Текст книги "Древние ольмеки: история и проблематика исследований"
Автор книги: Андрей Табарев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Традиционно все ольмекские произведения искусства подразделяются на две категории: монументальная скульптура[263] и малые (портативные) формы. В настоящее время известно ок. 250 каменных ольмекских монументов. Видный в этой области специалист Б. де Ла Фуэнте выделяет три основных темы в монументальной скульптуре:
– легендарные (мифические) персонажи. К ним относятся увеличенные изображения людей (правителей, жрецов) на алтарях-тронах в нишах, которые символизируют пещеру как место появления человека в момент создания. Эти персонажи в ряде случаев держат на руках (принося в жертву?) ягуароподобных младенцев;
– изображения сверхъестественных, фантастических персонажей. Чаще всего это полулюди-полуягуары (оборотни), а также существа, сочетающие человеческие черты и черты птиц, рептилий, насекомых;
– антропоморфные изображения. К ним относятся колоссальные каменные головы и скульптуры сидящих или стоящих людей в замысловатых головных уборах, с украшениями и различными предметами в руках (рис. 94, 95)[264].
К категории алтарей-тронов относится 14 монументов[265]. Более всего (семь) найдено в Ла-Венте. Среди этих сложных по своей композиции произведений скульптурного искусства есть очень крупные образцы. Например, монумент 14 из Сан-Лоренсо имеет размеры 1,38 х 3,48 х 1, 52 м и весит ок. 30 т, а один из монументов в Ла-Венте (Алтарь 4) – до 33 т (рис. 96).
Рис. 95. Статуя из Сан-Мартин-Пахиапан. Найдена недалеко от вершины вулкана. Высота 142 см (по: [The Olmec World…, 1995, p. 108]).
Рис. 96. Монумент 2. Прорисовка. Портеро-Нузво (по: [Diehl, 2004, р. 35]).
Рис. 97. Голова 1 (монумент 1). Сан-Лоренсо. Высота 285 см. «El Rey» (царь, правитель). Одна из самых выразительных колоссальных голов.
Рис. 98. Голова 2 (монумент 2). Сан-Лоренсо. Высота 169 см. Головной убор украшен повязкой с изображением попугаев, лицо сильно повреждено эрозией.
Рис. 99. Голова 3 (монумент 3). Сан-Лоренсо. Высота 178 см. Нижняя губа отбита, на головном уборе 27 лунок от сверления.
Рис. 100. Голова 4 (монумент 4). Сан-Лоренсо. Высота 178 см.
Рис. 101. Голова 5 (монумент 5). Сан-Лоренсо. Высота 186 см. Головной убор украшен изображениями лап и когтей ягуара.
Рис. 102. Голова 6 (монумент 6). Сан-Лоренсо. Высота 167 см. Одна из наиболее хорошо сохранившихся голов (несмотря на следы сверления).
Рис. 103. Голова 7 (монумент 53). Сан-Лоренсо. Высота 270 см. Лицо сильно повреждено.
Рис. 104. Голова 8 (монумент 61). Сан-Лоренсо. Высота 220 см, Очень хорошо сохранилась. В отличие от большинства голов, затылочная часть не уплощена.
Рис. 105. Голова 9. Сан-Лоренсо. Высота 165 см.
Рис. 106. Голова 10. Сан-Лоренсо. Высота 180 см.
Рис. 107. Монумент 1. Ла-Вента. Высота 241 см.
Рис. 108. Монумент 2. Ла-Вента. Высота 163 см. Одна из немногих улыбающихся голов.
Рис. 109. Монумент 3. Ла-Вента. Высота 198 см. Голова сильно повреждена.
Рис: 110. Монумент 4. Ла-Вента. Высота 226 см. Головной убор украшен изображением лапы ягуара.
Рис. 111. Монумент А. Трес-Сапотес. Голова, описанная X. Мельгаром.
Рис. 112. Монумент Q. Трес-Сапотес. Вторая из голов, найденных на памятнике. Примечательно, что ее высота аналогична высоте первой головы – тоже 147 см.
Рис. 113. Монумент 1. Ранчо Кобата. Самая крупная голова в серии изображений – высота 340 см. Элементы головного убора и лица не столь детализированы, как у остальных голов. По мнению специалистов, это изображение скорее символичное, чем портретное.
Рис. 114. Данные измерения показывают, что древние ольмекские мастера использовали в пропорциях своих работ правило «золотого сечения» (по: [Fuente, 1981, р. 89]).
Колоссальные каменные головы являются своеобразной визитной карточкой ольмекской культуры. Сегодня их известно 17: десять в Сан-Лоренсо (рис. 97-106), четыре в Ла-Венте (рис. 107–110), две в Трес-Сапотес (рис. 111, 112) и одна – из Ранчо Кобата (рис. 113). Все они отличаются индивидуальными размерами, чертами лица, разными головными уборами в виде шапочек-шлемов для игры в мяч, деталями прически и ушных украшений. Расчеты, приводимые Б. де Ла Фуэнте, показывают, что каменные головы были созданы древними мастерами с соблюдением правила «золотого сечения» (рис. 114).
По мнению большинства археологов, каменные лица не имеют никакого отношения к т. н. «эфиопскому типу», а соответствуют антропологическому типу местного населения.
Порядок их экспонирования в древности (по одной или группами) неизвестен, но уплощенная затылочная часть у нескольких голов позволяет предположить, что они могли быть экспонированы вдоль или вплотную к стене. Есть также основания полагать, что головы могли раскрашиваться красками, сопровождаться украшениями из органических материалов, цветами, а также различными дарами и подношениями[266].
Много вопросов по-прежнему существует по поводу колоссальных каменных голов. Кого они изображают (реальных людей или вымышленных)? В какое время они были созданы? Каким образом осуществлялась их транспортировка от каменоломен (в готовом виде или в виде полуфабриката)? Что означает необычная традиция переделки некоторых тронов в головы (демонстрацию преемственности, пренебрежение предшественником, простую экономию ценного материала)?
Если по поводу первого вопроса большинство специалистов сходятся во мнении и признают, что каменные головы являются портретными изображениями правителей (представителей правящей династии)[267], то другие остаются предметом предположений и гипотез[268]. Базальтовые лица невозмутимо хранят свои тайны.
Не менее интересным видом ольмекского монументального искусства являются стелы – вертикально поставленные массивные глыбы или плиты базальта с различными сценами и наборами персонажей. Они обнаружены в Ла-Венте, Трес-Сапотес и в виде одиночных находок в ряде пунктов к западу от горного массива Тустла, поэтому специалисты склонны датировать их преимущественно позднеольмекским и эпиольмекским временем. Стела С из Трес-Сапотес с датой 32 г. до н. э. частично подтверждает эту версию. Судя по богатству одежд, головных уборов, украшений, а также символов власти в руках персонажей, сцены на стелах посвящены событиям в жизни ольмекской элиты – началу правления, бракосочетаниям, военным победам и т. д. Они изображают представителей ольмекской элиты в сопровождении жрецов, а также божественных и сверхъестественных покровителей (предков, патронов). Удалось установить, что стелы располагались в определенных местах по одиночке или комплексами (например, пять стел у южного подножия пирамиды С-1 в Ла-Венте)[269]. Они могли составлять композиции или служить своеобразными разделителями ритуального пространства ольмекского центра.
Представительницы ольмекской элиты[270]
Среди самых разноплановых исследований ольмекского искусства несомненный интерес представляют и т. н. тендерные исследования – попытки определить среди произведений монументального искусства и мелкой пластики соответственно мужские и женские персонажи.
Если для керамической пластики, отражающей самые разные стороны жизни и быта ольмеков присутствие женских изображений очевидно, то для крупных скульптур и стел, посвященным, по мнению большинства специалистов, представителям элиты (правителям, военноначальникам, верховным жрецам), тендерные определения носят пока характер гипотез.
Тем не менее эти гипотезы предлагают новые пути и возможности для интерпретации роли женщин в управлении и церемониальной практике ольмеков.
Поскольку половые признаки на большинстве изображений не достаточно очевидны, основой для выделения женских персонажей является комплекс характерных признаков одежды, головных уборов и украшений. Дополнительными аргументами можно считать данные по этнографии мезоамериканских индейцев, свидетельствующие о существовании четкого различия в предметах одежды и украшениях для различных половозрастных групп.
В числе наиболее часто приводимых в этой связи изображений – Стела 1 в Ла-Венте (рис. XVII), и т. н. «El Rey» (Царь, Правитель) на Рельефе 1 в Чалкатзинго (штат Морелос). В обоих случаях персонаж находится в пасти Вселенского Монстра, что подчеркивает его высочайший социальный статус.
Рис. XVII. Степа 1. Ла-Вента (по: [The Olmec World., 1995, p. 37]).
Рис. XVIII. Стела D. Tpec-Сапотес (по: [Bruhns, 1999, p. 167]).
Рис. XIX. Стела 5. Ла-Вента. Высота 326 см, вес более 1,5 т (по: [Gonzalez, 1997, р. 85]).
Среди других произведений ольмекского искусства специалисты обращают внимание на сильно поврежденную эрозией пару (женщина-мужчина) на Стеле D в Трес-Сапотес (рис. XVIII), а также на сцену на стеле 5 из Ла-Венты (рис. XIX). По одной из интерпретаций, на ней запечатлен брачный обряд; центральный персонаж – невеста в богатом наряде, левый персонаж – предположительно супруг. Наиболее интересен третий участник сцены. Одни видят в нем некое сверхъестественное существо, другие – служительницу культа весьма преклонного возраста («старую шаманку»), осуществляющую церемонию. Четвертый персонаж расположен над участниками бракосочетания и трактуется как изображение божества, благословляющего этот важный, возможно династический, союз.
Рис. XX. Монумент 21. Чалкатзинго (по: [The Olmec World…, 1995, р 109]).
Следует отметить и еще одно изображение в Чалкатзинго – монумент 21 (рис. XX). Персонаж на монументе 21 демонстрирует некий крупный предмет (церемониального или ритуального характера), завернутый в богато украшенную оленью шкуру.
Наиболее детальный и последовательный анализ женских изображений в ольмекском искусстве принадлежит американской исследовательнице Б. Фолленсби. По ее мнению, женские изображения в монументальной скульптуре более многочисленны, чем принято считать. Так, в частности, она интерпретирует как женские изображения на монументе 47 в Сан-Лоренсо и монументе 1 в Круз-дель-Милагро, монументах 5, 65, 70 и 72 в Ла-Венте, а также считает женскими колоссальные каменные головы 3 и 10 в Сан-Лоренсо, 1 и 4 в Ла-Венте.
Не менее любопытно и прочтение Б. Фолленсби смысла клада № 4 в Ла-Венте из 16 фигурок и 6 вертикально поставленных кельтов. По ее мнению, это более подробная (чем на стеле 5) сцена бракосочетания представителей ольмекской элиты. Согласно Б. Фолленсби, фигурки № 9, 18, 20 и 21 являются женскими, № 7, 12–17, 19 – мужскими, а № 8, 10–11 и 22 – неопределенными. При этом фигурка 9, изготовленная из наиболее ценного жадеита, рассматривается как невеста.
–
Среди ольмекских произведений искусства малых форм, безусловно, особое восхищение вызывают изделия из зеленых и голубовато-зеленых пород камня и, прежде всего, жадеита. Ольмекские ювелиры и камнерезы, используя неолитическую по своей сути технику обработки, произвели сотни и тысячи уникальнейших изделий – кельтов, фигурок, масок, бус и подвесок, ушных катушек и ожерелий, а также множество предметов, назначение которых нам неизвестно.
Рис. 115. Жадеитовый фигурный кельт (место находки неизвестно). Классические черты ольмекского стиля – V-образное углубление на голове, брови в виде языков пламени, искаженный рот (по: [Joralemon, 1971, р. 56]).
Рис. 116. Жадеитовый кельт. Штат Оахака (по: [Covarrubias, 1957, PI. XVI]).
Рис. 117. Жадеитовый кельт. Ла-Вента. Тщательно проработаны лишь детали головы и лица (по: [Stirling, 1943, PI. IV]).
Рис. 118. Жадеитовый кельт. Штат Оахака по: [Joralemon, 1971, Р. 57]).
Жадеитовые и серпентиновые кельты – знаменитые «votive axes» – стали известны коллекционерам и антикварам Нового и Старого Света задолго до начала систематических археологических исследований в районе Мексиканского залива (рис. 115–120). Сотни кельтов, фигурных, отполированных до блеска или с выгравированными на их поверхности и подчеркнутых охрой или краской изображениями, найдены в Ла-Венте, Эль-Манати и Ла-Мерсед, а также на памятниках за пределами Ольмана[271]. Они составляют небольшие комплексы и насчитывающие десятки изделий клады, произвольные или геометрически исполненные выкладки.
Рис. 119. Жадеитовый кельт (место находки неизвестно)(по: [Joralemon, 1971, р. 75]).
Рис. 120. Фрагмент жадеитового кельта (место находки неизвестно) (по: [Joralemon, 1971, р. 78]).
Приверженность ольмеков к этому виду изделий специалисты объясняют многогранной символикой кельтов. Топоры-кельты были основным инструментом ольмекских земледельцев при расчистке участков под маисовые поля. К. Таубе считает, что сама форма ритуальных кельтов продиктована формой кукурузных зерен, а создание (закладка) тайников и посвятительных кладов с кельтами повторяет процедуру посева зерен в землю[272].
П. Ортиз и М. Родригес, по материалам памятников Эль-Манати и Ла-Мерсед, подразделяют собственно кельты-инструменты и кельты ритуальные. Последние более разнообразны по форме, т. к. не привязаны к функции, и отличаются тщательной обработкой поверхности. Интересны и сюжеты в мифологии мексиканских индейцев, проживающих в зоне Мексиканского залива (в т. ч. в штате Веракрус). В них полированные топоры связываются с громом и молнией, которые прорезают небо и пропускают дождь на землю, а место находки кельта указывает на то, что сюда ударила молния (рис. 121)[273].
Рис. 121. Жадеитовый кельт с гравировкой. Рио-Пескуэро (no: [Furst, 1981, р. 154]).
Рис. 122. Голова из мрамора. Штат Пуэбла. Высота ок. 13 см.
Рис. 123. Серпентиновое изделие, известное как «Фигурка из Далласа» (место находки неизвестно). По мнению специалистов, изображает отдыхающего правителя.
Столь же многочисленны среди изделий из «зеленого камня» и фигурки людей, животных и сверхъестественных персонажей, стоящих или сидящих, одиночные или парные, нормальных пропорций или искаженных (карлики, горбуны), без каких-либо предметов или с предметами (в т. ч. с ягуароподобными младенцами) в руках. Изображения человека достаточно стандартны: деформированные, бритые или со слегка намеченными прическами головы, раскосые глаза, короткие шеи, опущенные вниз уголки рта. Тела проработаны менее тщательно, чем головы и лица, и прикрыты обычно лишь небольшими набедренными повязками или короткими юбками. На многих фигурках видны следы охры или красной краски (рис. 122, 123).
Как и в случае с кельтами, символика и назначение фигурок могли быть самыми различными. Они могли служить в качестве личных или семейных амулетов, являться центральными частями домашних алтарей, помещаться в погребения или составлять самостоятельные клады-композиции, как, например, клад № 4 в Ла-Венте. Возможно их ношение в качестве подвесок или статусных символов.
–
Гипотеза К. Тэйт
Внимание исследователей традиционно привлекали и привлекают образцы монументальной скульптуры ольмеков (колоссальные каменные головы, стелы, алтари, гробницы, саркофаги) и предметы из жадеита (маски, статуэтки, украшения). Однако не менее интересные наблюдения были сделаны специалистами и при изучении других форм ольмекского искусства, в частности мелкой пластики – человеческих фигурок из керамики и камня.
Среди многочисленных сюжетных композиций (детство, юность, старость, материнство, танец, религиозный транс, занятия спортом или танцами, эротика, праздничные или бытовые сцены), характерных для мелкой пластики в мезоамериканских культурах формативного периода в целом, археологами выделяется корпус изображений горбунов, карликов и лиц со следами болезней или аномального развития. Каким бы ни был социально-ритуальный статус этих людей (благоприятным или демоническим) в мезоамериканских культурах и цивилизациях, он, безусловно, был особенным.
Рис. XXI. Ольмекские фигурки в характерной «позе эмбриона» (по: [The Olmec World…, 1995 p. 61]).
Рис. XXII. Изменение внешнего вида эмбриона человека (возраст в неделях).
В ольмекском искусстве малых форм прослеживается и достаточно редкая тема. Согласно детальному анализу, проведенному К. Тэйт, среди изображений, ранее интерпретированных как «карлики» или «танцоры», можно четко выделить фигурки эмбриона (рис. XXI). Специфическая поза, подогнутые ноги и соотношение размеров головы к телу как 1:3 или 1:4 в точности соответствует 12 – 30-недельной стадии развития эмбриона (рис. XXII).
Совпадения отмечаются и в более мелких деталях. Привлеченные исследовательницей специалисты по анатомии, неопатологии и эмбриологии отметили точность не только в общих пропорциях и размерах, но и соблюдение таких закономерностей, как последовательное появление ногтей на пальцах рук (24 неделя развития), открытие глаз и рост волос (28 неделя), появление ногтей на пальцах ног. По ряду фигурок были отмечены патологии, которые могли повлиять на преждевременные роды или на смерть детей при рождении.
Предположения, сделанные по мелкой пластике, дополняются данными, полученными при раскопках, и этнографическими наблюдениями. На памятнике Эль-Манати среди множества приношений (деревянные бюсты-статуи, изделия из жадеита, серпентина, обсидиана и керамики) были найдены и останки новорожденных детей (или даже эмбрионов). Возможно, что часть детей была взята для приношений в результате смерти их самих или их матерей при родах. Однако на нескольких черепах имеются следы искусственных повреждений, что свидетельствует о намеренном принесении их в жертву.
Если учесть, что ольмеки придавали большое значение ритуальной трансформации своих шаманов и правителей в зооморфных существ (ягуаров, рептилий), то очевидная схожесть человеческого эмбриона во время ранних стадий своего развития с земноводными или рыбами, не могла не остаться ими незамеченной. Представление о трансформации человеческого тела в эмбриональный период, при жизни и после смерти, по всей видимости, составляло одну из базовых установок ольмекского мировоззрения.
У современных михе (возможных наследников ольмеков по культурной и языковой линии) женское божество, распоряжающееся источниками воды, также контролирует рождение детей и рыбную ловлю. Говоря языком михе, женщина «рыбачит» ребенка, или помещает рыбку в свою утробу, для того, чтобы та «превратилась» в ребенка.
Еще более интересны совпадения продолжительности утробного развития человека (260 дней), времени выращивания маиса (260 дней) и 260-дневного календаря. У части современных майя сохранилась традиция подразделять земледельческий цикл на 20-дневные периоды, соответствующие определенным видам работ по подготовке земли, посадке, уходу за растениями и сбору урожая. Удивительно совпадение по времени появления первых ростков (6-й период, 100-120-й дни) и начала активности плода в утробе матери (15-17-я неделя, 105-119-й дни).
Символизм, связанный с производством маиса, впервые ярко проявляется именно в ольмекской культуре и в самых разных видах ее искусства. Человеческое тело, как и зерно маиса, погребенное в землю и возвращающееся в результате серии трансформаций в виде зерна, также проходит цикл изменений и превращений.
–
К особо изящным и технически сложным произведениям ольмекского искусства относятся жадеитовые и серпентиновые маски – крупные, соответствующие размерам лица (рис. 124–127), и небольшие (маскет) (рис. 128, 129), которые могли украшать головные уборы, носится на груди или пришиваться на одежду. Маски изготавливались с применением инкрустации (раковины, обсидиан, гематит), с гравировкой, напоминающей татуировку (рис. 130), с нанесением краски или охры. Одни маски отличаются индивидуальным (портретным) обликом, показывают различные эмоции и настроения, другие демонстрируют характерные для ольмекской иконографии ягуароподобные черты и мимику.
К сожалению, практически все маски, за небольшим исключением> находятся в частных коллекциях[274]. Отсутствие достаточной информации о контексте их обнаружения затрудняет и интерпретацию их места и роли в ольмекском ритуале. Наличие в масках небольших отверстий дает основание предполагать, что их носили во время специальных церемоний, или рассматривать как часть погребального инвентаря.
Рис. 124. Маска из светло-зеленого жадеита. Предположительно из клада в Рио-Пескуэро. Высота 20 см, ширина 18 см.
Рис. 125. Жадеитовая маска. Предположительно из клада Рио-Пескуэро. Высота 17,8 см, ширина 13, 9 см.
Рис. 126. Маска из зеленовато-серого кварцита. Штат Веракрус. Высота 15,9 см, ширина 15, 5 см.
Рис. 127. Жадеитовая маска, найденная, судя по имеющимся данным, в штате Веракрус. Высота 15, 5 см, ширина 14 см.
Рис. 128. Небольшая маска (маскет) из бледно-зеленого серпентина. Район Ла-Венты. Высота 6,5 см, ширина 6,2 см.
Рис. 129. Небольшая маска (маскет) из черно-зеленого жадеита. Штат Веракрус. Высота 4,5 см, ширина 3,7 см.
Рис. 130. Прорисовки узоров и знаков на жадеитовых масках из Рио-Пескуэро (по: [The Olmec World…, 1995, p. 252–268]).
Предметы ольмекского искусства, несомненно, обладали высочайшей ценностью не только в среде самих ольмеков, но и за пределами Ольмана. По их распространению можно проследить характер связей и интенсивность межрегиональных контактов. Свою ценность ольмекские фигурки, маски и кельты сохранили и в последующие эпохи. Отдельные их экземпляры известны по кладам, погребениям и храмам классического (майя) и постклассического (астеки) периодов.
2.7. Проблема эпиольмекской письменности (ISTHMIAN SCRIPT)
Развитые календарно-астрономические системы, а также системы фиксации, хранения и передачи информации (одной из которых является письменность) – характерные черты цивилизаций Мезоамерики. За последние 10–15 лет появились интересные факты, которые позволяют добавить к пяти ранее выделенным системам (эпиольмекской, майя, сапотекской, миштекской и астекской) еще несколько самостоятельных или производных вариантов[275].
Рис. 131. Глиняная печать-цилиндр с изображением птицы и иероглифами. Сан-Андрес (по: [Diehl, 2004, р. 97]).
Рис. 132. Статуэтка из Тустлы. Прорисовка надписи.
Сегодня очевидно, что и ольмекская культура не является исключением. Недавняя находка глиняного цилиндра-печати в Сан-Андрес (в 5 км от Ла-Венты) с изображением птицы, «произносящей» некоторую фразу, записанную значками-иероглифами (рис. 131), позволяет отнести время существования настоящей ольмекской письменности к 650 г. до н. э.[276] В свете этой находки совершенно по-иному можно рассматривать отмеченные специалистами знаки на кельтах, масках, фигурках, стелах и других произведениях искусства. Однако корпус надписей еще исключительно мал для того, чтобы можно было говорить о возможностях прочтения этих знаков или целых текстов.
Несколько иначе обстоит дело с эпиольмекской письменностью, образцы которой происходят из различных районов перешейка Теуантепек[277]. В настоящее время специалисты насчитывают до девяти текстов, выполненных в данной системе письма. Большая половина из них представлена фрагментами и композициями из нескольких знаков, поэтому основные споры разворачиваются вокруг четырех наиболее полных «текстов» – знаменитой статуэтки из Тустлы (12 колонок текста, 75 знаков)[278] (рис. 132), стелы С из Трес-Сапотес, стелы I из Ла-Мохарры (21 колонка, ок. 400 знаков) и недавно опубликованной «маски Тео» (б колонок, 101 знак) (рис. 133)[279].
По поводу статуэтки из Тустлы и стелы С из Трес-Сапотес существовала длительная полемика между маянистами и сторонниками ольмекского происхождения этих артефактов. Авторитетные скептики, такие как С. Морли и Э. Томпсон, считали, что записи на них принадлежат майя[280]. Обнаружение в 1969 г. верхней половины стелы С значительно изменило ситуацию (рис. 134). Во-первых, была подтверждена правильность прочтения даты на стеле, предложенная Мэрион Стирлинг в 1939 г.,-7.16.6.16.18.-3 сентября 32 г. до н. э. Во-вторых, стала полной и более понятной композиция с обратной стороны стелы – не просто маска ягуара, как считал предварительно М. У. Стирлинг, а скорее правитель на троне-алтаре с рельефом-маской ягуара. В-третьих, кроме даты стали видны и другие знаки, расположенные в две колонки.
Рис. 133. «Маска Тео» (место находки неизвестно). Внешний вид и расположение надписи (по: [Сое, Houston, 200, р. 156–157]).
Чему посвящено изображение на стеле, и какая информация на ней записана? Какое событие произошло 3 сентября 32 г. до н. э.? Рождение, смерть, вступление на престол? Географ Винсент Мальмстрем предложил оригинальное объяснение. Он подсчитал, что именно в этот день обитатели района Тустлы могли быть свидетелями практически полного солнечного затмения, знакового явления для всех древних народов и цивилизаций[281].
Окончательным подтверждением существования в эпиольмескское время письменности стала стела I из Ла-Мохарры, небольшого селения на берегу р. Акула, найденная в 1986 г.[282] (рис. 135).
На трапециевидной базальтовой плите (размером 2,34 х 1,42 м и весом до 4 т), частично поврежденной эрозией, была вырезана фигура богато одетого мужчины в сложном головном уборе с масками, на которых специалисты различают стилизованные изображения хищной птицы и акулы[283]. Сверху и рядом с изображением располагалось ок. 400 знаков, организованных в 21 колонку. Часть из них была уже знакома по статуэтке из Тустлы, а кроме того, на стеле были записаны две даты -8.5.3.3.5. (21 мая 143 г. н. э.) и 8.5.16.9.7. (13 июля 157 г. н. э.).
Рис. 134. Стела С в полном виде. Трес-Сапотес (по: [Diehl, 2004, р. 185]).
Рис. 135. Стела из Ла-Мохарра. Стрелка указывает на предполагаемое имя изображенного правителя (по: [Coel, 1994, р. 88]).
Именно этот источник и лег в основу работы по дешифровке эпиольмекского письма, которую в течение десяти лет проводили лингвисты Терренс Кауфман и Джон Джастесон. По их мнению, эпиольмекское письмо частично логографическое (семантическое), частично фонетическое и принадлежит к языковой семье михе-соке (Mixe-Zoquean), а точнее, к языку прото-соке (proto-Zoquean). Они считают, что текст на стеле посвящен важным событиям в жизни эпиольмекского правителя, которого они образно назвали «Повелитель (хозяин) горного урожая»[284].
Оппоненты этой интерпретации отвергают принадлежность надписи к языку прото-соке и вообще считают, что по ряду объективных причин (недостаток текстов, отсутствие текстов с билингвой, иконографии, дополняющей тексты и др.) достоверная дешифровка пока невозможна[285].
В поисках дополнительных монументов с текстами в 1995 г. был даже организован специальный проект Университета Веракрус и Университета Алабама (США) в Ла-Мохарре, в ходе которого поиск базальтовых монолитов производился с помощью магнитометра и других приборов. Исследования показали, что Ла-Мохарра была небольшим поселением, существовавшим примерно в 300 г. до н. э. – 1000 г. н. э. Были зафиксированы несколько насыпей и центральная площадка, места концентрации фрагментов керамики и печи для ее обжига, однако новых стел с текстами обнаружить не удалось[286]. Один из руководителей этого проекта в связи с этим вспомнил ситуацию с обнаружением Стелы С в Трес-Сапотес: «Мэтью Стирлинг нашел нижний фрагмент в 1939 г., когда, как вспоминала 60 лет спустя его вдова Мэрион, расшиб палец, случайно споткнувшись об угол плиты, торчащий из земли… возможно нам больше нужна была удача Стирлинга, чем магнитометр…»[287].
Таким образом, вопрос о дешифровке эпиольмекской письменности пока остается открытым, но ни в коей мере не безнадежным. Совместные усилия археологов, историков и лингвистов из разных стран и новые находки неизбежно приведут к положительному результату.
2.8. Ольмекская цивилизация и «ольмекские горизонты» в Мезоамерике
В предыдущих подразделах мы рассмотрели основные характеристики ольмекской культуры: ее истоки, периодизацию, наиболее крупные центры, искусство, религиозную систему, проблему письменности. Каковы же место и роль ольмекской культуры в истории доколумбовой Мезоамерики? Какое влияние оказали ольмеки на своих соседей? Можем ли мы назвать ольмекскую культуру первой мезоамериканской цивилизацией, и вообще, правомерно ли присвоить ей статус цивилизации? Какие мнения существуют по этому поводу у североамериканских археологов?
Сначала о понятии «цивилизация». Это понятие применяется к древним обществам, которые соответствуют определенным социально-политическим, экономическим, идеологическим и интеллектуальным параметрам. Многие европейские археологи считают, что первым таким параметром следует назвать письменность. Однако, как справедливо указывает М. Ко, такой односторонний подход исключил бы из числа цивилизаций доколумбовой Америки огромную империю инков, у которых вместо письменности существовала ограниченная определенной сферой узелковая система кипу[288].
Другим важным параметром является уровень урбанизации, достигнутый обществом, или, говоря другими словами, наличие городов (civic по-латыни – городской, гражданский)[289]. Что же, в таком случае, считать городом? Французская исследовательница К. Нидерберже предпочитает использовать понятие ранние цивилизации и считает, что ранние цивилизации, в т. ч. и в Мезоамерике, начинаются с появлением городов, которые становятся центрами региональной интеграции (столицами). Для таких городов-центров, по ее мнению, характерны следующие признаки:
– развитые политические и религиозные институты;
– четкая социальная дифференциация;
– планировка монументальных архитектурных комплексов;
– группы специализированных ремесленников (профессиональных мастеров);
– контроль над региональной и межрегиональной торговой сетью;
– интеллектуальные достижения, такие, как кодифицированная иконография, отражающая идеологию и значимые события, математика, астрономия и др.
По мнению К. Нидерберже, сложение городских центров и ранних цивилизаций (к числу которых относятся Сан-Лоренсо и Ла-Вента) происходит в Мезоамерике уже к 1200 г. до н. э.[290]. Мнение К. Нидерберже поддерживает и Р. Дил, указывая, что уже Сан-Лоренсо соответствует перечисленным шести условиям на столетия раньше, чем любой другой центр в доколумбовой Америке[291].
Более осторожно подходит к этому вопросу С. Эванс, автор опубликованной в 2004 г. монографии «Древняя Мексика и Центральная Америка. Археология и культурная история». Она определяет цивилизацию по следующим группам признаков:
– распределение продуктов земледелия (от непосредственных производителей к представителям элиты и профессиональным ремесленникам);
– трехуровневая (как минимум) система поселений (с городами на первом уровне);
– экономическая организация (доступ к ресурсам, разделение труда, торговля);
– политическая организация (легитимные правители, контролирующие все сферы внутренней и внешней жизни общества);
– социальная организация (стратификация общества, экономический статус);
