Текст книги "Системный Друид. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Андрей Протоиерей (Ткачев)

Соавторы: Оливер Ло
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Вальтер лежал лицом к стене, дышал ровно и тихо, и по его неподвижным плечам было видно, что он не спит, но поворачиваться не собирается.

* * *

Зима взяла Верескову Падь в оборот постепенно. С каждым днём делалось на градус холоднее, снег ложился плотнее, и к середине месяца ручьи промёрзли до дна. Тропы между деревнями заметало за ночь, и по утрам их прокапывали заново, раскидывая снег деревянными лопатами, от которых гудели плечи. Охотники возвращались пустыми чаще, чем с добычей. Звери ушли, сместились, попрятались в те уголки Предела, куда за ними не сунешься без риска отморозить ноги по колено.

Деревенская жизнь же, казалось, замедлилась. Люди топили печи, латали то, что откладывалось с осени, чинили крыши, перебирали запасы. Женщины пряли, мужчины возились с инструментом, дети катались с горки у кузницы Фрама, от которой даже в мороз несло жаром. Темп стал приглушённым, как звук под снежным покрывалом.

О Дейле я узнал от Коула, который зашёл ко мне через три дня после того, как это случилось. Постучал в дверь хижины, стоял на крыльце с красным от мороза носом и потерянным выражением лица, которое выглядело старше его лет. Я впустил его, налил горячего отвара, сел напротив и ждал.

Коул говорил коротко, путано, заминаясь на каждом втором предложении. Ушёл ночью, один, с мечом. Обратных следов нет. Маркус ходил по кромке Предела, нашёл зарубки на деревьях, кровь на снегу в полукилометре от опушки, тёмную, уже подмерзшую, и рядом полосы от когтей чего-то крупного, прошедших по коре на высоте человеческого роста.

Дальше Маркус идти не стал, потому что следы вели на территорию, куда без подготовки лезть мог только тот, кому жизнь не дорога.

Я слушал и не перебивал. Коул смотрел в кружку, не поднимая глаз.

– Он был моим напарником, – сказал он, когда замолчал, и голос его звучал сдавленно.

– Знаю, – ответил я.

Мне нечего было добавить. Дейл зашёл в Предел ночью, в злости, без понимания того, что его окружает. Лес не прощает подобного.

Жалко ли мне парня? Сложный вопрос. Он пытался убить меня дважды, столкнул в расщелину на третьем этаже и смотрел на всех вокруг глазами человека, который ненавидит мир за то, что мир оказался сложнее, чем хотелось бы. Его смерть ничего не решала и ничего не упрощала, она просто случилась, как случаются вещи с людьми, которые заходят не в то время и не в то место.

Коул допил отвар, поставил кружку на стол и ушёл. Я проводил его взглядом через окно, запотевшее от тепла, и видел, как его ссутуленная фигура удалялась по тропе к деревне, оставляя на свежем снегу цепочку следов.

Борг вышел из своей замкнутости в конце второй зимней недели, и я узнал об этом, когда зашёл в деревню за мукой и увидел охотника на площади. Он стоял у коновязи и разговаривал с двумя мужиками из соседней деревни, приехавшими на санях за зерном. Разговор был тихим, деловым, с минимумом слов и жестов, и по тому, как Борг держал голову, по развороту плеч и прямой спине, я видел, что мужчина принял решение и перестал жевать то, что грызло его изнутри с тех пор, как я принёс Гарета к его порогу.

Через два дня Борг увёл в лес пятерых охотников из трёх деревень, объединившихся по простой причине, поодиночке никто не добывал достаточно, вместе шансы росли, да и можно было пойти на куда более крупную добычу. Борг молчал больше прежнего, но руки его работали уверенно, ноги несли по лесу бесшумно, и охотники чувствовали эту уверенность, принимали её как опору, которая позволяла не задавать лишних вопросов.

Гарет лежал дома. Сорт ходил к нему через день, носил составы для стабилизации каналов и каждый раз выходил с поджатыми губами и сведёнными бровями. Я не спрашивал подробностей. Борг был отцом Гарета, Сорт был лекарем, и между ними двумя парень получал всё, что ему полагалось. Моё присутствие в этом уравнении было точно лишним. Все всё понимали, но от этого ничего сделать с возникшей неловкостью не получалось.

* * *

Я вышел из хижины в один из тех зимних дней, когда снегопад прекращается и воздух делается прозрачным до ломкости. Небо натянулось над лесом бледно-голубым куполом, без единого облака, и солнце стояло низко, бросая длинные косые тени от стволов через всю поляну. Мороз обжигал ноздри, застывал на ресницах инеем и щипал щёки, но я давно привык двигаться достаточно быстро, чтобы холод не успевал забираться под плащ.

Котомка на плечах была тяжелее обычного. Кусок кабаньей туши, завёрнутый в тряпку, оттягивал лямку, и к нему добавлялся моток верёвки, склянки с консервирующим раствором и нож, заточенный накануне вечером до бритвенной остроты. Лук за спиной, колчан на поясе, перчатки из плотной кожи, которые Торн отдал мне в начале зимы, сказав при этом только одно: «Не потеряй».

Тропа к северо-западу вела через густой ельник, потом через распадок с замёрзшим ручьём, потом по склону холма, где снег лежал тоньше из-за ветра, и камни торчали из белого покрова, как зубы из десны. Я шёл этим маршрутом не первый раз и знал повороты и завалы, помнил участки, где лёд на камнях становился предательски гладким.

Территория Громового Тигра начиналась за скальными выходами, где базальтовые плиты наслаивались друг на друга, образуя лабиринт из узких проходов и плоских площадок, защищённых от ветра со всех сторон. Место для логова выбрано грамотно, как выбирают его все крупные одиночные хищники: закрытое, тёплое, с обзором на подходах и несколькими путями отхода.

Я остановился на границе и подождал. Торопить зверя четвёртого ранга в его собственном доме было глупостью, которую я не мог себе позволить, да и не хотел.

Тигр появился через несколько минут. Вышел из-за скального гребня плавным, тяжёлым шагом, от которого мелкие камушки на площадке сдвинулись с мест. Зимняя шерсть загустела, превратив и без того громадное тело в серебристо-чёрную глыбу с полосами, похожими на следы молний, застывших в мехе.

Зверь остановился в двадцати шагах, уставившись на меня из-под костяных надбровий, опустив голову на уровень плеч, и воздух между нами загудел от электрического заряда, скопившегося в его шерсти.

Я не двинулся с места. Руки на виду, ладони открыты, поза расслабленная. Мы проходили через это при каждой встрече, и с каждым разом зверь тратил всё меньше времени на опознание.

Тигр фыркнул, и облако пара из его ноздрей повисло в морозном воздухе на пару секунд, прежде чем рассеяться. Он двинулся вперёд, обошёл меня по широкой дуге и улёгся на каменной площадке, подобрав лапы под себя. Хвост обвил бедро, кончик подрагивал, и взгляд его следил за мной лениво, без напряжения, как следят за тем, от кого давно перестали ждать подвоха.

Я развернул тряпку с кабаньим мясом и положил куски на плоский камень в пяти шагах от него. Тигр покосился на мясо, повёл ноздрями, втягивая запах, и через полминуты поднялся, подошёл, опустил голову к камню.

Ел он медленно. Массивные челюсти разрывали промёрзшие куски с хрустом, от которого мелкие камушки вокруг подпрыгивали, и по загривку пробегали мерные электрические искры, угасавшие на кончиках остевых волосков. Зверь ел рядом с человеком, и в его позе отсутствовала та жёсткая настороженность, с которой дикий хищник ест вблизи чужака впервые.

Между мной и тигром сложилось взаимное равновесие, какое иногда возникает между двумя одиночками, когда оба убедились, что второй безопасен. За тридцать лет работы с дикими зверями я видел подобное несколько раз, и каждый раз оно держалось крепче любого договора.

Закончив есть, тигр поднял голову и задержал на мне взгляд, скользнувший по лицу и по левой ладони с мерцающими серебристыми нитями, потом развернулся и ушёл в скалы.

Я поднялся, отряхнул снег с плаща и двинулся обратно, мысленно проверяя по памяти состояние зверя. Пока тигр ел, я осмотрел его издали. Профессиональная привычка, вбитая годами ветеринарной практики в полевых условиях, работала автоматически. Раны от осенней охоты звероловов затянулись, рубцы на левом боку поросли густой зимней шерстью, и движения зверя не выдавали ни скованности, ни болезненности.

Здоровый зверь, крепкий, спокойно переживёт эту зиму.

* * *

Два чужих комплекта отпечатков на снегу перед крыльцом бросились в глаза прежде дыма из трубы. Первый – крупный, уверенный, с хорошей постановкой стопы, без заваливания на пятку или носок, так ходят люди, привыкшие к долгим пешим переходам по пересечённой местности. Второй мельче, чуть неровный на участке, где утоптанная тропа переходила в наледь. Рядом с каждым третьим шагом первого следа вдавливалась в снег круглая отметина резного наконечника посоха.

К дыму и сосновой смоле, постоянным запахам дедова жилья, примешивалась незнакомая травяная нотка, которой в наших запасах отродясь не водилось. Чужой отвар из чужих трав.

Я толкнул дверь. Торн занимал своё место за столом и держался прямее обычного, с развёрнутой спиной и приподнятым подбородком. Кружка в руке, взгляд ровный. Так дед выглядел в присутствии людей, которых уважал, и за те месяцы рядом с ним я видел подобное всего раз.

Напротив него сидела женщина того возраста, когда точная цифра теряет значение. Резкие скулы, прямая линия сжатых губ, тёмные волосы с серебристыми нитями, собранные просто, без гребней. Загорелые крепкие руки лежали на столе, ладони в мозолях, тыльная сторона в мелких шрамах от шипов и веток.

Посох стоял у стены рядом с ней. Тёмное резное дерево с узором из переплетённых стеблей и листьев, вырезанных слишком точно для обычного ножа, – скорее, магия, вросшая в древесину при создании и взращивании посоха. Орнамент не походил ни на один рунный рисунок из мастерской Торна или дедовых книг.

Плотная дорожная одежда сидела на женщине по фигуре, усиленные швы на плечах и локтях, кожаные вставки на коленях, мягкие высокие сапоги. Всё подогнано, всё рабочее.

Чуть в стороне, у окна, стояла девушка, примерно на год моложе меня. Тёмная коса убрана за спину, скуластое лицо с прямым носом. Карие внимательные глаза встретили меня на пороге, оценили и спрятали результат за невозмутимостью, которая выглядела старше её лет. Фигура уже сформировалась, что я отметил мимоходом, скользнув взглядом и вернувшись к лицу.

– Вик, – Торн кивнул на меня и повернулся к гостье. – Мой внук. Тот самый.

«Тот самый» прозвучало с интонацией, которую я уловил, но расшифровывать не стал. Дед рассказывал обо мне, и рассказ, судя по взгляду женщины, рисовал кого-то интересного.

– Ирма, – представилась женщина низким спокойным голосом с хрипотцой, какую даёт привычка разговаривать на ветру. – Хранительница Серебряных Ключей. Мы с Торном знакомы давно.

Я кивнул, снял котомку с плеча и повесил на крюк у двери. Глянул на деда. Торн отвечал знакомым мне взглядом – слушай внимательно, вопросы потом.

– Ирма пришла с ученицей, – Торн обвёл рукой комнату, указав на девушку у окна. – Нира.

Нира кивнула коротко, а дед продолжил, выкладывая слова размеренно, одно за другим.

– Хранители редко встречаются. У каждого свой лес, свои обязательства, свои звери, которых нельзя надолго оставлять. Связь между нами держится годами, иногда обмениваемся сведениями, иногда навещаем друг друга.

Ирма подтвердила, глядя на меня поверх кружки, что привезла Ниру показать чужой лес. У каждого Хранителя свои методы, выросшие из особенностей места, и посмотреть на чужой опыт бывает полезнее, чем читать записи.

Торн повернулся ко мне, и вот тут я поймал ту самую интонацию поручения.

– Покажешь ей Предел. Тропы, зверей, места, где мана ведёт себя необычно. Так, как видишь сам.

Я посмотрел на Ниру. Она встретила мой взгляд прямо, кивнула коротко.

– Договорились, – сказал я, и на этом распределение ролей закончилось.

За ужином хижина ожила разговорами, которых в этих стенах давно не слышали. Торн и Ирма говорили о зиме, о знаках в лесу, о том, как Лей-линии меняют поведение в холода, замедляя ток маны в промёрзших пластах земли. Ирма рассказывала о Серебряных Ключах – родники, давшие имя её лесу, зимой не замерзают даже в самые лютые морозы, потому что Лей-линия проходит под руслом и подогревает воду снизу. Торн кивал, вставлял короткие замечания и пил травяной отвар, привезённый гостьей.

Я сидел рядом с Нирой, и мы оба молчали, общих тем ещё не нащупали, а разговаривать ради разговора смысла не было.

Нира заговорила первой, негромко, чтобы не перебивать старших.

– Какие звери здесь держатся зимой?

– Волчья стая ушла на юг в начале зимы, – ответил я так же тихо. – Скальные медведи залегли в расщелинах восточного гребня. Рогатые зайцы сместились глубже в чащу, к водопоям, которые ещё не промёрзли. Громовой Тигр на северо-западе, территорию не покидает, зимует в скалах.

Нира слушала, наклонив голову, и кончиками пальцев задумчиво чертила по столешнице невидимую карту.

– Мана зимой меняется и в вашем лесе?

– Плотность падает в верхних слоях. Лей-линии уходят глубже, активность в поверхностных каналах снижается. Деревья с магическими корнями замедляют обмен, но Чёрный Вяз, что практически в центре леса держит стабильную связь – его корни достают до горизонтов, куда мороз не забирается.

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнул живой интерес, который ученица друидки тут же убрала обратно за ровным выражением лица.

– У вас есть узловое дерево? – произнесла она не совсем привычное для меня название, но я понял, что она о нашем Сердце леса.

– Есть.

– А места, где мана не замерзает совсем? Зимние очаги?

Под этим эффектом она имела в виду то, насколько мана в лесу, в целом, поддается контролю. Кто бы мог подумать, но оказалось, в этом мире на магию влияют и такие вещи, как погода.

– Несколько. У горячих ключей за восточным гребнем, у водопада, где вход в Подземелье, которое недавно обнаружили авантюристы, что обитают временно в деревне, и в лощине Чёрного Вяза. Там температура маны стабильна круглый год.

Нира прищурилась и провела пальцем по столешнице.

– У нас по-другому, – сказала она после паузы, и голос слегка потеплел. – В Серебряных Ключах зимой мана не уходит вглубь, а наоборот, концентрируется у поверхности, вокруг воды. Лей-линия подогревает родники, звери стягиваются к ключам, и лес живёт плотнее, чем летом. Наставница говорит, что каждый Хранитель учится у своего леса, и двух одинаковых не бывает.

Я посмотрел на неё внимательнее. Девушка говорила о лесе так, как я говорил о Пределе – со спокойным профессиональным знанием, которое нарабатывается годами полевой практики. Для своих лет она знала много, и знания были полевыми, а не книжными. Это было интересно.

– Ирма путешествует часто?

– Постоянно, – Нира качнула головой. – Серебряные Ключи живут и без неё. Там старый медведь шестого ранга и пара грифонов, они держат лес в безопасности не хуже человека. Наставница двигается от одного леса к другому, носит знание с собой, обменивается опытом с другими Хранителями, изучает места, где баланс нарушен. Другая школа и подход.

Я задумался, механически отламывая кусок хлеба от каравая и макая в похлёбку. Торн врос в Предел, как Чёрный Вяз врос корнями в землю. Уйди дед, и Предел потеряет Хранителя, а без Хранителя начнётся медленное угасание связей, держащих экосистему в равновесии. Ирма работала иначе – двигалась, переносила знание с места на место, а лес за её спиной оставался живым, потому что она выстроила систему, способную работать без постоянного присутствия.

Дед стоял на месте, и лес рос вокруг. Ирма ходила, и леса росли и без ее пристального внимания, держась на зверях-помощниках. Хотя я еще слишком мало знаю о Хранителях и магических лесах, чтобы судить об этом наверняка.

– Завтра покажу тебе кое-что на восточном гребне, – сказал я Нире. – Там мана выходит на поверхность через трещины в камне, и вокруг этих трещин растут грибы, каких больше нигде в Пределе нет. Если тебе интересна зимняя экосистема магического леса, начнём оттуда.

Нира кивнула, и уголок её рта дрогнул, намёк на улыбку, который она спрятала, опустив взгляд к миске.

После ужина гости устроились на ночлег. Ирма заняла свободную лежанку в мастерской Торна, Нира расположилась на моей, а я перебросил спальник к очагу. Дед и гостья продолжали тихий разговор за перегородкой, и сквозь тонкие доски долетали слова о Лей-линиях, зимнем сдвиге, Соглашении и давлении де Валлуа с запада.

На крыльце ночной мороз встретил меня тишиной и звёздами, рассыпанными по чёрному небу с щедростью, какой в городах не увидишь. Снег скрипел под ногами, дыхание выходило плотными облаками пара, и Предел стоял вокруг хижины тёмной стеной елей, из которой тянуло хвоей и холодом. Левая ладонь потеплела, откликнувшись на близость леса, и далёкий вяз послал через корни своё негромкое приветствие.

Глава 7
Переход

Мы вышли на рассвете, когда крепкий мороз ещё держал лес в тихих тисках и воздух обжигал горло при каждом вдохе. Ирма проводила нас с крыльца, стоя рядом с Торном, и оба смотрели нам вслед с одинаковым выражением людей, которые поручают важное задание и ждут результата, а вмешиваться не собираются.

Нира шла за мной, держась в трёх шагах позади, и первые полчаса молчала. Тёмная коса пряталась под капюшоном дорожного плаща, плотно затянутая котомка сидела на плечах ровно, сапоги ступали по утоптанному снегу уверенно, без оскальзываний. Двигалась она размеренно, экономя силы, с выносливостью человека, для которого долгие лесные переходы давно перестали быть серьезным испытанием.

Я вёл её по северо-западному маршруту, через ельник, потом вдоль замёрзшего ручья к распадку, откуда открывался выход к скальным выступам. Десятки вылазок за осень и зиму вбили этот маршрут в память до последнего поворота и последнего обледенелого камня на тропе.

Зимний Предел выглядел иначе, чем в тёплые месяцы. Голые кроны берёз и осин пропускали свет до самой земли, лес стал прозрачным, читаемым на сотни метров вглубь. Следы на снегу лежали открыто, и каждое существо, прошедшее здесь за последние сутки, оставляло свою подпись. Я читал их на ходу, отработанным скольжением взгляда по белой поверхности, выхватывая подробности и мгновенно извлекая смысл.

Мелкая аккуратная цепочка лисьих лап тянулась вдоль ручья характерным прямым ходом, когда задняя лапа ступает точно в отпечаток передней. Лиса прошла ночью, двигалась к водопою и задержалась у полыньи, где вода ещё журчала под тонким ледяным козырьком.

Широкий парный след кабана вёл вдоль склона к зарослям молодого орешника на юго-востоке, глубокие выемки копыт продавили плотный снег до самой земли.

Выше по склону, на стволе старой сосны, четыре параллельных борозды от медвежьих когтей темнели на высоте моего плеча, потемневшие от смолы, оставленные ещё до заморозков, когда зверь метил территорию перед залеганием в берлогу.

Каждый след рассказывал историю, и я собирал эти истории на ходу, укладывая в общую карту Предела, которая жила в голове и обновлялась с каждой вылазкой.

Нира замечала другое, и первое доказательство этому я получил через полчаса пути, когда она сделала остановку у высокой ели на краю тропы. Молча сошла с утоптанной дорожки, приложила правую ладонь к стволу и закрыла глаза. Постояла секунд десять, может, пятнадцать, убрала руку и вернулась.

Я ничего не спросил и двинулся дальше. Вторая остановка случилась через четверть часа, у группы молодых берёз на краю прогалины. Та же последовательность, ладонь на кору, закрытые глаза, пауза. Здесь она задержалась секунд на двадцать и перед тем как убрать руку, чуть нахмурилась, складка между бровями задержалась на пару мгновений, прежде чем разгладиться.

Я снова ждал молча. Мой темп движения по лесу отличался, быстрый и сосредоточенный на чтении следов, на оценке обстановки, постоянном контроле периферии зрения, и каждая остановка выбивала из этого ритма. Тело хотело двигаться, мышцы требовали определённой скорости, и необходимость замирать на месте каждые пятнадцать минут ощущалась торможением на полном ходу.

Третья остановка расставила всё по местам, и произошла она у старого вяза на краю оврага. Нира положила обе ладони на ствол и стояла так почти полминуты, а я следил со стороны и здесь впервые увидел то, что пропустил раньше. Едва заметные серебристые прожилки на её запястьях слегка засветились при контакте с корой. Рисунок отличался от моего, он был ветвистым, разбегался от ладони вверх по предплечью мелкой сетью и больше напоминал капиллярную систему листа, чем корневую структуру, проросшую в моих каналах.

Она убрала руки, открыла глаза и кивнула сама себе с видом человека, получившего ответ на давно заданный вопрос.

Смысл её остановок стал мне теперь ясен. Каждое касание дерева было осмотром, сбором информации, пальпацией, если пользоваться медицинской аналогией. Её способ чтения леса проходил через прямой контакт с древесиной, через каналы маны, пронизывающие живую ткань, и каждое прикосновение давало ей данные, которые мои глаза и Система получить были бессильны.

Её подход отличался от моего в корне. Я шёл от анализа следов, от поведения зверей, составов и медитации. Её метод работал изнутри, через прямую связь организма друида с живой тканью леса, и результат содержал пласт информации, до которого мне пока было далеко.

Тропа вывела нас к северному склону, где густой ельник сменился смешанным лесом с преобладанием берёз. Снег здесь лежал тоньше, ветер сдувал его с возвышенности, обнажая палую листву и промёрзшую землю. Я замедлил шаг, пропуская Ниру вперёд, чтобы она сама выбирала направление, и она тут же свернула влево, к одинокой берёзе в стороне от основной группы деревьев.

Дерево выглядело здоровым, белая кора без трещин, ровная крона, целые ветви. Я бы прошёл мимо, отметив его взглядом и двинувшись дальше, снаружи ничего тревожного не проглядывало.

Нира остановилась у ствола и положила обе ладони на кору, простояв так почти минуту, и теперь я подошёл ближе и глядел в упор, видя процесс целиком.

Серебристые прожилки на её запястьях разгорелись мягким, ровным светом, и свечение потекло от ладоней в кору, просачиваясь между волокнами, уходя вглубь древесины. Берёза откликнулась на ее действия, и на стволе, чуть ниже левой ладони девушки, кора начала меняться. Тёмное пятно гнили, невидимое снаружи, проступило под воздействием маны и медленно светлело, вытягиваясь по волокнам, теряя плотность. Трещина в основании ствола, которую я заметил только сейчас, узкая и заросшая лишайником, начала стягиваться, миллиметр за миллиметром, и живая кора наплывала на повреждённый участок, закрывая рану.

Берёза едва заметно выпрямилась, на долю градуса, и кора на месте бывшей гнили приобрела матовый оттенок молодой древесины, чистой и плотной, с тонкими капиллярами маны, проступившими сквозь верхний слой. Если бы я не видел пятно минуту назад, то и сейчас прошёл бы мимо, приняв участок за нормальную кору, и только Система, мигнувшая перед глазами короткой пометкой, подтвердила, что мне не показалось.

Зафиксировано. Восстановление мановых каналов древесины. Прямое воздействие через контактный канал. Метод – друидическая регенерация, подтип неизвестен.

Я прочитал текст и закрыл панель. Попробовал мысленно примерить увиденное к собственным способностям, представить, что мои руки делают то же самое, что мана из моих каналов течёт в кору, находит повреждение, лечит его изнутри. Мысль упёрлась в пустоту.

Мои ладони умели другое: готовить составы, накладывать мази, смешивать растворы, которые впитывались в кору и работали снаружи, через химию. Медитация у корней Чёрного Вяза давала связь с деревом, но связь эта оставалась каналом восприятия, инструментом чтения. Я мог слышать лес, чувствовать его ток, получать от него информацию. Лечить деревья напрямую, касанием, я пока что попросту был бессилен.

Нира убрала руки от ствола и пошла дальше, молча, без единого взгляда в мою сторону, без малейшего намёка на то, что произошло нечто особенное. Сделала, что считала нужным, и двинулась дальше по снегу.

Я шёл следом и прокручивал в голове увиденное. За тридцать лет полевой работы с дикой природой я считал себя специалистом, доверял своим навыкам и опыту, способности видеть то, что другие пропускали. Мир маны расширил мой арсенал, добавил Систему, способности, связь с Чёрным Вязом, но фундаментом по-прежнему оставались глаза и голова.

Нира работала на уровне, до которого мои инструменты пока не дотягивались, и это стоило учитывать.

Мы прошли ещё с полчаса, прежде чем она остановилась снова, и здесь место, действительно, заслуживало внимания.

Узкий каменистый распадок с крутыми стенками открылся справа от тропы, заваленный валунами и сухим хворостом. На дне, между камнями, рос невысокий молодой дуб с толстым для своего возраста стволом и голыми ветвями, покрытыми инеем. У основания ствола, там, где кора соприкасалась с землёй, я увидел желтоватые наросты грибка, расползшегося по корневой шейке веером мелких плодовых тел.

Нира спустилась в распадок, осторожно обходя обледеневшие камни, и присела у дуба на корточки. Осмотрела грибок, потрогала пальцем край ближайшего нароста, потом положила ладони на ствол ниже первой развилки и закрыла глаза.

Здесь работа заняла больше времени. Свечение на запястьях разгорелось ярче, чем у берёзы, и мана уходила в древесину волнами, каждая чуть глубже предыдущей. Грибок на корневой шейке начал съёживаться, плодовые тела сморщивались и темнели, мицелий, пронизавший заболонь, терял хватку, отпускал волокна, отступал от каналов маны, по которым двигалась чужая для него сила. Дуб принимал лечение молча, без видимых изменений в кроне, но кончики ветвей мелко задрожали и иней на них осыпался тонкой, серебристой пылью, дерево откликнулось на действие юной друидки.

Нира отняла руки от ствола и выпрямилась, расправив плечи и коротко размяв пальцы, затёкшие от долгого контакта с промёрзшей корой. Дыхание её стало чуть глубже, грудь поднималась и опускалась ровно, но с той дополнительной амплитудой, которая выдаёт организм, восполняющий потраченный ресурс. Лицо оставалось спокойным. Она поправила котомку на плече и полезла из распадка обратно.

Я подал девушке руку на скользком подъёме. Она приняла помощь коротким кивком, и её прохладные пальцы были чуть влажными от растаявшего на коре инея.

– Грибок ел древесину от корней вверх, – сказал я, когда мы вышли на ровный участок. – Ещё пара месяцев, и он добрался бы до магических каналов в стволе.

– До весны бы точно добрался, – подтвердила Нира ровным деловитым голосом. – Дуб молодой, корневая система ещё формируется. Ему повезло, что зима замедлила распространение, иначе шансов на выздоровление оставалось бы куда меньше.

– Сколько деревьев ты можешь так обработать за день?

Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, и уголок рта чуть дрогнул в сдержанной полуулыбке. Это вполне мог быть ее секрет, но я все же решил задать этот вопрос.

– Зависит от повреждений. Мелкие, вроде берёзы, по двадцать за день без потери качества. Серьёзные, вроде этого дуба, четыре, может, пять. Дальше точность падает, а неточное лечение хуже, чем его отсутствие.

Ответ ее был потом еще более полным с пониманием собственных границ. За время разговора девушка сообщила мне больше о друидическом лечении деревьев, чем я узнал бы из десятка книг.

– Моя связь с лесом работает иначе, – сказал я. – Составы, медитация у корней, анализ следов. Я даже как-то не задумывался об ином. Похоже, нам есть чему поучиться друг у друга, правы наши наставники.

Нира кивнула, приняв информацию без комментариев. Мы шли плечом к плечу в рабочей тишине, которая возникает у двух специалистов, занятых одним делом, но владеющих разным инструментарием. Каждый знал свою часть, каждый видел границы своих умений, и это знание создавало связь, которая ценилась дороже любых комплиментов.

Лес раздвигался перед нами, пропуская по тропам, засыпанным свежим ночным снегом. Я читал его своим способом, а Нира читала его своей магией, и вместе мы видели картину полнее, чем каждый по отдельности.

Я показывал ей водопой у замёрзшего ручья, где подо льдом ещё бежала вода и собирались на рассвете рогатые зайцы. Показывал порои кабанов на южном склоне, где мягкая земля под снегом хранила корни и личинок. Показывал территориальные метки на соснах, оставленные волчьей стаей до их ухода на юг, потускневшие, но различимые для того, кто знал, куда смотреть.

У каждой точки маршрута я давал пояснения, коротко, по существу, и Нира впитывала информацию с жадностью ученика, дорвавшегося до знаний. Один раз она присела на корточки у широкого оленьего следа, провела пальцем по краю отпечатка и подняла на меня вопросительный взгляд. Я объяснил, что олени в Пределе зимой спускаются к солнечным южным склонам и держатся ближе к подлеску, где снег тоньше и легче добраться до коры и мха.

Нира слушала, иногда задавала точные вопросы, бившие в суть. Какая глубина залегания Лей-линии под этим участком? Откуда берётся вода в этом ручье, если водоносный горизонт промёрз? Почему вон та группа елей стоит плотнее остальных, и связано ли это с подземным выходом маны?

Я отвечал, некоторые ответы зная точно, некоторые, давая по аналогии с тем, что узнал за месяцы работы в Пределе, а на один вопрос, о взаимосвязи плотности подлеска и зимнего поведения Лей-линий, честно признал, что пока не разобрался.

– У нас тоже есть такие участки, – сказала Нира после моего последнего ответа. – Наставница считает, что зимой Лей-линии сжимаются, уходят глубже, и деревья, стоящие прямо над ними, получают больше маны из глубинных слоёв. Остальные голодают, а эти, наоборот, загущают крону и подлесок вокруг себя, потому что избыток энергии требует сброса, и дерево сбрасывает его в почву, подкармливая всё, что растёт рядом.

Толковая теория. Я мысленно наложил её на карту Предела и сразу увидел три участка, где слова Ирмы совпадали с моими записями, густые еловые группы на северо-западном склоне, аномальный подрост у восточного гребня, кустарник вокруг горячих ключей, сохранявший листву даже в морозы.

Тропа постепенно забирала вверх, к скальным выходам. Ели уступили место камням, снег стал тоньше, ветер усилился, обжигая щёки. Я замедлил шаг у последнего поворота, где базальтовые плиты громоздились одна на другую, образуя узкие проходы и плоские площадки, за которыми начиналась территория Громового Тигра.

– Подожди, – сказал я Нире, и она остановилась, вопросительно подняв подбородок. – Впереди хищник четвёртого ранга, одиночка. Мы давно знакомы, но чужих он воспринимает настороженно. Я пойду первым, дам ему время меня опознать, потом ты подойдёшь. Медленно, с руками на виду.