Текст книги "Системный Друид. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Андрей Протоиерей (Ткачев)

Соавторы: Оливер Ло
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12
Произрастание

Серена Виттоли не стала ждать утра, и Грюн ещё расставлял кружки на стойке, когда наставница Луны уже выуживала из него всё, что касалось Подземелья и авантюристов. Грюн болтал охотно, подливая горячий отвар и перемежая факты сплетнями, которые в деревне, размером с Верескову Падь, были неотличимы от новостей. Виттоли слушала, задавала короткие вопросы и за полчаса составила себе картину, на которую местному жителю потребовался бы целый месяц. Все же это был не первый ее выход в поле, и женщина уже не раз бывала в схожих экспедициях.

Имя Маркуса всплыло быстро, потому что авантюристы были главным событием деревенской жизни с осени, а их лидер оставил впечатление дельного мужика, щедрого на оплату.

К утру Виттоли уже стояла на крыльце арендованного дома авантюристов и предлагала контракт на совместный спуск. Маркус открыл дверь, оглядел женщину с посохом, представившуюся наставником Академии Серебряной Звезды, и недолго думая согласился. Он умел оценивать людей быстро, а мозоли на её пальцах и манера держать спину рассказали ему больше, чем любые грамоты с печатями.

Луна шла вместе с наставницей, и для неё это была давно ожидаемая возможность. Подземелье в Пределе интересовало её с тех разговоров у озера, когда Вик упоминал о его предполагаемом наличии вскользь, уклоняясь от подробностей со знакомым ей упрямством. Она застёгивала наручи с решимостью, к которой примешивалось кое-что ещё, о чём девушка предпочитала в данный момент не думать.

Группа вышла на рассвете, когда деревня ещё спала. Маркус оставил на двери арендованного дома записку, прижав уголок гвоздём, скупые строчки о маршруте и примерных сроках. Записка висела нечитаной, потому что единственный человек, которому она могла пригодиться, в деревню не заходил.

* * *

В тот вечер я пришёл к Чёрному Вязу на медитацию, и ничего не предвещало того, что случилось. Лощина встретила привычным медовым теплом, прожилки на коре мерцали в сумерках ровным мягким светом, и я сел в обычном месте, прижал ладони к корням и закрыл глаза, позволяя мане течь по каналам свободно, питая весь организм в целом.

Погружение пошло глубже обычного с первых секунд, и я это отметил, но не встревожился. Контакт с вязом за месяцы стал настолько плотным, что каждая медитация отличалась от предыдущей, и колебания глубины были нормой. Корневая сеть приняла моё сознание мягко, повела по знакомым каналам маны вниз, к горизонтам, где Лей-линии сплетались под толщей породы.

Граница стёрлась незаметно, и я не уловил момента, когда перестал сидеть у корней и оказался в другом месте. Переход был наплывом, вроде тумана, затягивающего горизонт, пока ты смотришь в другую сторону.

Поляна подо мной была мягкой от густого изумрудного мха, какого в Пределе не встретишь, тем более зимой. Свет шёл отовсюду сразу, зеленоватый, ровный, и тени в нём отсутствовали. Лес вокруг поляны стоял стеной, но деревья были иными, с корой, отливающей серебром, и кронами, сотканными из прожилок вместо листьев.

Небольшая девочка, по плечо мне, стояла посреди поляны босиком на мху. Бело-серебряные волосы падали ниже лопаток, и в них запутались мелкие листья, те самые, с чёрными прожилками, которые росли на кроне вяза. Тёмно-фиолетовые глаза смотрели на меня снизу вверх, и вместо столетий и древнего спокойствия Илаи в них жило только яркое, детское любопытство, и кое-что тёплое, от чего перехватило дыхание. На запястьях у неё проступали тонкие светлые нити, знакомые до последнего изгиба.

За спиной девочки, в зеленоватом свете угадывался образ, размытый, будто нарисованный на тумане. Высокая фигура с ветвями вместо волос, с корнями, уходящими в невидимую почву. Белая Ива, о которой говорила Илая, обещание формы, которая ещё не решила, какой ей быть.

Девочка смотрела на меня, улыбаясь широко и открыто, и произнесла одно слово, от которого я забыл, как дышать.

– Папа!

Слово упало в тишину поляны, как камень в воду. Я попытался ответить, но ничего путного на ум не шло, потому что к этому слову невозможно подготовиться, сколько бы тебе ни было лет.

– Я ждала очень долго, – она говорила быстро, торопясь, будто боялась, что связь оборвётся. – Тихая темнота хороша, чтобы отдыхать, но для остального она совсем плохая. Я считала дни, а потом перестала, потому что их стало так много, что считать надоело.

Она переступила с ноги на ногу, мох под её ступнями мягко просел, и девочка продолжила, захлёбываясь словами.

– А потом появился ты. И через тебя был лес, и звери, и это страшное… как его… Подземелье с камнями, которые светятся зелёным, и… снег! И как ты дерёшься с тем большим мальчиком, который пришёл к маминому дереву, и как носишь мясо тигру, и как смеёшься, когда тигр не может подойти к тигрице. Мне всё это очень-очень понравилось. Правда!

Она замолчала, набирая воздуха, и фиолетовые глаза блеснули, когда она заговорила снова.

– Я буду ещё долго спать. Только начала просыпаться, и для полного пробуждения нужно время, много времени. Но ты, пожалуйста, продолжай звать меня на приключения. Ладно? Договорились?

Она вложила в слово «приключения» всё, что получала через мои глаза и ощущения за месяцы симбиоза. Целый мир, увиденный через чужое восприятие, прожитый из тихой темноты семечка, врезанного в живую плоть.

Я смотрел на неё, и мыслей было слишком много, чтобы какая-то из них оформилась в слова. Семечко, которое я вживил в ладонь, оказалось ребёнком древнего существа, ждавшим в коре Чёрного Вяза дольше, чем мне хотелось представлять. И этот ребёнок стоит передо мной босиком на мху и называет папой с абсолютной уверенностью, возражать против которой было бы просто глупо.

В прошлой жизни у меня были три развода и десятки учеников, но ни одного существа, которое назвало бы меня этим словом. Пятьдесят шесть лет, и вот оно приходит от девочки с листьями в волосах, в месте, которое может быть сном, а может быть чем-то гораздо реальнее.

Я кивнул, коротко и серьёзно, вкладывая в жест то, что не сумел сказать вслух.

– Позову. Обещаю.

Девочка улыбнулась ещё шире, сделала шаг назад, и контуры её фигуры начали размываться. Волосы слились с мхом, ноги растворились в зелёном свете, и последним я видел фиолетовые глаза, в которых мелькнуло кое-что, от чего защемило между рёбрами. Потом поляна погасла, и темнота сна сомкнулась.

* * *

Рассвет наползал на Предел серо-розовой полосой над ельником, когда я открыл глаза. Зимние птицы подали голос из-за деревьев, робко, будто проверяя, не рано ли, а тело затекло от долгого неподвижного сидения и ноги онемели.

Я посмотрел на руки и увидел то, чего вчера на них ещё не было. Прожилки от семечка, тянущиеся от центра ладони к пальцам. Но сейчас узор расползся гораздо дальше. Тонкие линии оплетали запястье, поднимались по предплечью, ветвились на локте и уходили выше, к плечу, где терялись под рукавом рубахи. Я задрал ткань и увидел, что рисунок добрался до середины плеча – переплетённый растительный орнамент, лёгший на кожу, будто рос там всегда.

Правая рука тоже изменилась, те же линии, тоньше, чем на левой, вплетённые в кожу от запястья до локтя. Орнамент на свету проступал отчётливо, в тени почти пропадал, а когда я направил в ладонь каплю маны, весь рисунок вспыхнул на секунду и погас.

Система отозвалась золотистым свечением панели, и перед глазами развернулся текст.

Задание завершено: «Произрастание» (финальная стадия).

Условие выполнено: Симбиотический росток достиг стадии первичного пробуждения. Сознание Ивары инициировано.

Связь между носителем, материнским древом и дочерним сознанием подтверждена.

Новый статус растения: пробуждённый росток.

Награда: Углублённая связь с природой через симбиоз. Расширение каналов маны (ёмкость +15%, проводимость +20%). Первичное пробуждение Ивары.

Новая способность разблокирована: «Корни Земли» (базовый ранг).

Я свернул панель. Ёмкость каналов выросла, проводимость тоже, и я ощущал это физически и осознавал, будто всегда знал, что так и должно быть. Мана текла по телу легче, свободнее, а резерв, просевший за ночь медитации, восстанавливался заметно живее обычного.

Цифры радовали, но главное произошло за их пределами. Корневая сеть под снегом присутствовала в восприятии фоновым гулом, который раньше я ловил только при глубокой медитации, а сейчас он просто был. Движение воды подо льдом ручья, дыхание деревьев, вся эта подземная жизнь отзывалась в линиях на коже, и линии вибрировали в ответ, принимая сигналы и передавая их дальше, в каналы маны, в мозг, в ту часть сознания, которая умела складывать ощущения в картину. Раньше лес доходил до меня через стекло, а теперь окно распахнулось.

Я сжал и разжал кулаки, проверяя. Пальцы слушались. Лоза выскользнула из левой ладони по мысленному запросу, и мне показалось, что она стала толще и плотнее, хотя, может, просто каналы раскрылись шире. Проверю позже.

Поднявшись, я пошёл к хижине, щурясь от солнца, пробивавшегося сквозь кроны.

* * *

Торн ждал на крыльце с кружкой отвара, от которого тянуло мятой. Он посмотрел на мои руки, на орнамент, проступавший из-под закатанных рукавов, и долго молчал, прихлёбывая отвар и разглядывая узор. Я знал это его выражение, дед перебирал в голове несколько вещей и решал, о какой говорить вслух.

– Далеко не каждый на такое идёт, – сказал он, опустив кружку на перила. – Я помню, когда Илая предложила мне. Давно, я тогда был моложе тебя нынешнего.

Я сел на ступеньку рядом с ним и промолчал, давая ему говорить.

– Симбиоз с существом такого возраста и такой силы меняет каналы маны. Меняет то, как ты чувствуешь лес, – Торн покрутил кружку в пальцах. – А Хранитель, который чувствует лес по-другому, это уже другой Хранитель, и я не знал, хочу ли стать другим. Тогда не знал. Потом было поздно, мои каналы загрубели и семечко не прижилось.

Он замолчал, глядя на ели за поляной, потом продолжил тише.

– Ты сделал выбор, не зная всего. Иногда это единственный способ сделать его правильно, как и должно быть.

Дед отставил кружку и сел рядом, на ту же ступеньку, плечо к плечу. За все месяцы рядом с ним я ни разу не видел, чтобы Торн располагался так, на равных, и мне хватило ума промолчать.

– Путей к Хранительству несколько, – начал он, и тон сменился. – Через наставничество – это первый путь. Получить знание от того, кто уже несёт статус, и со временем занять его место. Долгий путь, требующий совместимости с конкретным лесом. Я шёл этим путём. Мой учитель водил меня по Пределу семь лет, и за эти годы я узнал столько, что хватило бы на целую библиотеку, если бы кто-то потрудился записать.

Он помолчал, рассматривая мои руки, и продолжил:

– Второй путь – тот, которым пошёл ты, сам того не планируя. Тесная связь с природой. Симбиоз, долгое терпеливое взаимодействие, которое перестраивает каналы маны так, что человек начинает слышать лес иначе. Орнамент, который у тебя на руках, это карта связей между тобой и корневой сетью, живая и растущая. Со временем она расширится. Вот только такой путь обычно долог, но ты сумел меня удивить, мальчик мой.

Торн потёр переносицу и помолчал, подбирая слова.

– Есть и другой вариант. Через зверя. Когда связь с одним конкретным существом становится настолько глубокой, что зверь признаёт человека братом, на равных. Тогда тоже приходят татуировки, но другие, несущие в себе природу зверя.

Он сказал это ровно, и я понял, кого дед имел в виду, хотя тигр не был назван по имени. Зверь на скалах, который месяцами привыкал ко мне, подпускал ближе, ел мясо с камня в пяти шагах. Хрупкое равновесие между нами, которое я выстраивал с терпением, знакомым по прошлой жизни. Но видимо, недостаточно крепкое, чтобы себя проявил этот вариант.

– Бывают и другие варианты, – Торн обозначил их коротко, штрихами.

Ритуал на пересечении Лей-линий в ночь солнцестояния. Принятие духа леса через кровь, от которого отказались столетия назад. Каждый путь имел свою цену, о которой Торн упоминал вскользь, не задерживаясь.

Я слушал и укладывал информацию, как укладывают образцы в гербарий, каждый на своё место. Дед передавал знание, которое копил десятилетиями, и вопросов я не задавал, потому что это была передача, которую принимают молча.

Торн замолчал, допил кружку и какое-то время смотрел на лес, потом встал, прокряхтев, и пошёл в хижину. На пороге обернулся.

– Дрова не забудь наколоть. Запас кончается.

Дверь за ним закрылась, и я остался на крыльце, разглядывая орнамент на руках. Нити в узоре проступали на свету и таяли в тени, реагируя на ману и на движение воздуха, и я понимал, что это уже часть меня. Теперь эта магическая татуировка будет сопровождать меня до самой смерти.

* * *

Зима отступала нехотя, цепляясь за тень, где снег держался дольше. На открытых склонах наст проседал под ногой, но в ельниках лежал плотно, сохраняя жёсткость. Птицы стали голосистее, и капель с крыши хижины появлялась в полдень и замерзала к вечеру мутными сосульками, которые Торн сбивал палкой каждое утро.

Появилось редкое свободное время, и я потратил его, как тратил любое, на лес и работу. Орнамент, действительно, изменил восприятие. Корневая сеть под снегом читалась фоновым шумом, постоянным и негромким. Вибрация почвы от шагов оленя к северу. Медленное движение воды подо льдом ручья и падающие капли на землю. Дрожь корней сосны, которую ветер раскачивал на гребне. Всё это присутствовало на периферии сознания, и с каждым днём я учился отделять один сигнал от другого.

В один из таких дней, когда я возвращался от восточного гребня с котомкой коры для отваров, корневая сеть передала сигнал, и я остановился, пять крупных тел двигались плотной цепочкой с северо-запада, тяжело и целенаправленно. Тёплые отпечатки лап давили на промёрзшую почву, и каждый шаг отзывался вибрацией, которую ловили линии на коже. Потом подключились Усиленные Чувства, запах голодного хищника, принесённый ветром, тихий хруст наста.

Стая из пяти волков, все взрослые, второй ранг. Голодные, потому что шли плотно и напрямик, так ходят звери, которым не до осторожности. Охотничья территория севернее оскудела за зиму, и они забрели туда, куда в обычные времена не совались.

Я мог уйти, тропа к хижине лежала правее, и до пересечения маршрутов хватало расстояния, чтобы свернуть. Но узор на предплечьях пульсировал, отзываясь на близость живой почвы под настом, и новая способность требовала проверки. Голодная стая на знакомой территории – ситуация, которую я мог контролировать. Да и что сказать – мне не терпелось проверить себя в деле.

Я опустил котомку на снег и остался на месте, ожидая.

Матёрый серый вожак с рваным ухом и шрамом через левый глаз вышел из ельника, крупнее остальных на голову. За ним двое фланговых, пошире в плечах, и двое молодых, ещё не научившихся экономить движения. Стая обтекала меня полукругом, и вожак остановился в двадцати шагах, опустив голову к земле, оценивая добычу. Жёлтые умные глаза смотрели на меня в упор.

Я присел на колено и прижал правую ладонь к снегу. Орнамент на предплечье вспыхнул, мана пошла вниз, через кожу, через наст, в промёрзшую почву, и корневая сеть приняла импульс с готовностью, к которой я оказался не готов. Связь была плотнее, чем ожидалось, скорость отклика – выше.

Вожак прыгнул, и из-под наста, в метре от моего колена, вырвалась толстая гибкая лоза, хлёстко выстрелив из почвы. Она перехватила вожака в прыжке, обвившись вокруг передних лап, и зверь кувыркнулся в снег, взметнув белое облако, рыча и выворачиваясь. Правый фланговый метнулся ко мне сбоку, и привычная лоза из левой ладони свистнула навстречу, ударив волка по морде и отбросив назад. Третьего, заходившего слева, я остановил иначе – мана ушла в землю у корней ближайшей сосны, и оттуда поднялась путаница стеблей, опутавших лапы зверя и пригвоздивших его к месту.

Молодые замерли, один попятился, поджав хвост, второй метнулся вперёд, и я встретил его обычной ладонью, по носу, звонко. Зверь взвизгнул, отпрянул, заскулив, и помотал головой. Удар по мокрому чёрному носу, вообще без магии, произвёл на стаю впечатление, которого не произвела бы никакая лоза.

Вожак рвался из петли, прогрызая стебель. Я отпустил лозу, дав ей ослабнуть, зверь выдрался, откатился, вскочил на лапы, и пасть его оскалилась. Он бросился снова, и лоза из почвы перехватила его в прыжке, на этот раз за задние лапы, опрокинув на спину. Вожак завыл, больше от злости, чем от боли, а когда я отпустил его во второй раз, зверь остановился, тяжело дыша, и смотрел на меня злыми жёлтыми глазами, понимая, что ошибся с выбором цели.

Третья попытка не состоялась – вожак развернулся и потрусил обратно к ельнику, и стая потянулась за ним, скуля и оглядываясь.

Я поднял ладонь с земли. Лозы, выросшие из почвы, осели в снег, стебли втянулись обратно под поверхность, оставив на насте неглубокие борозды.

Вот тут до меня дошла разница, которую я нащупывал последние дни. Лоза из ладони – точечный инструмент, быстрый и дальнобойный. Лоза из земли – контроль территории, медленнее, требующий контакта с почвой, но возникающий там, где противник его не ожидает, и держащий крепче. Одно дополняло другое, и вместе они давали возможности, которых у меня не было ещё вчера.

Система зафиксировала навык отдельной панелью, и я прочитал описание, стоя посреди истоптанной поляны с подтаявшим от маны снегом.

Способность подтверждена: «Корни Земли».

Ранг: Новичок.

Тип: Активная, контроль территории.

Описание: Создание растительных конструкций из живой основы почвы в радиусе физического контакта. Требует прикосновения к грунту. Скорость роста ниже, чем у «Призыва лозы». Радиус действия на текущем уровне – до пяти метров от точки контакта. Прочность конструкций зависит от плотности корневой сети под поверхностью.

Базовый ранг, скромный радиус, низкая скорость – но каждый навык, начинавшийся с ранга Новичок, при правильной тренировке превращался в инструмент, от которого я не мог бы отказаться. Да и не хотел, если честно. Для человека, который большую часть жизни прожил в мире без магии, все это было похоже на чудо, которое так и хотелось изучить еще больше.

Я подобрал котомку, закинул на плечо и пошёл дальше. Снег поскрипывал под сапогами, первые синицы перекликались в ельнике, и узор на руках слабо пульсировал, отзываясь на вибрации леса, который дышал покоем последних зимних дней, уже недолгим.

Глава 13
Старые долги

Околицу Вересковой Пади я заметил по дыму над крышами, рыжеватому на фоне бледного зимнего неба. Тропа вывела из ельника на открытый участок, где снег лежал плотнее и свет бил в глаза после полумрака хвойного коридора.

У крайних домов, возле колодца с почерневшим от сырости воротом, собралось десятка полтора человек. Женщины стояли кучками, мужики подпирали заборы, и голоса разносились в морозном воздухе громче обычного. Разговор шёл оживлённый, с жестикуляцией и оглядками на тракт, уходивший за околицу в сторону перевала, и я свернул с тропы к деревне.

Кто-то из женщин заметил меня. Разговоры смолкли, от ближних к дальним, и к тому моменту, когда я подошёл к колодцу, площадка опустела. Женщины утянулись за калитки, мужики разбрелись по дворам, и только рябая коза, привязанная к колышку у крайнего забора, проводила меня равнодушным взглядом.

Деревня реагировала на внука Хранителя одинаково все эти месяцы, хотя сегодня явно что-то было не так. Расспросы о делах Предела я научился гасить короткими ответами, после которых продолжать разговор становилось неловко.

Я толкнул створку лавки Сорта, колокольчик звякнул, и я оказался в привычном помещении, заставленном склянками и различными реагентами.

Сорт возился у весов, перекладывая на чаши мелкие грузики, но голову поднял и окинул меня оценивающим взглядом ещё до того, как дверь захлопнулась.

– Вик. Давно не заходил, – он кивнул на прилавок, освобождая место. – Показывай, что принёс.

Я развязал котомку и начал выкладывать. Пластины коры железного дуба, просушенные до матового блеска, пучки иглистого мха, от которых тянуло смолой и сухим теплом. Отдельно, в берестяном коробе, лежала склянка с вытяжкой из подземных лишайников, собранных на пятом этаже.

Сорт потянулся к склянке с жадностью, которую даже не пытался скрывать, поднёс к свету, покрутил, понюхал горлышко и крякнул.

– Подземный лишайник? Где взял?

– Глубоко, – как всегда коротко ответил я.

Алхимик хмыкнул. Подробности его интересовали, пока они влияли на качество товара, а дальше начиналась территория, куда Сорт предпочитал не соваться. Он взвесил засушенную траву, поднося каждый пучок к носу и втягивая воздух, пересчитал пластины коры, постучав ногтем по срезу, ощупал мох и принялся выкладывать монеты на прилавок, шевеля губами. Склянку с вытяжкой отставил отдельно, на верхнюю полку, где хранил ингредиенты, которыми дорожил.

– Кора хорошая, сушка правильная. Мох сойдёт. За вытяжку дам тройную цену от базовой, потому что на поверхности такого нет, а мне позарез для одного заказа, – он сдвинул стопку серебра ко мне и добавил сверху пару медяков. – Итого вот. Пересчитывай, если хочешь.

Я сгрёб монеты в поясной кошель и затянул шнурок. Жульничать с суммами Сорт перестал после того, как я однажды молча развернулся и ушёл, забрав товар, это было еще в самом начале нашего знакомства, а сейчас мы, можно сказать, партнеры. Да и где он найдет еще такого поставщика, как я?

Алхимик, вместо того чтобы продолжить работу, упёрся ладонями в столешницу и уставился на меня, прищурив маленькие глазки.

– Слыхал новость?

Сорт любил драматизировать паузами, так что я давно перестал ему что-либо отвечать и просто молчал. Для него молчание собеседника служило лучшим приглашением.

– Из Академии гости прикатили, – он понизил голос, хотя в лавке, кроме нас, никого не было. – Два экипажа, верховые, обоз. Старшая наставница из Академии Серебряной Звезды, при ней ученица, та самая лучница, которая тут бывала раньше с группой. Виттоли её фамилия, наставницы этовой. Серьёзная баба, я тебе скажу, посох ого, руки ухоженные, как у светской. Грюн им комнаты выделил наверху, утку зажарил, суетился, будто королева приехала, – и все это сопровождалось обильной жестикуляцией, что раньше за мужчиной не наблюдалось.

Выходит, Луна приехала, да еще и с наставницей. Значит, дела у нее шли хорошо. По ее словам, помнится, личный наставник дается только внутренним ученикам. Ну что же, я рад, что моя знакомая смогла устроить свою жизнь лучше.

– Когда приехали? – стараясь говорить спокойно, спросил я.

– Позавчера к вечеру. Наставница тут же начала ходить по деревне, расспрашивать. Про Подземелье, про авантюристов, про тебя, между прочим, тоже. Грюн ей всё выложил, он языком чесать горазд, особенно, когда платят хорошо.

Сорт поскрёб подбородок ногтем и наклонился ко мне через прилавок.

– Маркуса она нашла быстро. К утру они уже о чём-то договорились, и группа ушла. С наставницей и её ученицей. В Подземелье, насколько я понял. Маркус записку оставил на двери, ее только ленивый не прочёл.

Приезд столичной магички в деревню, где главным событием за последние годы была драка в таверне, объяснял и толпу у колодца, и нервозность селян.

– Спасибо, Сорт.

Алхимик махнул рукой и отвернулся к своим склянкам, давая понять, что лимит бесплатных сплетен исчерпан. Я вышел на улицу, где морозный воздух обжёг щёки после тепла лавки, и зашагал к дому, который Маркус арендовал для группы.

Приземистая изба с крепкими ставнями стояла через два двора от таверны. Снег на пороге лежал нетронутый. Старые следы на дорожке к двери вмёрзли в наст вмятинами, покрытыми ледяной коркой, и по глубине их оседания дом пустовал уже некоторое время. На двери, прижатый гвоздём, висел клочок пергамента, исписанный угольным стержнем. Чернила расплылись от сырости, но почерк Маркуса я узнал.

Группа ушла в Подземелье на северо-восточном склоне, за скальными грядами, вместе с наставницей и ученицей из Академии. Срок возвращения Маркус не указал. Коул ушёл с ними вместе со Стеном и Вальтером.

Я постоял у калитки, глядя на пустые окна. Луна спустилась в Подземелье с наставницей, и узнала ли она, что я живу в получасе ходьбы, было вопросом, на который Грюн наверняка уже ответил, потому что болтливый трактирщик не упустил бы такой подробности. Делать у пустого дома было нечего, и я зашагал через деревню к Боргу.

* * *

Борг распахнул дверь до второго удара и молча посторонился, пропуская меня внутрь. Широкие плечи охотника заполняли проём, но двигался он по-прежнему мягко, вроде бы и расслаблен, но вот глазами он, конечно, постарел на пяток лет.

В доме было чисто и тихо. Выскобленный стол у стены, на нём одинокая кружка с остывшим отваром. Вдоль бревенчатой стены лежало проверенное охотничье снаряжение, колчан со стрелами, тул с запасными наконечниками, лук в чехле и два ножа на кожаной подстилке рядом с мотком верёвки. Каждая вещь на своём месте, каждый ремешок затянут, отрадно видеть, когда человек знает цену своему ремеслу.

Борг не предложил сесть. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди, и начал так, будто продолжал разговор, прерванный на полуслове.

– Гарета похоронили.

Мне хватило мгновения, чтобы перестроить всё, что я знал о парне, который лежал дома на попечении Сорта ещё недавно. Борг не уточнял, когда прошли похороны, и я не спрашивал. Тёмные круги под запавшими глазами, спина, которую мужчина держал прямо через силу, говорили сами.

– Тело сгорело изнутри, – Борг смотрел в стену за моим плечом. – Сорт объяснил, что парню вкололи алхимическую дрянь, которая разгоняет каналы маны до предела. Боевые стимуляторы из тех, что дают солдатам перед штурмом, когда терять нечего. Гарет получал их не один раз, по следам на венах видно. К тому времени, когда Сорт добрался до него с составами, каналы выгорели, а внутренние органы начали отказывать. Целители из Ольховых Бродов приезжали, смотрели. Сказали, что даже столичный маг не вытащил бы его в таком состоянии, слишком далеко все зашло.

Я слушал и не перебивал. Борг имел право выговориться, и молчание было единственным, что я мог предложить. Гарета, которого я приносил к отцовскому порогу, доконала не его собственная дурь, а чужая алхимия, закачанная в вены, хотя… дурь тоже сделала свою работу. Парень был задирой с кулаками, быстрее головы. Кто-то разглядел в нём бешеную энергию и желание доказать свою значимость, а потом использовал это, превратив парня в расходный материал.

Ну, как кто-то. Мы оба прекрасно понимали кто.

– Люди де Валлуа, – Борг произнёс фамилию так, будто говорил о заразе. – Они играли на его самолюбии, подкармливали обещаниями и стимуляторами, а когда выжали всё, бросили.

Борг замолчал, и пальцы его скрещённых рук впились в предплечья так, что кожа на суставах натянулась. Он разжал хватку усилием, которое я видел по дрожи в запястье, и выдохнул через нос.

– Мой сын был дураком, Вик. Упрямым, горячим дураком, который лез туда, куда не звали, и не слушал тех, кто пытался его остановить. Но он был моим сыном.

Я немного подождал, дав ему выдохнуть.

– У меня свои счёты с де Валлуа, Борг. Давние. Семья, которая отравила моего деда и подставила меня, чуть в могилу не свела. Когда придёт время, я буду рядом. Просто знай это.

Борг посмотрел на меня в упор. Жёсткие глаза охотника дрогнули на долю секунды, и он кивнул одним движением, принимая мои слова как рукопожатие. Обещания и подробности были лишними.

Мы помолчали. Борг отлепился от косяка, подошёл к столу и подвинул ко мне кружку с остывшим отваром, но я покачал головой, и охотник не настаивал. Он встал у окна, глядя на полосу леса за околицей, и плечи его постепенно опускались, отпуская напряжение. За стеклом, в соседнем дворе, мелькнул подол Хельгиной юбки, и Борг проводил женщину взглядом.

– В лес сегодня собираюсь, – сказал он, и тон сменился, стал рабочим. – Зимние запасы подъели, надо пополнить. Браун из Ольховых Бродов подтянулся с людьми, ещё двое из Медвежьего Лога. Выходим через пару часов, от околицы. Пойдёшь?

Я кивнул, и Борг, кажется, ожидал именно такой ответ, потому что еле заметная складка в углу рта обозначила то, что у другого человека стало бы улыбкой.

Я вышел из дома Борга на морозный воздух и зашагал к окраине. По пути завернул в пекарню, купил половину ржаного каравая и кусок солонины, завернул в тряпку и сунул в котомку. На крыльце пекарни сидел рыжий кот и вылизывал лапу с видом существа, которому принадлежит весь мир. Я не удержался и дал ему кусочек мяса, хотя, уверен, этот мышелов и так неплохо питался.

Оставшееся время я провёл на окраине, проверяя снаряжение и перекладывая содержимое котомки. Нож на поясе, лук за спиной, колчан с десятком стрел, склянка с заживляющей мазью и сухой паёк. Узор на руках слабо пульсировал, принимая фоновые сигналы корневой сети, и я по привычке отфильтровал шум, оставив только крупные источники движения в радиусе восприятия.

* * *

Отряд собрался у последних домов, там, где деревенская улица переходила в широкую тропу к ельнику. Я пришёл раньше остальных и сидел на перевёрнутом чурбаке, затягивая ремни на котомке и наблюдая, как за околицей курится морозная дымка над полем, когда со стороны тракта показались фигуры.

За Боргом шагали еще двое деревенских охотников, которых я знал в лицо, коренастые мужики с арбалетами и мешками провианта за спинами. Следом подтянулись люди из Ольховых Бродов, четверо, в добротных меховых полушубках с копьями на плечах.

Браун шёл последним, и я узнал его издалека по размашистому шагу и глубокому шраму, рассекавшему левую щёку от виска до подбородка. Крепкий седовласый мужчина нёс рогатину на плече и осматривал тропу машинально, считывая местность на ходу.

Ярек отделился от группы и двинулся ко мне ещё до того, как остальные добрались до сборного места. Сын Брауна вытянулся за прошедшие месяцы, раздался в плечах, и лицо его загрубело от работы, потеряв юношескую мягкость, которую я помнил по охоте на кабана.

– Вик, – Ярек остановился в двух шагах и кивнул. – Рад видеть. Отец говорил, что ты будешь.

– Браун не ошибся.

Парень усмехнулся, присел на чурбак рядом и достал из-за пазухи кусок вяленого мяса, от которого откусил, не предлагая, но и не пряча. Совместная охота на кабана сделала нас если не друзьями, то людьми, которым не нужно заполнять паузу словами.

– У нас в Бродах о тебе слухи ходят, – Ярек жевал и говорил, и ни то, ни другое не мешало друг другу. – Говорят, внук Хранителя один в Подземелье спускался и вернулся целый. Говорят, авантюристы из Гильдии за ним хвостом ходили. Половину я списываю на вранье, но вторая половина похожа на правду.