Текст книги "Искатель, 2002 №5"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Станислав Родионов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

– Дежурный, я пришла домой, а на потолке висит зонтик…

– Гражданка, тут милиция, а не цирк.

– В потолке дыра. Я живу на последнем этаже. Вор с чердака пробил отверстие…

– А зонтик при чем?

– Он в него осыпал штукатурку.

Так, покушение на квартирную кражу. Дежурный перевел звонок на опер-квартирщиков. Но телефон опять звонил.

– Товарищ дежурный, моя соседка выдает себя за иностранку.

– Какого государства?

– Якобы родилась в Турции.

– А на самом деде?

– В поселке Бадья.

– Объясните, что в Турции не престижно. Пусть рождается в Париже.

Помощник принес фаянсовую кружку свежего чая. Дежурный знал, что до очередного звонка допить он не успеет.

– Дежурный милиции?

– Он.

– Как понимать: запретили чудесные пионерские песни и по радио во всю распевают песни блатные? Про Владимирский централ и Мурку, а?

– Гражданка, нам бы этих Мурок переловить, не до песен.

Дежурный допил-таки чай. Все эти чепуховые вопросы фиксировались на пленку. В журнал происшествий шел только криминал. Иногда звонили, чтобы выговориться: занимало время, но как-то разнообразило бесконечное дежурство.

– Извините, это милиция?

– Так точно.

– Живу и боюсь.

– Чего?

– Мафии, а раньше боялся КГБ.

– Что же вы такой нервный?

– И знаете, мафии боюсь сильнее, чем КГБ.

Видимо, больной человек. Дежурный вступил в пятиминутный разговор, сравнивая силу двух могучих организаций. Конечно, проще бросить трубку, но человек-то больной. Этак можно на каждый второй звонок не отвечать.

– Товарищ дежурный, какой ужас, муж пропал!

– Придет.

– Не придет, поскольку он тело.

– Сильно пьян?

– Умер сегодня утром…

– Труп, что ли?

– Врач установил.

– Вы звоните из морга?

– Из дома. Закрыла квартиру, пошла оформлять документы… Прихожу, а его нет.

– Гражданка, переключаю вас на отдел квартирных краж…

Дежурный не удивился. Трупы уходили, приходили, оживали, даже являлись в милицию за справками, что они не померли. Могла быть и кража трупа на органы – случаи имели место. Тогда женщину надо бы адресовать в уголовный розыск.

– Господин дежурный, котенок с утра орет во дворе на дереве. Что делать?

– Снять.

– Береза тонкая, не залезть, лестница короткая…

– Звоните в МЧС.

Это что: на прошлой неделе приходит женщина домой, а по квартире расхаживает индюк – красная борода, топает, шипит. Как попал, зачем попал?.. Впрочем, в ванной крокодилов находили, в шкафу обезьяну…

– Товарищ дежурный, сосед выражается на всю коммунальную квартиру!

– Какими словами?

– Кричит, блин да блин.

– Это же не ругательство, а еда.

– Это вместо «б…»!

– А я думал, что это просто мучное изделие.

Ближе к вечеру посыплются звонки криминального характера: драки в ресторанах, мордобитие на кухнях, разборки на улицах, трупы в подвалах… Шутки кончатся – пойдут выезды на места происшествий. До этого времени следовало основательно закусить, чтобы энергии хватило на всю ночь. Дежурный уже хотел посадить за пульт помощника, но почти детский голосок в трубке задержал.

– Господин милиционер, кому мне сделать важное сообщение?

– Если важное, то мне.

– Моего бывшего мужа подозревают в преступлении.

– В каком?

– В тяжком.

– Откуда вы знаете?

– Приходил человек из уголовного розыска.

Пусть уголовный розыск и разбирается. Эту девочку, которая уже разведена, надо переключить: хорошо придумали технари с этим переключением. Дежурный щелкнул тумблером.

– Майор Леденцов слушает.

– Товарищ майор, моего бывшего мужа подозревают в краже.

– В краже чего?

– По-моему, верблюда.

Леденцов помолчал, обдумывая, откуда в районе взялся зоопарк. Правда, в новостройках стоит цирк Шапито, но никаких заявлений о краже животных не поступало.

– А кто подозревает?

– Ваш сотрудник уголовного розыска.

– Фамилия?

– Не знаю, капитан, высокий, худой… Ко мне приходил.

– Подождите у трубки…

Леденцов долбанул кулаком в стену. На удар отозвались двое: сейф звоном ключей и капитан широким шагом в кабинет.

– Оладько, где пропал верблюд?

– Какой верблюд?

– Двугорбый или одногорбый.

– Борис, не понимаю…

– Ты был у женщины, муж которой украл верблюда…

– Ну и приблуд! Я спросил ее, пила ли она верблюжье молоко.

– Зачем?

– Требовала оперативная обстановка.

– Сам-то пил?

Заметив, что Леденцов начинает свирепеть, капитан отчеканил:

– Никак нет, товарищ майор.

– А что за женщина?

– Жена художника Викентия.

Майор взял трубку, которая защебетала скороговоркой:

– Я с Викентием не живу. Даю слово, что о встрече с уголовным розыском ничего ему не скажу. Викентий странный, непредсказуемый, распутен, но на кражу верблюда не способен.

Леденцову хотелось буркнуть, что художник скорее изнасилует верблюда, чем украдет, но сказал другое:

– Мадам, все в порядке – верблюд нашелся. До свидания.

Оладько переминался неуютно. Леденцов помолчал.

– Говоришь, верблюжье молоко не пил?

– Не пил.

– А ословье?

– Что за ословье?

– Молоко осла пил?

Синяк отцвел, оставив нежно-желтое пятнышко. Викентий стоял у своей главной картины: их взгляды скрестились – его и «Взгляда». Свет пронзает… Да ничего подобного – чернота пронзает. Взгляд с картины пронзал. Пронзал чернотой. Не зря Леонардо да Винчи любил черную краску и для рельефности на темный фон клал густую черноту. В его картинах не было ничего светлого: симфония тени, мрака, черноты и колдовства.

Викентий сделал шаг назад и подумал: не состарить ли полотно, не нанести ли каракелюрную сетку?

Желудок сообщил, что он не завтракал. Можно сходить в ресторан и убить часа два-три жизни, кивая лакееподобным официантам, слушая нетрезвый шумок и взирая на самодовольные рожи среднего класса. Можно сбегать в столовую и съесть борщ со вчерашним жиром, котлеты из останков неизвестного животного и компот с сухофруктиной на дне стакана…

Но разве цель – наесться и напиться? У личности только одна цель: переводить все реалии жизни в наслаждение. Работай и отдыхай, люби и ненавидь, ешь и пей, езди на машине и шагай пешком – наслаждаясь.

Викентий прошел в красную комнатку и начал делать английский салат. Мелко нарезал корень сельдерея и соленый огурчик, соскреб туда мясо с вареной куриной ноги и заправил все майонезом. Еще полагались вареные грибы, но их не было. Оставалось приготовить напиток: джин «Гордон», кружок лимона, кубик льда и тоник…

Хрустальный перезвон рассыпался по мастерской. Викентий открыл дверь. На пороге стояло что-то вроде медведя. Оно зашевелилось, из капюшона выглянуло женское лицо с неуверенным вопросом:

– Вы… художник?

– Допустим.

– Викентий?

– И это допустим.

– Значит, я к вам, – облегченно вздохнула женщина.

– По какому делу? – спросил он нелюбезно.

– По поводу заказа.

– Как вы меня нашли?

– О, через мужа, через третьих лиц… Говорят, вы пишите иконы, неотличимые от натуральных.

Он впустил ее, тем более что по улице ветер погнал мелкие остренькие капли дождя. Женщина села под деревянную колонну-столб на широкое жесткое кресло, сложенное из плашек. Она воззрилась на виртуозные надписи и подписи, оставленные гостями на белесой древесине столба. Ее любопытствующий взгляд Викентий оценил.

– Имеете отношение к творчеству?

– Производство театрального реквизита. Шью кукол для детского театра и тому подобное.

– Ага, «Баба-Яга-продакшн».

Она засмеялась и, вжикнув молнией, распахнула плюшевую куртку. Свободная блузка из гладкого шифона прозрачна, как совесть. Узкие эластичные брюки обтягивали бедра безжалостно. Волосы цвета недоспелой черешни облепили голову наподобие того капюшона, который она сбросила. И художник удивился:

– Где-то я вас видел.

– По телевизору показывали творческий вечер нашего театра. В газете был очерк с фотографиями…

– Итак?..

– Муж хочет повесить в спальне икону.

– Они продаются.

– Маленькие, а ему хочется большую, во весь угол.

– С любым сюжетом?

– Меня звать Вера, дочку Надей. Хорошо бы иметь икону «Вера, Надежда, Любовь и мать их София».

– Девятнадцатый век. Мадам, это дорого, несколько тысяч долларов.

– Думаю, муж согласится.

Она почесала длинноватый, но изящный носик, отчего рукав кофты обнажил золотые часики на малахитовом браслете. Да, муж согласится. Истинная заказчица. Он встал.

– Чай, кофе, вино, джин?

– Чего-нибудь я бы выпила…

– Прошу.

Он провел ее в красную комнату и усадил в кресло, которое радостно скрипнуло, словно обрадовалось приятному весу. Вспыхнул торшер. За ее спиной заалел электрокамин.

– Рекомендую «Розовый фламинго».

Она кивнула. Художник взял с блюда два персика, очистил, каждый порезал на четыре части, опустил в два бокала, посыпал сахарной пудрой и на две трети залил белым портвейном.

– Какая прелесть! – восхитилась Вера, сделав глоток.

Они сидели друг против друга: их разделял овальный столик на одной ножке. На столешницу красного дерева падал красный свет торшера, отчего она казалась глубокой розовой водой с плавающими бокалами и блюдом персиков.

– Мадам, почему остановились на мне? Художников в городе больше, чем, скажем, плотников.

– Ценители вас любят.

– Если все любят – ты посредственный художник.

– А если никто не любит?

– Если никто не любит – ты вообще не художник.

– Тогда как же?

– Если одни тебя самозабвенно любят, а другие самозабвенно ненавидят – ты великий художник.

– А вас?

Улыбнулась она лукаво. Эта улыбка шла к остренькому носу и скорому взгляду; острый нос и остренький взгляд сливались во что-то весело-познающее. Кажется, таких в народе зовут востроглазыми. От нее пахло свежестью, дождем и цветочными духами. Вместо ответа он встал.

– Пойдемте!

И привел ее к стенному проему. Скинув холстинку, он обнажил картину – Взгляд без всяких кавычек. Он горел чернотой, которую оттеняла темнота. Как глазные впадины черепа.

– Викентий… ваши глаза…

Она поежилась. Плечо женщины вжалось в его плечо. Она что-то негромко сказала, но художник не прислушивался, улавливая вибрацию ее тела. Неужели слабеет? Неужели добился? Взгляд – в сущности, краски на холсте – гипнотизировал. Он вспотел от прилившей радости.

– Викентий…

– Да?

– Подсыпал в коктейль…

– Нет, это Взгляд.

Она пошатнулась. Художник обнял ее и довел до деревянного кресла. Дыхание участилось, глаза полузакрыты… Она что-то шептала. Он расстегнул ей ворот. Что делать? Искусственное дыхание, нашатырь, вызвать врача?..

Женщина попыталась встать каким-то инстинктивным движением, но лишь сползла на пол. Викентий подхватил ее и посадил в кресло шумно и неловко, зацепившись пальцами за волосы. Они неожиданно потянулись за его рукой, как намагниченные. Парик, парик цвета недоспелой черешни, под которым были черные волосы, свои, истинные.

Он поискал глазами ее сумочку, но вспомнил, что женщина пришла с пустыми руками. Викентий подскочил к ее куртке, висевшей на спинке кресла, и пошарил во внутреннем нагрудном кармане. Попалась маленькая книжечка, какое-то удостоверение. Он выдернул его и раскрыл…

Фотография, печать… «Старший оперуполномоченный уголовного розыска…»

Художник опустил удостоверение обратно в ее карман и побежал в красную комнату. Зачем? Нервно потоптаться. Нет, выпить стакан белого холодного вина. И захотелось плеснуть вином в горячее лицо. Что же делать?

В ответ хлопнула входная дверь – старший оперуполномоченный уголовного розыска ушла.

Дурная, вернее, нерациональная привычка, а еще точнее, следственная – докапываться до всего самому. Рябинин хотел понять, чем этот парень дурманит девиц. Мистику он отверг, потому что в его практике она в конечном счете объяснялась материалистическими причинами.

Гипноз? Рябинин понимал его в широком смысле, не только как сеанс у врача-гипнотолога или выступление эстрадного артиста. Общаясь, люди в той или иной степени гипнотически действовали друг на друга. Он и сам не раз гипнотизировал подследственных, заставляя говорить правду. А как ловко зомбируют население средства массовой информации?

Но гипноз отпадал, потому что он есть не что иное, как внушение. Черноокий насильник вырубал девиц бессловесно.

Обратиться к психологам? Рябинин считал, что в социальной психологии он разбирался не хуже, чем девочки-мальчики, защитившие диссертации. Кроме того, в психологии и психиатрии слишком много квазинаучного.

Он взялся за одорологию, науку, близкую криминалистике. Сразу появилась полезная информация. Нормальный человек способен различить до двух тысяч запахов, и главное, женщины воспринимают запахи острее, чем мужчины. И эти запахи, оказывается, виртуозны: тополь или боярышник усиливают сердцебиение, аромат жасмина или розы возбуждают клетки мозга не хуже чашки кофе… Непохоже, чтобы насильник пах цветочками. Загадку так называемого добровольного изнасилования чисто следственным путем не решить.

Звонок Леденцова оказался к месту, как вовремя включенный свет.

– Сергей Георгиевич, у девиц аллергия.

– У всех?

– Не все и падали. Он пользуется приворотной жидкостью.

– Какой?

– Например, ночной эликсир. Пять капель масла сосны и пять капель муската – и у жертвы прилив сил до безрассудства.

– Он же их не поил…

– Тогда, ложе страсти. На постель прыскал кипарисовым маслом пополам с розмарином. Освежает эрогенные зоны.

– Боря, до постели дело не доходило.

– Значит, он пользуется «Смесью Афродиты»: сандал, роза и иланг-иланг. Секс делается неистовым.

– Где-то вычитал?

– Да, журнал «Мошонка».

– Как?

– То есть журнал для мужчин «Мишенька».

– Боря, без науки нам не обойтись. Смотаюсь-ка я к Зубареву…

А какой науки? Психологии, биохимии, психиатрии, медицины, биологии?.. Надо правильно выбрать эксперта и точно поставить вопросы. Зубарев был доктором медицинских наук. Рябинин к нему испытывал непонятное чувство: что-то среднее между легкой завистью и уважением. Почтение, что ли?..

Следователь рассказал про обмороки девиц. Ученый спросил, как показалось Рябинину, с малым интересом:

– Теряют сознание?

– Да. И главное, можно ли их обмороки считать беспомощным состоянием, что важно для квалификации преступления.

Заместитель директора института по науке, доктор медицинских наук, а ему всего сорок. Моложав, как студент последнего курса. И засмеялся-то по-мальчишески:

– Сергей Георгиевич, я вам тоже историю расскажу. Здоровые молодожены. Уже через несколько дней состояние мужа начало резко ухудшаться: дрожь, температура, сердечные перебои… Все это происходило, когда жена была рядом. Даже вызывали «Скорую помощь».

Парню дали инвалидность.

– Его вылечили?

– А он ничем и не болел. Развелся с женой, взял другую и зажил счастливо.

– Значит, первая жена вредила?

– Вредила.

– Чего-то подсыпала в пищу?

– Чувствую, что говорю с криминалистом… Вредила, ничего не подсыпая.

– Ага, биополем.

– Почти, – усмехнулся ученый.

Доктор медицинских наук – специалист в лечебном деле, доктор технических наук – знаток механизмов и материалов, доктор экономических наук – финансы, прибыль и так далее. А он, Рябинин? Советник юстиции. Кто знает, что это такое: кому дает советы, какие советы?..

– Сергей Георгиевич, вам, конечно, известно, что каждый человек имеет свой запах…

– Женщины пахнут духами, мужчины пивом.

Доктор шутку не принял.

– И вы, конечно, знаете о роли обоняния в сексуальной жизни. Герберт Уэллс имел заурядную внешность и был еще не знаменит. А женщин с ума сводил.

– Запахом?

– Гаптенами, иначе говоря, неполными антигенами.

Ученый поправил свои очки и глянул на очки следователя, словно сравнивал оправы: его новенькая, импортная, модная, у Рябинина – отечественная, шершавая от времени и от бумажной пыли протоколов. Правильно догадавшись, что следователь его не понял, начал чуточку издалека:

– Кроме несовместимости психологической, есть еще несовместимость физиологическая. Некоторые, довольно редкие люди, с дыханием, потом, слюной выделяют гаптены. Это, в сущности, осколки биомолекул. Они столь малы, меньше тысячи дальтон, что легко проникают в чужой организм и вызывают уже известную вам реакцию. Короче, все дело в несовместимости иммунных систем двух человек.

Рябинина не так удивили эти гаптены, как еще одна грань людской совместимости. По интеллекту, образованию, по характеру, по типу нервной системы… Душевная совместимость… Оказалось, что неплохо бы совмещать иммунную систему. На прощанье Рябинин спросил:

– Доктор, значит, он не Сатана?

До банка Тамары Константиновны Ледней было далековато, но Викентий пошел пешком, надеясь израсходовать нервные импульсы.

Они, эти импульсы, похоже, возникали где-то в пятках и, пронзив тело, застревали в голове. Ведь накапливались…

Что же это было? Оперативница, подосланная уголовкой? Значит, за ним следят? Он на подозрении? Если следят, то неужели не могли подослать крепкого парня, не падающего в обморок? А если это всего лишь совпадение: сотрудница уголовного розыска захотела иметь хорошую икону – теперь в религию прут, как раньше валили в коммунистическую партию?..

Он подошел к перекрестку и стал ждать зеленого светофора. Рядом ткнулась в поребрик нетерпеливая торпеда. Девушка на мотоцикле: голубая майка, черные волосы почти До седла, темные глаза… Они блеснули хитровато:

– Как поживаешь, фазанчик?

Цыганка, которая обозвала его Сатаной и предрекла следственный изолятор.

– Почему не на лошади?

– Овес дорог.

– Хотелось бы еще погадать, – вырвалось у него помимо воли, само.

– Подводи к ларькам, – донеслось из-под грохота и дыма.

Художник пошел дальше, чем-то задетый. Словно заглянул в свое детство. Но у него никогда не было мотоцикла и знакомых цыганок. Дикая невнятная ассоциация. Впрочем, психология допускает переносы, не поддающиеся логике. В чиркнутой спичке видится пожар, в брошенной гальке – камнепад, в лужициной ряби – морские волны…

Но ведь екнуло сердце. Промчалась девушка на мотоцикле, как амазонка. Волосы по плечам и по ветру. Красные щеки от прилившей крови. Улыбка во весь рот. Боже, все естественное…

Викентию увиделась его жизнь со стороны. Краски, картины, презентации, кулоны, речи, дифирамбы… Ни в чем нет натуры и биения жизни. В волосах этой цыганки не больше ли черного цвета, чем в его «Взгляде»?..

Старинное здание банка смахивало на мини-замок. И охраны, видимо, не меньше, чем в средние века. Его провели в кабинет банкирши, мимо приемной, утопающей в цветах, мимо еще какого-то дежурного… Впустили и дверь прикрыли мягко, как в больничной палате…

Тамара стояла посреди просторного кабинета и ждала. Статная, суровая, сильная. Художник неожиданно почувствовал робость. Она не позволила прижаться к своим губам вопросом:

– Что же ты не приходил?

– Рисовал.

– А я осталась недорисованной…

Женщина обвисла на его плече, вмяла губы в ухо и запричитала невнятно, не заботясь, понимает ли он: Господи… где же настоящие мужчины… Умные, интересные, с которыми хоть куда, сильные, беду отведет… Художник чувствовал, что ее разрывает любовное томление. Любовное томление – это похоть?

Они сели у стола. Он огляделся. Скромнее, чем в ее «избушке». Палас, офисная мебель, компьютер… Кресла и диван, обитые импортным флоком. На столе выделяется голубоватая книжечка «Кодекс банковской деятельности».

– Викентий, я тебя больше не отпущу.

– Мне надо работать…

– Каждый вечер представляю нашу совместную жизнь.

– Какой же?

– Утром ты подаешь мне кофе в постель…

Ему казалось, что эти слова произносит другая женщина – не шли они солидной даме в строгом костюме с узковатыми глазами, в которых, похоже, таилась восточная хитрость.

– Викентий, у нас будет любовь, как у Моники с Клинтоном.

Статная женщина, но стать шла не только от крепости фигуры, но и, как пишут в дамских журналах, от жировых отложений в проблемных зонах. Он увидел, что женщина она перезрелая, как перезрелый в парнике огурец. А перезрелые мужчины бывают?

– Викентий, что же ты молчишь?

– Тамара, не будет у нас любви, как у Клинтона с Моникой…

– Почему?

– Я уезжаю в Сибирь расписывать Собор.

– И на сколько?

– Думаю, года на три.

– Ты же хорошо зарабатываешь и здесь!

– Мне нужны большие деньги.

– Для чего?

Он встал и прошелся по паласу, выдерживая психологическую паузу. Пока на лице банкирши ничего не было, кроме томительного ожидания. Художник заговорил тоном неуверенным, словно ему требовался совет:

– Тамара, я уже не мальчишка. А где самостоятельность? По своему таланту я достоин иного.

– Пиши больше картин.

– И куда девать?

– Продавать, выставлять…

– Где выставлять, где? Ты знаешь, сколько в городе художников? В начале перестройки понаехали иностранцы и брали всякую мазню. Вся бездарь взялась за кисти. Но иностранцы кончились, насытились. И художники остались без работы.

– Ну, а вернешься, что изменится?

– Тамара, я мечтаю о собственной галерее.

– Купить?

– Построить.

– Но это же большие деньги…

– Банкирше ли говорить о больших деньгах? – усмехнулся художник.

Намек она поняла. Белая кожа – нет, не покраснела – еще сильнее побелела до неживого блеска. Черные узкие глаза казались помарками. Тонкие губы сжались и пропали. Наконец, она вздохнула.

– Викентий, ты представляешь, что значит в городе затеять строительство?

– Да, – уверенно заявил художник, проинструктированный Дельфином. – Есть в центре небольшой земельный участок с недостроенным кирпичным зданием…

– И сколько нужно денег?

– Пять миллионов.

Она вновь провалилась в небытие. Викентий же вскочил и начал вытаптывать дорожку в паласе от кресла до двери. По мере этого хода он распалялся уже не чужой волей, не волей Дельфина, а своею собственной.

– В моем запаснике до сотни картин! А иконы? Я работаю ежедневно, пока не онемеет рука. Вик-галерея! Ты только представь: длинное узкое помещение, а в конце висит мой «Взгляд».

– Мальчишка! По-твоему, я сейчас достану из сейфа пять миллионов банковских денег и дам тебе?

Он увидел ее новое лицо: раздутые ноздри, разомкнутые губы, расширенные глаза. То лицо, с каким она работала, а не говорила о любви, – деловито-стервозное. Художник подошел к ней, нагнулся и поцеловал в лоб.

– Тамара, успокойся, не надо мне никаких денег.

И она это сделала: закрыла глаза, вздохнула и, казалось, уснула. Он не мешал. Художник никогда не верил в эту авантюру. Сила любви… Деньги сильней. Но искусство сильнее их вместе взятых. Только банкирше – что гусь, что лебедь. Она заговорила тихим, даже подавленным голосом:

– Кроме меня, есть правление банка, служба безопасности, служба внутреннего контроля, кредитный совет…

– Значит, кредиты даете?

– Да, но под художественную галерею кредитный совет денег не даст.

– А ты, председатель правления банка, разве не можешь дать своей властью?

– В исключительных случаях.

– У меня такой случай.

Художник обнял ее сзади, положив руки на грудь. Он их пошевелил ласково. Тамара дрогнула, как под током. Викентий перегнулся и поцеловал в губы с такой силой и долготой, что она задрожала вместе с креслом. Отпустил, боясь, что задохнется.

– Викентий, дорогой… Кредит нужно оформлять. Как? Кому?

– Придет менеджер, принесет документы: экономическое обоснование, бизнес-план, гарантийное письмо, расчетный счет в банке…

– И что за гарантия?

– Крупные земельные участки в курортной зоне.

– Хорошо, пусть приходит, но кредитный договор заключим только на год, под пять процентов.

– Нам года хватит.

– Викентий, что ты со мной делаешь?

Тамара поднялась, выглянула в приемную, что-то сказала секретарше и закрыла дверь на ключ. И диван был слишком узок, и юбка слишком узка… К дивану нашлись два стула и одно кресло для вытянутых ног. Ну, а юбку снимать она не стала, задрав ее по-простецки…

Кабинет пребывал в редком состоянии – в тишине. Хозяин же кабинета пребывал в нередком, в последнее время участившемся состоянии – глубочайшей депрессии. Перед ним стояла чашка до того густого чая, что ложка, казалось, воткнулась в темную массу.

Рябинин только что приехал с места происшествия. Из подвала девятиэтажки. Изнасилована и задушена пятилетняя девочка. Пора бы привыкнуть. К чему? К преступности он привык – не мог привыкнуть к беззаконию. Его опыт и фантазия рисовали дальнейшие события этого выезда: гуманизация и апелляция, суды и пересуды, амнистии и помилование… А смертная казнь отменена.

Он отпил тепловато-горького чая. Насыщенная жидкость вызвала в желудке короткий спазм. Ну да, ведь еще ничего не ел…

Майор вкатился в кабинет, как рыжее солнышко. И рыжеватый взгляд – за счет рыженьких бровей – сразу определил:

– Хандрим, Сергей Георгиевич?

– Боря, мы тут колотимся абсолютно зря…

– В смысле?

– Государство и общество против наказания преступников.

– Как это против?

– Не желает наказывать.

– Сергей, пьешь слишком крепкий чай.

– Боря, помилование – исключительный акт. А комиссия по помилованию освободила от наказания более пяти тысяч преступников.

– Видимо, всякую мелочь.

– Боря, убийц!

– Не может быть!

– Помилование поставлено на поток. А возьми амнистии. Что: изменилась ситуация в стране, другие нормы закона, преступник исправился? Нет. Одна амнистия кончается, другая начинается. Еще ведь есть условно-досрочное освобождение. Боря, мы преступников не наказываем, а слегка пугаем. Поэтому готовься к росту криминала. Теперь подонкам бояться нечего.

– Вчера по телеку была дискуссия о том, что тюрьма не исправляет…

– А что исправляет, они не сказали?

– Гуманизация.

– Тогда надо всех преступников на самолеты и в Майами – на пляжи.

– Сердит ты сегодня, советник юстиции.

– Боря, если в государстве не наказывают преступников, то в государстве нет справедливости.

Рябинин подошел к раковине и чай выплеснул: сейчас его нервам требовались, видимо, другие препараты. Кофе теперь он не держал. Надо прийти в норму, потому что Леденцов наверняка зашел по делу. Но майор поглядывал в окно с видом человека, забежавшего на огонек. Он знал, на какое происшествие выезжал следователь, и знал, что нервы его старшего друга истрепаны и перетерты, как качельные веревки. А до пенсии еще девять лет. Может быть, разговор отвлечет?

– Сергей, он таки ее окучил.

– Кто кого?

– Художник Викентий банкиршу Тамару Ледней.

– Ты же говорил, что у них любовь…

– Теперь она дает ему кредит в пять миллионов рублей.

– Ого! На какие цели?

– На строительство картинной галереи.

– Деньги получит сам художник?

– Нет, положатся на счет Игоря Лжицына в банке «Северный Дом».

– Под какие же гарантии?

– Якобы под залог земли в курортной зоне, но никакой земли нет и все бумаги фальшивые.

Рябинин задумался. Он уже хотел что-то сказать по поводу новой ситуации, но открылась дверь и вошел Оладько. Потолок в кабинете был в три с половиной метра, и все-таки казалось, что капитан достает его макушкой.

– Здравия всем желаю!

– Ну? – спросил Леденцов.

– Выследил. У Лжицына за городом дом.

– Небось, коттедж?

– Кирпичный куб с окнами. Лично мне такой задаром не нужен. Да и крыша не достроена.

– Может, деньги в банке взяты для этого домика? – предположил Рябинин.

– Еще там что? – интересовался Леденцов.

– Участок голый, неразработанный. Других строений нет, колодца нет. Впечатление, что в нем не живут.

– Проник?

– Есть охрана. Кто, думаете?

– Бультерьер? – сразу решил Рябинин.

– Нет.

– Овчарки?

– Нет.

– Гепард? – усмехнулся Леденцов.

– Чеченец!

– Он тебя видел?

– Вряд ли, я сидел в кустах.

– Как ты определил, что он чеченец?

– Он в окно выглянул. Нос большой, горбатый, как натуральный крюк. Глаза чернее сажи. И голова повязана широкой темной лентой.

– Не взять ли нам художника? – как бы сам у себя спросил Леденцов.

– Разве дело в нем? – возразил Рябинин. – Что мы знаем про фирму «Интервест»? Долги выколачивают бандитскими методами да вот пять миллионов кредита взяли. Для чего? Надо еще поработать.

У него разболелась голова. Начала болеть еще там, на месте происшествия, в подвале. Когда увидел детское тельце, сунутое за трубы. Теперь эта боль стала пульсирующей, синхронной с ударами сердца. Рябинин предложил:

– Ребята, сходим в кафе напротив: там варят крепкий кофе.

– Там есть и свежее пиво, – уточнил Оладько.

– Там имеется и марочный коньячок, – добавил Леденцов.

Викентий рассматривал альбом Босха «Страсти Господни». Вот «Несение Креста»… А ведь плохо. Рожа набок, кривые глаза… Уродство еще не страсть, не чувство…

Он отправился на кухню, поймав себя на том, что отворачивается от любимого «Взгляда».

На кухне достал из холодильника торт, отрезал кусок и стал жевать. Это торт? А не спрессованные ли сладко-приторные стружки? Недоев, он вернулся к картинам. Не работалось. В чем дело?

Художник впервые почувствовал время. Но оно ведь не стоит. Ему казалось, что в этот текущий миг он упускает какую-то главную стезю своей жизни. Какая-то диковинная птица счастья пролетает над ним, а он остается.

Пишет картины, мыслит, любит женщин… Встречались ему ребята, сутками сидевшие в Интернете. Жили в нем. А в это время за их окнами ликовали улицы, солнце, женщины… Да что там Интернет?

Младенец тянется ко всему яркому и броскому – цветку, игрушке; молодого влекут зрелища, мода… А когда созревает интеллект, то человек обнаруживает красоту в хлебе, в воде, в тишине…

Что же он сделал? Свел свою жизнь к сексу и писанию картин. Много? Как глянуть… Ничтожно мало, потому что закрылся от мира.

Среди больших листков, приколотых к стене, Викентий нашел маленький, вырванный из записной книжки. Какой-то Джордж Шихан… «Счастье отличается от наслаждения. Счастье предполагает борьбу, терпение и завершенность».

А ему даже женщины не сопротивлялись…

Художник оглядел себя: когда же он успел переодеться в костюм? И зачем? Куда-то идет? Искать наслаждения и счастья?

«Взгляд» прожигал осуждающе. Викентий повернулся к стене, к приколотым листкам с цитатами. Гонкуры: «Гений – это талант умершего человека». Надо ли спешить в гении?

Звонил телефон. Голос, от которого он надеялся избавиться, сообщил с утробной радостью:

– Художник, птичка чирикнула.

– Что?

– Банкирша раскошелилась, как тебе и обещала.

– И где деньги?

– Все путем: на моем счету в банке «Северный Дом».

– Что дальше?

– Будем строиться, малюй побольше картин.

– Дельфин, теперь претензий ко мне нет?

– Все, художник, ты рассчитался.

– Ну и привет.

На совместную работу с Дельфином Викентий не уповал. Они несовместимы. Искусство и бандитизм… Кредит оформлен на Дельфина: ему и возвращать, и проценты платить.

Но художник спешил. В неизвестность. Похоже, что его ноги эту неизвестность знали – вынесли к торговым ларькам…

Среди груды ящиков и лотков, корзин и фляг, темно-хмурых продавцов и однолико-серой толпы цыганка казалась подсолнухом, выросшим на свалке. Викентий подошел с непривычной робостью.

– Здравствуй, фазанчик, – улыбнулась она.

– Меня зовут Викентий.

– Да я знаю.

– А тебя?

– Кличь Машей.

Ярко-желтая кофта, темно-желтая юбка и светло-желтые янтарные бусы. Волосы свободно распущены по плечам и спине, имеют какой-то интимный блеск.

– А где мотоцикл? – спросил художник.