Текст книги "Системный Друид. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Андрей Протоиерей (Ткачев)

Соавторы: Оливер Ло
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15
Разведка

Я вышел до рассвета, когда Торн ещё спал за стеной, а хижина стояла в плотной предрассветной горной тишине. Котомку собрал с вечера, уложил сухой паёк на пару дней, склянку мази, нож и верёвку. Карту свернул и засунул за пазуху, туда же, где лежал каменный оберег с лисьим контуром, отданный мне рыжей лисицей ещё летом. Таскал его в котомке с тех пор и ни разу не доставал, относясь к нему больше как к сувениру, чем к рабочему инструменту. В прошлой жизни я так же таскал с собой разные памятные вещички и в этом мире тоже не стал изменять себе.

Снаряжение проверил дважды, застегнул ремни, накинул капюшон и толкнул дверь в морозную темноту. Снег под сапогами скрипнул сухим звуком. Тропа к восточному гребню начиналась за ельником, и я двинулся проторённым маршрутом, мимо поленницы и навеса с мясом, через ручей по камням.

Молниеносный Шаг изменился, и я понял это на первом часу движения. Раньше каждое применение требовало сосредоточения. Нужно было собраться, направить ману в ноги, ощутить узел напряжения в районе солнечного сплетения, мысленно указать направление и отпустить.

Последовательность из нескольких осознанных действий занимала секунду-полторы, и каждая из этих секунд могла стоить жизни в настоящем бою. Теперь последовательность сжалась в одно движение. Тело знало, куда и как, мана текла по каналам вместе с намерением, и я перемещался сквозь ельник рывками, перетекал от ствола к стволу, от прогалины к прогалине, и месяц назад такая лёгкость казалась мне невозможной, но сейчас все было иначе.

Расстояние, которое я прикидывал как трёх-четырёхдневный переход, съедалось быстрее. Лес перестал быть препятствием и превратился в среду, через которую я двигался свободно, считывал рельеф через подошвы сапог и через пульсацию растительной татуировки на предплечьях.

Я угадывал каждый подъём и спуск по вибрациям земли, и тропа открывалась глазам уже знакомой. Корневая сеть подсказывала направление, посылала вибрации через мёрзлую почву, и я шёл по ней, подправляя курс на ходу.

Восстановление между рывками тоже ускорилось. Раньше после серии перемещений мана проседала заметно, и я останавливался, пережидая слабость. Сейчас каналы наполнялись ровнее, серебристые линии на коже тянули из леса ровную фоновую подпитку, и резерв держался на уровне, позволявшем двигаться почти непрерывно.

Тело тоже стало другим. Утренние отжимания и пробежки по ельнику, которые я не бросал ни разу за месяцы в Пределе, дали результат, набиравшийся медленно и проявившийся разом. Прежний Вик выдыхался после четверти часа бега, я же шёл часами, не сбавляя темпа, и обдумывал маршрут на ходу.

Перевал через каменный зуб я взял к полудню, поднявшись по южному склону, где снег подтаял и обнажил серую породу. С гребня открылась заваленная снегом долина с тёмной лентой ручья на дне, а за ней, на востоке, вставала синеватая стена хребта, к которому мне предстояло выйти.

Ветер на гребне нёс запахи с дальних склонов, и Усиленные Чувства перебирали их, отделяли хвою от мёрзлой глины, влажный камень от звериного следа. Территория здесь была мне незнакома. Дальше восточного гребня я не забирался ни разу, и каждый шаг вёл в места, которые не значились на моей карте.

Я спустился в долину, перебрался через ручей по обледеневшим камням и двинулся дальше, набирая темп. Корневая сеть под снегом истончалась по мере удаления от Предела, сигналы приходили реже и глуше, и я компенсировал это Усиленными Чувствами, развернув их шире и подхватывая каждый звук и запах на пределе дальности.

* * *

Гул карьера долетел до меня сквозь лес. Тяжёлые глухие удары чередовались с мерным скрежетом, а изредка их перебивал резкий треск, и весь этот рабочий шум в Пределе звучал чужеродно, сбивал ровный лесной фон. Размеренный человеческий ритм заставил меня замедлиться и перейти из движения в наблюдение. Покров Сумерек лёг на контуры тела размытой тенью, и я стал частью подлеска, ещё одним тёмным пятном между стволов.

Вместе с ветром донёсся запах дыма, горелого камня, пота и металла. Я подбирался с подветренной стороны, держась в ельнике, где хвоя глушила шаги, и вырубка открывалась мне постепенно.

Сперва между стволами показались куски неба там, где деревьев стоять не должно, а следом открылся обнажённый горный склон с тёмными прямоугольными провалами шахтных входов. Широкая просека под две телеги прорезала здоровый лес и тянулась к западу, а по её краям торчали свежие, побелевшие от мороза пни.

Лагерь у подножия склона кипел работой. Длинные бараки из грубого тёса, крытые дранкой, стояли в ряд, между ними разместились навесы с инструментами, сараи и коновязь с десятком лошадей, а отгороженная жердями площадка была завалена мешками и тюками. Между постройками сновали рабочие в грязных робах и слуги с вёдрами и корзинами, а крепкие фигуры с оружием на поясах и в кожаных доспехах держались поодаль, и на плечах у них мелькали нашивки с гербом. Оленя на синем поле я разглядел даже с расстояния.

Всё тут было обустроено основательно, с заделом на долгое время, а не просто в виде временного места пребывания. Вдоль бараков шли дренажные канавки, и утоптанные дорожки между постройками были присыпаны гравием. По периметру лагерь обнесён бревенчатым частоколом с воротами на запад. Здесь работали давно и собирались работать долго, и масштаб выходил серьёзнее, чем описывал свояк Брауна. Три тёмных провала на разной высоте склона, соединённые деревянными пандусами и лестницами, давали рабочим удобный путь таскать мешки с рудой к сортировочной площадке внизу.

Звери уходили отсюда. Я читал это по следам в снегу на опушке и по молчанию подлеска, где не осталось ни помёта на тропах, ни лёжек под ёлками, обычных маркеров присутствия. Территория вокруг карьера превратилась в мёртвую зону, радиусом в несколько сотен шагов, и ушло отсюда всё живое, кроме людей и лошадей. Корневая сеть под снегом ощущалась глухо, перебитая траншеями и насыпями, а линии на предплечьях еле улавливали слабый рваный сигнал.

Последствия расползались кругами, и я видел их. Вырубка просеки уничтожила подлесок на полосе шириной в десяток шагов и длиной в несколько сотен, и вместе с ним пропали гнездовья мелких птиц и норы грызунов, а следом исчезла кормовая база для хищников, которые ими питались. Мусорная порода в ручье перекрыла водоток, и ниже по течению пересохли заболоченные участки, где весной нерестилась рыба, а осенью кормились цапли и выдры. Грохот взрывных работ добивал то, что не уничтожила вырубка, потому что крупные звери не выносят постоянного шума и покидают территорию, а за ними тянутся хищники, и так вся цепочка рассыпается до последнего звена.

В прошлой жизни я писал заключения о подобных каскадах для природоохранных комиссий, и каждый раз картина повторялась, только масштаб менялся, в зависимости от наглости нарушителей.

Пока я наблюдал, у северной границы лагеря поднялся шум. Лязг оружия смешался с криками, и следом воздух дрогнул от короткой магической вспышки, а по насту пошла рябь. Охрана среагировала слаженно, трое выбежали из-за барака с копьями наперевес, а четвёртый, судя по жестам, маг, ударил чем-то с ладони в сторону ельника. Из подлеска выволокли тушу крупного хищника, по очертаниям похожего на волка второго ранга, с изодранной шкурой и тёмным пятном на боку, где магия прожгла мышцу до кости.

Охранники переговаривались, пока тащили тело к лагерю. Я разбирал обрывки фраз, донесённые ветром, и звучали они буднично, по-рабочему. Для них это была рутина, очередной зверь, который забрёл на территорию и получил своё. Один из троих, коренастый мужик с рыжей бородой, присел у туши и принялся щупать грудину, прикидывая, есть ли ядро. Ядра мана-зверей ценились, особенно у тех, что повыше рангом, и охрана это знала, судя по тому, с какой сноровкой рыжебородый вскрыл грудную клетку и запустил руку внутрь.

Остаток дня я провёл у опушки, меняя позиции и обходя лагерь по периметру. Запомнил расположение построек и смены караула, отследил маршруты патрулей. Охрана ходила парами, по два человека на каждом из четырёх направлений, и менялись они через равные промежутки, когда солнце сдвигалось на ширину ладони. Маг оставался на северной стороне, откуда чаще приходили звери, и это было разумно, северный склон примыкал к нетронутому ельнику, где лес стоял плотной стеной.

Мусорную породу сваливали в русло ручья ниже по склону, я обошёл отвал, пригибаясь за кустами. Серая масса колотого камня перегородила русло, образовав запруду, из-под которой сочилась мутная бурая вода. Ниже по течению ручей обмелел, и на берегах лежала грязная пена. Водопой, который, по словам Брауна, раньше кормил зверей у Длинной Балки, был отравлен, и я запомнил это, добавив к остальному.

* * *

Лагерь затих только к позднему вечеру. Рабочие потянулись из шахт грязной цепочкой, сбрасывали инструменты у навеса и расходились по баракам. Дым из труб стал гуще, запахло кашей и салом. В окнах бараков и у шахтных входов горели огни, на воротах трещали факелы, а между постройками темнота собралась глухо, и её прорезали только два огня на восточной стене частокола.

Караульные сменились. Ночная пара вышла из барака и встала у ворот, переминаясь с ноги на ногу, а маг ушёл спать, судя по тому, что свет в отдельной пристройке погас и больше не появлялся. Я выждал ещё немного, пока звуки из бараков не стихли, а шаги караульных не замедлились до сонного ритма.

Молниеносный Шаг перенёс меня через освещённый участок у ворот одним рывком, и факельный свет не успел очертить мой силуэт. Покров Сумерек размывал контуры в темноте, и я проскользнул мимо караульных, которые смотрели на запад, в сторону просеки, и ничего не видели позади себя. По пандусу к среднему входу я поднялся, считай, одним прыжком, и шахта приняла меня сырым плотным воздухом, пахнущим пылью и свежесколотой породой.

Главный тоннель уходил в склон горы прямым коридором, подпёртым дубовыми стойками через каждые несколько шагов. Пол был засыпан крошкой, и я шёл осторожно, мягко ставил ноги, чтобы камешки не скрипели под подошвами. Из левой ладони выскользнула тонкая серебристая в темноте лоза, и я вёл ею по стене, ощупывая кладку и породу, искал трещины и пустоты.

Справа открылась узкая боковая штольня с низким потолком, и я свернул туда, пригибаясь. Свежие стены здесь были недавно пробиты, с рваными краями и торчащими из породы осколками. Здесь стоял тяжёлый воздух, пропитанный каменной пылью, которая оседала на языке и скрипела на зубах.

Лоза нашла первую трещину у потолка, и я остановился, прижав ладонь к камню. Несущая порода в этом месте была ослаблена водой, просочившейся через горизонтальный пласт над штольней, и мёрзлая влага расширила щель до толщины пальца. Любой горный инженер из прошлой жизни назвал бы это критическим дефектом, потому что стойка рядом с трещиной стояла криво и принимала нагрузку со смещением, а вся масса породы над ней опиралась на вбитую кое-как деревянную подпорку, лишённую нормальной подкладки.

Ну… они сами облегчили мне задачу.

Лозы ушли в трещину, скользнули между слоями камня, и я направил ману в корни, заставил стебли расти и расширяться, раздвигая породу изнутри. Работал размеренно, переходил от точки к точке, находил слабые места и вставлял в них живые клинья, которые делали своё дело тихо и неостановимо.

Принцип был тот же, что использует природа, когда корень дерева за десятилетия раскалывает скалу, только здесь я сжимал десятилетия в минуты, и мана давала лозе прочность, какой не было у обычного растения. Каждую точку для корня я выбирал по тому же принципу, по которому в прошлой жизни определял слабые места в грунте при строительстве экологических троп, только тогда я укреплял, а сейчас разрушал. Лоза росла в трещинах, и камень поддавался ей так же, как поддаётся морозу, когда вода замерзает в расщелине и раскалывает гранит.

Вторую штольню я обработал быстрее, потому что здесь стойки стояли ещё хуже, а трещин было больше. Тёмная тяжёлая руда шла жилой, вкраплённой в рыхлый сланец, и шахтёры выбирали породу жадно, подрубая стены глубже, чем позволяла безопасность. В паре мест потолок уже провисал, и мне оставалось только помочь ему довести начатое до конца.

Первая штольня начала оседать, когда я уже работал в третьей. Протяжный треск пробежал по тоннелю, за ним пошло нарастающее шуршание камня, и всё завершилось глухим ударом, от которого дрогнул пол под ногами. Я ускорился. Лозы уходили в стены по обе стороны от главного тоннеля, находили стыки между пластами породы и раздвигали их, и цепная реакция набирала ход самостоятельно. Камень рушился на камень, стойки ломались под весом, которого им хватало при узких трещинах и уже не хватало теперь, когда корни раздвинули породу на лишний палец.

Молниеносный Шаг вынес меня из главного тоннеля в тот момент, когда грохот за спиной перешёл из отдалённого гула в обвальный рёв. Земля вздрогнула, над провалами входов поднялись белёсые в лунном свете облака пыли, и мелкие камни посыпались по склону, стуча о промёрзший грунт.

Лагерь проснулся с криками. Свет вспыхнул в окнах бараков, двери захлопали одна за другой, и тёмные фигуры побежали к шахтам, размахивая факелами. Я уже не видел этого, потому что стоял в ельнике, в темноте, и лес смыкался за моей спиной, поглощая звуки.

Никто не пострадал, как я и рассчитывал. Рабочие ушли из шахт задолго до моего визита, и забои стояли пустыми. Руда никуда не денется, де Валлуа восстановит выработки, это не вопрос, но времени и денег потеряет, и пока его люди будут разбирать завалы и ставить новые стойки, добыча остановится. В лучшем для де Валлуа случае, он решит, что шахтёры допустили ошибку при креплении, потому что лозы втянутся обратно в породу к утру и следов не оставят. В худшем, если кто-то окажется внимательным, он поймёт, что кто-то нашёл его карьер и отважился в него зайти. И то и другое потреплет ему нервы. Я двинулся обратно в сторону дома, и лес принял меня как своего.

* * *

На обратном пути я не торопился. Солнце поднялось над кронами, и снег на южных склонах заблестел, подтаял по краям и обнажил тёмные проталины. Мышцы после ночного рывка гудели ровно, мана восстанавливалась, и я шёл размеренным шагом, чередуя Молниеносный Шаг с обычной ходьбой и давая каналам отдышаться между рывками.

Пепельную лисицу я заметил, только когда она уже сидела рядом, и само по себе это говорило о многом. Усиленные Чувства почти не дали предупреждения. Зверь не выдал себя ни запахом, ни звуком, а корневая сеть под снегом промолчала о вибрациях её лап. Я среагировал лишь на мерцание на периферии зрения, на лёгкое дрожание воздуха, которое оформилось в серо-белую лисицу с пушистым хвостом, сидящую на проталине в пяти шагах от меня.

Спокойные оценивающие янтарные глаза смотрели на меня в упор. Система откликнулась коротко.

Объект: Пепельная Лисица.

Ранг: 3 (средний).

Стихия: иллюзии, дым.

Третий ранг лишь подчеркивал опасность от мана-зверя, способного обмануть Усиленные Чувства и подойти вплотную незамеченным. Лисица дёрнула ухом и в ту же секунду раздвоилась. Две одинаковых лисицы сидели на проталине бок о бок, с одинаковым наклоном головы и янтарным взглядом. Следом они удвоились снова, и передо мной полукругом расположились четыре зверя, и все выглядели настоящими, до последнего волоска на хвосте и до тени под лапами на мокром снегу.

Я напряг Усиленные Чувства до предела, вслушиваясь в запах и температуру тел, в движение воздуха от дыхания. Разница была, но еле различимая, на самой грани восприятия, и пока я обрабатывал сигналы, три образа прыгнули одновременно с разных сторон.

Каменная Плоть уплотнила кожу на плече, куда пришёлся удар настоящей лисицы. Вместо когтей зверь выдохнул мне в лицо непрозрачное облако дыма, мгновенно обволокшее голову. Глаза стали бесполезны. Я зажмурился и переключился на Усиленные Чувства целиком, стал отслеживать тепло, движение воздуха и тот слабый горьковатый запах, которого у лисицы почти не было, но всё же хватало для ориентира.

По рёбрам справа пришёлся удар. Лисица проскочила сквозь дымовую завесу, ударила и ушла, не дав мне перехватить её. Жёсткий второй удар по бедру свёл мне ногу, и я отступил, переводя вес на другую. Лоза выстрелила из ладони наугад, в направлении тепла, и зацепила что-то мягкое. Лисица вырвалась и отскочила, а вокруг меня множились иллюзорные образы, каждый со своим тепловым следом и током воздуха, и отличить настоящего зверя от фантома становилось всё труднее.

Мы кружили друг вокруг друга, и этот бой был непохож ни на один из тех, что я вёл раньше. Лисица била через восприятие, ломала ориентацию и подставляла ложные цели, а атаковала всегда с той стороны, с которой я её не ждал. Я нащупывал реальное среди иллюзорного, и каждый промах учил меня быстрее любой тренировки.

Котомка сползла с плеча от рывка в сторону, и я не заметил этого, пока не услышал лёгкий стук чего-то твёрдого о мёрзлую землю. Из бокового кармана выпал каменный оберег и лёг на снег овальной пластинкой голубоватого камня с лисьим контуром.

Лисица замерла, и все образы исчезли одновременно. Дым рассеялся в секунды, и на проталине осталась одна настоящая серо-белая лисица с пушистым хвостом, и её янтарные глаза смотрели мимо меня на то, что лежало у моих ног.

Зверь осторожно подошёл к оберегу мелкими шагами, опустив морду к земле. Понюхал камень, прижал уши к голове, тут же снова поднял их, и в янтарных глазах я отчётливо увидел перемену, напряжение из них ушло и сменилось мягкой, почти доверчивой ноткой.

Лисица подняла взгляд на меня, снова опустила к оберегу, и следом сделала то, чего я совсем не ожидал. Она шагнула ко мне, коротким лёгким движением ткнулась мордой в голень и тут же отступила.

Система промолчала, но я понимал и без её подсказок, как и многое из того, что происходило со мной в этом мире. Оберег от той лисицы, которой я когда-то помог, служил для существ этого вида меткой, знаком принадлежности к кругу доверия. Тот, кто носит такую вещь, уже не чужой, и даже если ещё не свой, всё равно находится под защитой.

Я поднял оберег, обтёр от снега и убрал в нагрудный карман куртки, туда, где он будет доступен и заметен. Носить его на дне котомки было ошибкой, и я сделал пометку в памяти, потому что вещь оказалась полезнее, чем казалось все эти месяцы.

Лисица смотрела на меня ещё немного, её янтарные глаза мигнули, и зверь беззвучно развернулся, уходя между стволами, растворился в лесу так же легко, как появился, и снег за ней остался гладким. Я проводил её взглядом и зашагал дальше на запад, потирая ушибленные рёбра, которые ныли при каждом вдохе и напоминали мне о слабости Каменной Плоти против третьего ранга.

Рёбра ныли глухо, и я шёл медленно, прокручивая в голове каждый приём лисицы. Она била через дым-иллюзии и ложные тепловые следы, атаковала из мёртвых зон восприятия, и все её движения ложились в память, пополняя каталог боевого опыта, который нельзя получить из книг или тренировок на поляне. Надо будет прокрутить этот бой в памяти во время медитации, чтобы стать сильнее. Природа может многому научить.

* * *

Озеро показалось к середине следующего дня, я вышел к нему с северного берега, через берёзовую рощу, где стволы стояли белыми столбами на фоне тёмной воды. Лёд ещё держал, но края просели, обнажив полоску открытой воды, и воздух над озером был чуть теплее и влажнее лесного, с сырым, мягким, предвесенним привкусом. Водопад на дальнем берегу молчал, скованный льдом, но из-под ледяного козырька сочилась тонкая струйка, оставляя тёмный след на камнях.

Снег у берега был примят. Я замедлился, прочитал следы и увидел лёгкие отпечатки сапог с узким носком, оставленные тем, кто пришёл с южной стороны и сидел на валуне у воды. Следы были совсем свежие, края не обветрились, и рядом с валуном в снегу осталась неглубокая вмятина от колчана, поставленного на землю.

Луна сидела на том самом валуне, подтянув колени к груди, с луком на коленях. Её серо-зелёные глаза с золотистыми крапинками смотрели на озеро, на полоску открытой воды у берега, и тёмные волосы, убранные в высокий хвост, блестели на солнце. Она казалась повзрослевшей за то время, что мы не виделись, во взгляде появилась глубина, которой не было летом, и плечи девушка держала увереннее, чем раньше. Наручи на её запястьях были новые, из тёмной кожи с медными заклёпками, и лук за спиной тоже сменился, чуть длиннее старого, с рунной вязью на верхнем плече.

Я не скрывался, и Луна обернулась на мои шаги, когда я только показался из-за крайней берёзы.

На её лице проступило искреннее, открытое облегчение. Губы дрогнули, и она плотнее их сжала, чтобы спрятать это чувство, но я успел его заметить.

Её взгляд опустился на мои руки, на серебристые нити орнамента, проступавшие из-под рукавов, и выражение сменилось. В ней моментально включилось профессиональное любопытство, и я видел, как в серо-зелёных глазах заработал аналитический ум хорошей ученицы Академии, той, которая всегда рвалась вперед, собирая знания, когда остальные довольствовались личными силами. Она рассматривала узор, переводила взгляд с запястья на предплечье, отмечала ветвление линий и характер свечения, и вопросы уже формировались на её губах, готовые посыпаться один за другим.