай уникальный: девушка проснулась оттого, что на ней лежал незнакомый мужчина. Он ее ударил, изнасиловал, а потом сел на край дивана и заплакал. Они поговорили всю ночь. Не ушел и днем, а через пару месяцев расписались – женщина считает себя самой счастливой в мире.

– Антонина Борисовна, мы, юристы, считаем, что насилие совершается трижды: реальное, на следствии и в суде. Вы хотите добавить четвертое.

– Не поняла…

– Девушка переживает от насильника, переживает на допросах и экспертизах, переживает в суде. Да и вы еще опишите и напечатаете.

– Без фамилии.

– Она себя узнает.

Звонил телефон. Завканцелярией просила взять папку с новым делом. Обычно она присылала с Катей, но та, видимо, вышла. Запереть же канцелярию нельзя, поскольку через нее был проход в кабинет прокурора района.

– Сергей Георгиевич, ходят разговоры о каком-то изнасиловании и убийстве в Монастырском парке. Кто расследует?

– Я, но о нем говорить рано.

– Потом ознакомите?

– Когда закончу расследование. Антонина Борисовна, почему же вы забросили тему наркомании?

– Сергей Георгиевич, секс – самый сильный наркотик.

Рябинин встал и секунду колебался. Оскорблять давно знакомую журналистку подозрением неудобно: запирать сейф, просить ее покинуть кабинет…

– Антонина Борисовна, побудьте здесь минутку…

Она кивнула. Рябинин скоренько – всего метров десять – прошел до канцелярии, расписался за полученное дело и протопал обратно.

– Антонина Борисовна, еще одно половое преступление…

Он осекся – в комнате никого не было. Вышла в туалет, бросив следственный кабинет? Курит в коридоре? Заскочила к следователю в соседнее помещение? Но каким-то звериным чутьем Рябинин уловил беду. Она витала в воздухе. Или это сигаретный дым пополам с ее мужественными духами?

Он рванул дверцу сейфа. Дело об убийстве в Монастырском парке лежало сверху – должно лежать. Его не было.

Рябинин сорвал трубку и набрал номер задрожавшей рукой, словно разбалтывал ложечкой сахар в стакане.

– Боря, у меня из сейфа украли уголовное дело по Монастырскому парку…

– Сейф взломали?

– Я не запирал.

– Не трогай ничего, сейчас приедем и снимем отпечатки пальцев.

– Боря, я знаю, кто украл?

– Подозреваемый?

– Антонина, журналистка.

– Сергей, ее труп я принесу в твой кабинет.

Журналистка придерживала висевшую на плече сумку. Толстая папка уголовного дела оказалась тяжелой, как кирпич. Куда бежать? Наверняка прокурорские сперва ринутся в редакцию криминального вестника. Потом к ней домой. Затем в мастерскую художника, поскольку дело заведено на него. Нет, после редакции поедут к художнику, а на ее квартиру в последнюю очередь. Она успеет к себе заскочить, взять кое-что из одежды и махнуть за город к знакомой на дачу.

Антонина остановила такси и назвала адрес.

Ей хотелось здесь, в машине, полистать уголовное дело. Интересно, в чем обвиняли Викентия? Неужели в убийстве? Если и в убийстве, то не в настоящем. Она видела натуральных убийц в следственном изоляторе и брала у них интервью: злые, наголо обритые, пахнувшие вареной капустой… Убийцы в натуре, потому что убивали из-за денег, из-за водки, из-за шмоток.

Если Викентий и убил, то только из-за любви. Вся мировая литература не считала это убийством. Ну кто, к примеру, Отелло назовет уголовником? Управлять страстью невозможно, как и взрывами на солнце.

Ее к художнику тянула безумная сила. Она не могла работать, а когда себя сдерживала, то ее начинало тошнить и ноги несли к мастерской.

И на работе пошли мелкие обидные неудачи…

Как ее угораздило большую статью о проституции назвать «Не женское это дело»? И коллеги прозевали. Теперь они ходили и пошучивали, что, мол, не женское, а мужское.

В материале о культурном уровне руководителей, среди прочих вопросов она интересовалась, читают ли наши депутаты книги. В вышедшей газете этот интерес выглядел обидно: «Умеют ли наши депутаты читать?»

И совсем не поняла, почему на нее обрушился главный редактор и другие журналисты. Она знала, что слово «коммунист» вызывает злобу, особенно у бывших коммунистов. Но «тимуровец-то»? Мальчишки, которые занимались гуманитарной деятельностью… Тем более что она нашла «новых», современных тимуровцев, которые взяли шефство над старушкой, брошенной в квартире, – родственники смылись в США.

Антонина поглядывала в заднее окошко – не гонятся ли? Наверное, зря нервничает. Говорят, дела в сейфах у следователей лежат месяцами. Рябинин сегодня и не спохватится. У подруги есть мобильник. Позвонить Викентию, он приедет и в этой папке покопается. А завтра… Может быть, даже сегодня. Выход должен подвернуться. Почему? А почему на скользкой дорожке нога обязательно подвернется?

Она приедет в прокуратуру и дело вернет. Почему взяла? Мало ли, почему? Например, вошел злоумышленник и выхватил папку из сейфа. Она побежала за ним и отобрала. Или папка почему-то валялась в коридоре на полу… Боже, в конце концов она дама – полюбопытствовала.

Антонина достала сигареты.

– Можно?

– Курите-курите, – благодушно кивнул молодой водитель.

Никотин ее не успокоил. Взвинченное состояние. Казалось, внутри все клокочет, как в кипящем чайнике. Страх клокотал в поисках какого-то выхода, потому что он, страх, не подчинялся плану рассудка. Клокочет, переливаясь через край. Она опросила:

– Извините, вы женаты?

– Был, – охотно ответил водитель, привыкший к разговорчивым пассажирам.

– Разошлись?

– Разбежались.

– Она от вас ушла?

– Я от нее.

В такси, как и в поездах, люди откровенны, потому что больше не встретятся.

– Если не секрет, почему ушли от жены?

– Прихожу домой, а они на диване кувыркаются.

– Жена с любовником?

– Нет, не с любовником.

– А с кем?

– Морда свирепая, рот красный, язык висит…

– С собакой?

– С подружкой, лесбиянская любовь зовется.

Водитель, задетый воспоминанием, сумрачно закурил. Антонине хотелось спросить, как его жена дошла до такой жизни. Он ее вопрос уловил.

– Телевизора с видиком насмотрелась. Живем-то, как обезьяны.

– В каком смысле?

– Берем с Запада, что похуже. Вон в Англии марихуану разрешили продавать. Жди и у нас.

Антонина была сотрудницей криминального издания, поэтому спросила:

– А желание убить супругу не возникло?

– Дерьма-пирога…

Они приехали. Антонина расплатилась, попрощалась и постояла у парадного, оглядывая улицу. В свой семиэтажный дом вошла вкрадчиво, хотя знала, что опередить ее никто не мог. Помявшись у лифта, начала подниматься пешком до своего, до пятого, этажа – она и раньше не любила лифты за внезапность пропадающих дверей и за неизвестность, которая открывается за ними на лестничной площадке.

Дойдя до пятого этажа, она ступила на лестничную площадку – в ту неизвестность, которая ей была известна много лет. Она достала из сумочки ключи…

В дверь кто-то и чем-то бросился с такой силой, что мелкая щепочка отскочила от дерева и кольнула Антонину в грудь. Она хотела обернуться, чтобы глянуть, кто хулиганит… Но опять бросились с каким-то кашляющим щелчком. Вторая щепочка опоясала грудь болью… Надо обернуться… Чернота, легшая на глаза лишила журналистку сил и медленно опустила на цементный пол…

Надеялся ли Викентий на визит цыганки? Он об этом не думал – он просто ждал. Нет, не просто, а прислушивался к тягучему замиранию сердца. Может быть, так выражается предынфарктное состояние? Или в нем бушует эйфория? Тогда он знает, что такое счастье…

Счастье – это частота эйфорических состояний. Художник прибрался, побрился и принял душ. Одежду не переменил, оставшись в рабочей: ему же писать букет жасмина. Викентию и в голову не приходило, что Маша способна на обман. Он верил в силу ожидания: оно притягивает того, кого ждешь.

Не ко времени звонил телефон. Художник снял трубку и подул в нее.

– Очень плохо слышно.

– Я звоню из другого города.

– Какие-то хрипы…

– Мой голос сел от холодного шампанского.

– Да кто вы?

– О, забыл?

– Напомните.

– Женщина, которая вынашивает твоего ребенка.

Викентий даже не понял, что подкатило к его горлу. Не удивление, не злоба и не смущение – дикая обида впилась в дыхательные центры и на несколько секунд лишила воздуха. Почему теперь, когда он догадался, что счастливым можно быть не только от творчества и секса, но и от ожидания встречи с женщиной?

– По какому поводу звоните?

– Общий ребенок разве не повод?

– Ребенка еще нет.

– Будет.

– Ребенок не мой.

– Да неужели? – рассмеялась она хрипловато и пьяно.

– Он мой лишь генетически, – поправился художник, – а юридический отец Игорь Лжицын.

– Я жажду встречи.

– Зачем?

– Да все за тем же.

– Выбросите из головы! Я пошел на эту авантюру только по просьбе вашего мужа. Прошу больше мне не звонить!

Викентий швырнул трубку. И удивился: дикая обида скатилась с него мгновенно, как смытая водой. Эйфория счастья оказалась непроницаемой для всего худого, словно его организм поместили в волшебный скафандр. Не в этом ли суть счастья: отталкивать плохое, оставаясь с хорошим?

Художник ничего не делал, расхаживая по мастерской, по этому распластанному полуподвалу.

Счастье, эйфория… Но ведь над ними, как коршун над беззаботными цыплятами, навис враг – время. Оно может вцепиться в эйфорию, превратив ее в пасмурные будни…

В дверь звонили. Цепляясь пальцами за ручку, он открыл ее…

Белые цветы, зеленые листья и пугливый аромат закрывал улицу. Куст жасмина – и все. Нет, за громадным кустом-букетом стояла Маша. Викентий онемело молчал, справляясь с сердцебиением. Маша улыбнулась оттуда, из сплетения зелени и белых цветов:

– Может быть, впустишь?

Но оцепенелость художника так и не покинула. На Маше было простенькое белое платье в зеленый горошек, и она сливалась с букетом – словно вышла из него, унося зеленое и белое. Вместо распущенных волос две косы, как у девочки. В ушах серьги – два дубовых листочка.

– Викентий, очнись!

Он очнулся, но все делал, как опьяненный. Букет поставил в керамический кувшин, но глина огрубила его; в граненой стеклянной вазе цветы чуть ли не улыбались. Оцепенело сварил кофе, усадил гостью и смотрел, как она пьет… Его руки дрожали от нетерпения: схлестнулись два желания – наслаждаться красотой и творить.

– Маша, жасмин удивителен: цветет в середине лета, красив, отменный запах…

– Если его настоять на спирту, то, наверное, будет ликер.

– Или одеколон «Шипр».

Викентий приготовил краски и начал работать. Маша сидела рядом с букетом. Не сольются ли они на его картине в единое, непонятное и прекрасное?

– Викентий, а есть художники, которые рисовали только букеты?

– Ян ван Хёйсум из Амстердама известен своими прекрасными букетами.

Ветки усеяны цветами крупными, четырехлепестковыми и белизны нежнейшей. Откуда они у нас, на севере? И распустились незащищенно, видимо, вспомнили южную родину.

– Маша, ты где-нибудь работаешь?

– Ромале работают, как захотят.

– Гадают, попрошайничают?..

– Я скоро буду шовихани.

– Это кем же?

– Цыганской ведьмой: смогу проклясть, смогу излечить…

Краска ложилась неровно. Хотелось передать… Четыре белых лепестка, а в середине желтые тычинки. И лепестки раскрыты так трогательно, желтый цвет настолько нежен, что вместе они походили на раскрытые клювики птенцов.

– Маша, ты хрупкая, тонкая… Какая же колдунья?

– Я гнусь, но не ломаюсь.

– Для колдуньи ты слишком красива.

– Женщине быть красивой не обязательно.

– Почему же?

– Достаточно иметь фантазию.

Викентий заметил, что на расстоянии жасмин пахнет сильнее – букет как бы отталкивал запах от себя, стараясь залить им всю мастерскую. Пахло томно и сладковато – пахло жасмином.

– Маша, у тебя кто-нибудь есть?

– Мотоцикл.

– Я имею в виду мужчину.

– Ромале люди свободные.

Чем пахнет жасмин? Загадочным, несбывшимся, неземным…

Жасмин пахнет белизной. Нет, жасмин пахнет женщиной. Викентий знал, что где бы он теперь ни уловил этот запах, его глаза мгновенно застелит Машин образ.

– Маша, ты кого-то любишь?

– Маму.

– Я имею в виду мужчину…

– Мужчины любить не умеют.

– Ну, неправда…

– Они умеют только приставать.

Куст жасмина похож на женщину в белом, случайно зашедшую в мастерскую. Нет, женщина в белом пришла к нему в гости. Сегодня утром был густейший туман, машины с фарами ходили. Облако тумана стало женщиной в белом платье с букетом белого жасмина и пришло к нему.

– Маша, ты никогда не занималась… любовью?

– Не понимаю…

– Что тут понимать? Заниматься любовью.

– На курсах кройки и шитья занималась.

– Я про любовь…

– Любовь – это состояние. А ты, наверное, про секс?..

Викентий понял, что сегодня картины он не напишет. Его взгляд бегал туда-сюда, с букета на Машино лицо и обратно. Но писать-то надо не лицо… отяжелела. Кисть не касалась полотна, а волочилась. Из-за Машиных блестящих глаз… Из-за ее нежных скулок… Есть ли сила, способная удержать?

Художник бросил кисть, встал, отодвинул – или раздвинул? – ветки жасмина и положил руки на Машины плечи. Она вздрогнула и отпрянула. Викентий все-таки успел поцеловать ее в желанную скулу. И уже обнял за более желанную талию, тонкую, уместившуюся в круге одной руки. Но Маша выскользнула, словно была из теплого льда. Художник замер – обиделась?

Маша взяла свою легкую сумочку и ею помахала.

– Викентий, ты устал.

– Да, устал, – безвольно согласился он.

– Завтра в это же время, – пообещала цыганка.

Следователь сидел на подоконнике и ждал, когда участковый приведет понятых. Он хотел отказаться от выезда на это происшествие, потому что был не в силах осматривать труп человека, с которым разговаривал два часа назад. Но отказываться нельзя: это убийство было лишь звеном в цепи преступлений Лжицына и художника, расследование которых поручено Рябинину.

Журналистка лежала на ступеньках, положив голову на лестничную площадку. Лица он не видел, и видеть не хотел, да и оно прикрылось растрепанной челкой. Было впечатление, что журналистка зацепилась ногой, упала и ткнулась носом в бетонный пол. Крови почти не было, лишь мелкие потеки: видимо, запеклась под телом. Одинокая туфля стояла на нижней ступеньке, словно хотела догнать хозяйку.

Криминалист ослепил лестницу белыми вспышками, сфотографировав место происшествия и позу трупа.

– Поищи следы, – вяло предложил следователь.

Так, для проформы. На перилах, на дверях, на стенах сотни отпечатков пальцев. Рябинину никак было не справиться со своим настроением. Криминальный вестник… Антонина бегала по прокуратурам и милициям, писала статьи, боролась с наркоманией, спорила, доказывала… И вот лежит на грязных ступеньках, уже ничем не интересуясь.

Говорят, что за рубежом на место происшествия выезжает психолог. Рябинин считал, что психолог на месте происшествия есть – это следователь. Но сейчас бы психолог не помешал – для него, для следователя.

Превозмогая себя, Рябинин разложил бланк протокола и описал позу трупа. Привели понятых. Майор Леденцов и судмедэксперт начали осматривать одежду и тело. Рябинин писал с их слов, изредка бросая косые отстраненные взгляды.

– Два пулевых канала в груди с одним выходом на спину, – сказал судмедэксперт.

– Обошлись без контрольного выстрела в голову, – добавил Леденцов.