Текст книги "Улыбка мертвеца (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Иван Павлович долго мыл руки. Вода в эмалированном тазу быстро окрасилась в буро-розовый цвет, но он все тер и тер пальцы, словно пытался смыть не только кровь и формалин, но и само знание, только что открывшееся им. Березин стоял рядом, прислонившись к стене, и молчал. Оба тяжело дышали, хотя физической работы уже не было.

Наконец Иван Павлович вытер руки ветошью, бросил ее в угол и обернулся к коллеге. Тот выглядел так, будто постарел лет на десять за этот час – осунулся, побледнел, под глазами залегли глубокие тени.

– Николай Иванович, – голос Петрова звучал устало, но твердо. – Нам нужно поговорить.

– О чем? – Березин поднял на него глаза, и в них читалась растерянность человека, которого только что выбросили из привычной картины мира.

– О Замятине. О Родионе Алексеевиче.

Березин вздрогнул, выпрямился.

– Иван Павлович, вы что… вы думаете?.. Нет, это невозможно. Вы просто не знаете его. Родион Алексеевич – это… это легенда. Если бы не он, я бы, наверное, не стал врачом.

– Вот и расскажите мне о нем, – попросил Иван Павлович, присаживаясь на табурет у стены. – Расскажите все, что знаете. Кто он, откуда, чем живет. Я хочу понять.

Березин помялся, но сел напротив, на перевернутый ящик из-под инструментов. Задумался, собираясь с мыслями.

– Родион Алексеевич Замятин, – начал он негромко, словно боялся, что стены морга услышат и передадут его слова. – Ему сейчас за семьдесят, точно никто не знает. Родился еще при Александре Втором, в крепостное право, можно сказать. Из мещан, сам пробивался. Учился в Московском университете, блестяще окончил, мог в столице остаться, но поехал в земство. Говорил: «Там, где нужнее».

Иван Павлович слушал внимательно, не перебивая.

– Он тридцать лет проработал в нашей земской больнице, – продолжал Березин, и голос его теплел, когда он говорил об учителе. – Хирург от Бога. В японскую войну ушел добровольцем, в полевом госпитале работал – сутками не спал, руки не опускал. Говорят, за одну ночь до сорока операций делал. Ампутации, трепанации, все что угодно. Оттуда вернулся с медалями, но сам о них никогда не рассказывал. Скромный был, всегда говорил: «Я делал свое дело».

Иван Павлович кивнул, отметив про себя: «трепанации». То есть с черепами работать умеет, и давно.

– А после войны снова в земстве, – продолжал Березин. – Я к нему пришел молодым фельдшером, ничего не умел. Он меня всему научил. Знаете, как он учил? Не тыкал носом, не ругал, а просто показывал. Говорил: «Смотри, Николай. Запоминай. Руки должны помнить, голова – понимать, а сердце – чувствовать, когда больно, а когда просто страшно».

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, словно видел сейчас не сырой подвал морга, а светлую операционную прошлого.

– Он гениальный диагност, Иван Павлович. Я такого больше не встречал. Бывало, привезут больного – все руками разводят, а он посмотрит, послушает, спросит о чем-то – и говорит: «У него то-то и то-то». И всегда в точку. Сотни жизней спас, если не тысячи. К нему приезжали из других губерний, из Петрограда даже. Просили перебраться в столицу – отказывался. Говорил: «Здесь мое место, здесь люди, которым я нужен».

– А сейчас? – спросил Иван Павлович. – Он же, кажется, уже не работает в больнице?

– Да, – вздохнул Березин. – Лет пять назад ушел. Здоровье подвело. Подагра замучила, сердце шалит. Ему тяжело подолгу стоять у стола, да и зрение уже не то. Но прием ведет на дому, частным образом. К нему очередь, Иван Павлович. Люди едут из соседних городов, села приезжают. Он берет недорого, многим вообще бесплатно помогает. Говорит: «Деньги – бумага, а жизнь – одна».

Иван Павлович слушал, и перед ним вставал образ старого, больного, но мудрого врача, посвятившего жизнь служению людям. Именно таким Замятин и показался ему при встрече на берегу, именно таким он выглядел за ужином – уставшим, но сохранившим ясность ума и теплую, чуть печальную мудрость.

– Он вообще много говорит о смерти в последнее время? – осторожно спросил Иван Павлович.

Березин задумался.

– Вы знаете… я раньше не замечал. А вот вчера, за ужином… – Он запнулся. – Вы же слышали, что он говорил? Про то, что смерть иногда – милосердие?

– Слышал, – кивнул Иван Павлович.

– Я никогда не слышал от него такого, – признался Березин. – Он всегда боролся за жизнь до последнего. Помню, ребенка привезли, безнадежного совсем, все врачи сказали – не жилец. А он трое суток не отходил, и выходил. Говорил: «Пока есть хоть искра, надо дуть, а не гадать, погаснет или нет». А тут вдруг…

Он замолчал, и в тишине подвала было слышно только, как капает вода где-то в углу.

– Может, возраст, – неуверенно предположил Березин. – Люди к старости о душе думают. О том, что будет после. Может, он просто… устал? Столько смертей видел, столько боли…

– Может быть, – согласился Иван Павлович, но в голосе его не было уверенности.

Он вспомнил вчерашний вечер. Уютную столовую, Варвару Тимофеевну с ее пирогами, тихий свет лампы. И Замятина, который говорил о смерти так спокойно, так… философски, будто речь шла о погоде или о видах на урожай.

«Иногда смерть – это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать».

Тогда, за ужином, эти слова прозвучали как мудрость старого человека, много пережившего и много понявшего. Теперь, после того, что они увидели в мозгу Егора, они звучали иначе. Страшно. Зловеще. Как оправдание.

«Если он уходит без боли, без страха, с миром в душе… Может быть, это и есть настоящий покой?»

Иван Павлович вспомнил улыбку Егора. Спокойную, блаженную, счастливую. Таким ли бывает покой? Или это что-то другое?

– Николай Иванович, – сказал он медленно, догадавшись. – А скажите… у Замятина ведь тоже была дочь? Ольга? Которая умерла? Это ведь ее могилу мы нашли на той стороне?

Березин кивнул.

– Была. Давно, лет двадцать назад. Я ее уже не застал, когда пришел в больницу. Говорят, красавица была, умница. Помогала отцу, медсестрой работала. И вдруг умерла. Молодая совсем. Никто толком не знает от чего. Говорили по-разному: и тиф, и несчастный случай, и… – он запнулся.

– И что?

– Не хочу сплетни пересказывать, – твердо сказал Березин. – Я этого не видел, не знаю. А слухи в городе всегда ползут, особенно про таких людей.

Иван Павлович понял: большего от Березина не добьешься. Да и не нужно было. Главное он уже знал.

Замятин – легенда. Гениальный хирург, знающий анатомию в совершенстве. Человек, который умеет делать трепанации. Который тридцать лет резал живых и мертвых. Который потерял дочь при загадочных обстоятельствах. Который теперь философствует о смерти как о милосердии.

И который живет в городе, где люди умирают во сне с улыбкой на лице после точнейшего укола в миндалевидное тело.

– Иван Павлович, – тихо спросил Березин. – Вы думаете… он может быть причастен?

Петров посмотрел на коллегу. В глазах Березина было столько боли, столько нежелания верить в эту страшную мысль, что у Петрова сжалось сердце.

– Я ничего не думаю, Николай Иванович, – ответил он устало. – Пока. Но мы должны проверить все. Любую версию. Даже самую страшную. Даже самую невероятную.

Он поднялся, разминая затекшие ноги.

– Идите по своим делам, наверняка больных очередь уже, – сказал он Березину. – А мне пока нужно еще кое-что обдумать.

Березин хотел возразить, но посмотрел на Петрова и понял: спорить бесполезно. Он молча кивнул и вышел.

Иван Павлович остался один. В подвале было тихо, только капала вода. Три тела лежали на столах, накрытые простынями. И у каждого под простыней – застывшая улыбка.

Иван Павлович уже собрался написать письмо Семашко с предварительными итогами и своими догадками, когда услышал шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные, не те, что у санитарок или фельдшеров. Кто-то спускался в подвал неторопливо, с чувством собственного достоинства.

Доктор обернулся. В дверях морга стоял человек.

Лет сорока, коренастый, в кожанке и сапогах, с портфелем под мышкой. Лицо грубоватое, скуластое, глаза маленькие, цепкие, как у хищника. На поясе – кобура. Не из тех, кто носит оружие для красоты.

– Доктор Петров? – спросил он, не здороваясь.

– Да. А вы?

– Заведующий уездным отделом управления, – человек говорил отрывисто, с легким намеком на начальственный тон. – Фамилия моя Копылов. Степан Ильич.

Петров вопросительно поднял бровь. Должность звучала внушительно, хотя он не вполне понимал, что именно она означает в местной иерархии власти. В нынешнее время структура губернских и уездных органов только формировалась, и отделы и управления занимались административно-исполнительными функциями, включая надзор за порядком.

– Чем обязан? – спросил Иван Павлович.

Копылов прошел вглубь морга, брезгливо оглядываясь по сторонам. Запах формалина и смерти, видимо, его не смущал – или он умело это скрывал.

– Дело у меня к вам, – сказал он, останавливаясь в шаге от стола с телом и демонстративно не глядя на вскрытый череп. – Разговор есть.

– Слушаю.

Копылов помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, глядя куда-то в сторону:

– Вы, доктор, человек в нашем городе новый. Из Москвы. С мандатом от самого наркома. Это мы понимаем, уважаем. Но народ у нас темный, суеверный. Вы уж не обессудьте.

– К чему вы клоните? – прямо спросил Иван Павлович.

– К тому, что люди шепчутся, – Копылов наконец посмотрел ему в глаза. Взгляд был тяжелый, немигающий. – О смерти этой, о заразе. По базарам слухи ползут, бабки на лавках языками чешут. Говорят, мор по городу идет, а московский доктор трупы режет, ищет что-то, а толку нет. Вы уж простите за прямоту, но народ волнуется. А нам тут порядок блюсти надо.

Иван Павлович слушал молча, и внутри у него закипало глухое раздражение.

– И что вы предлагаете? – спросил он сдержанно. – Прекратить расследование? Закрыть глаза на девять трупов?

– Я ничего не предлагаю, – Копылов качнул головой. – Я просто довожу до вашего сведения. Вы человек ученый, вам виднее, сколько тут еще копаться. Но люди спрашивают: когда это кончится? И когда вы, Иван Павлович, обратно в Москву поедете?

Последние слова прозвучали как намек. Откровенный и не слишком вежливый.

Петров усмехнулся – невесело, устало.

– Я уеду, когда разберусь, что здесь происходит. А происходит здесь, Степан Ильич, нечто очень странное. И если вы хотите порядка, вы должны быть заинтересованы в том, чтобы я докопался до истины.

– Истина истиной, – Копылов поморщился. – А порядок порядком. Вы уж не обижайтесь, но я обязан вас предупредить: затянется ваше расследование надолго – могут быть… неприятности.

– Угрозы? – Петров поднял бровь.

– Предупреждение, – жестко поправил Копылов. – Из лучших побуждений. У нас город тихий, революция отгремела, гражданская война кончилась. Люди жить хотят, работать, а не бояться, что по улицам зараза гуляет. А если слухи пойдут, что это не зараза, а убийца – так вообще паника начнется. Вам это надо?

Иван Павлович посмотрел на него, и в голове его вдруг мелькнула мысль: «А не послал ли этого Копылова кто-то конкретный? Не сам ли Замятин? Или кто-то из его круга?»

– Вы кого-то конкретно представляете, Степан Ильич? – спросил он в упор. – Или просто так, от себя говорите?

Копылов на мгновение смешался, но быстро взял себя в руки.

– Я от власти говорю. От уездной. У нас тут свои порядки, московские не всегда подходят.

– Порядки везде одни, – отрезал Иван Павлович. – Труп – это труп. Убийство – это убийство. А эпидемия – это эпидемия. И пока я не пойму, с чем мы имеем дело, я отсюда не уеду. Можете передать это всем, кого это касается.

Копылов помолчал, сверля его взглядом. Потом коротко кивнул – то ли соглашаясь, то ли принимая к сведению.

– Воля ваша, доктор. Но я предупредил. Дальше – сами.

Он повернулся и пошел к выходу. Уже на пороге обернулся:

– И еще… Вы тут со старухой этой, с Ненилой, разобрались? Говорят, она на вас с ножом кидалась. А вы ее отпустили. Зачем?

Иван Павлович усмехнулся.

– Она больна. Ей лечиться надо, а не в тюрьме сидеть.

– Лечиться, – повторил Копылов с кривой усмешкой. – Чудные вы люди, московские доктора. У нас тут таких не понимают. Баба припадочная, могла зарезать, а вы ее – лечить. Ну-ну.

Он вышел. Шаги затихли на лестнице.

Петров остался один. Он подошел к столу, накрыл тело Егора простыней, потом сел на табурет и задумался.

Разговор был неприятный. Очень неприятный. Копылов явно пришел не просто так – за ним кто-то стоял. Или он сам чувствовал, что расследование заходит на территорию, куда лучше не соваться.

«Значит, я на верном пути, – подумал Иван Павлович. – Если они хотят, чтобы я уехал, значит, бояться, что я найду правду.»

Он поднялся, собрал инструменты, спрятал образцы. Работы было много. А времени – неизвестно сколько.

* * *

Ближе к обеду, когда Иван Павлович уже заканчивал приводить в порядок записи после вскрытия, в дверь морга постучали.

– Иван Павлович! Николай Иванович! Вы тут? – раздался женский голос.

Березин, который все заглянул к доктору, сидел в углу на табурете, мрачный и задумчивый, встрепенулся.

– Варя? – удивленно сказал он и пошел открывать.

На пороге стояла Варвара Тимофеевна – раскрасневшаяся с холода, в пуховом платке, накинутом поверх пальто, с большой корзиной в руках. Из корзины вкусно пахло горячими пирожками и еще чем-то, отчего у Ивана Павловича, вспомнившего, что с утра маковой росинки во рту не было, предательски заурчало в животе.

– Вот, – сказала она, входя и ставя корзину на свободный табурет. – Сидите тут, голодные, небось, с самого утра. Я вам поесть принесла. Щи в горшочке, пирожки с капустой, чай в термосе. Ешьте, пока горячее.

– Варя, – Березин смотрел на жену с такой теплотой, что даже мрачное выражение его лица смягчилось. – Ну зачем ты… Сама тащилась через весь город…

– А кто ж вам принесет? – она махнула рукой. – Больничные щи ваши я знаю – вода водой. А вам силы нужны. И вам, Иван Павлович, тоже. Вы уж не побрезгуйте, поешьте с нами.

Иван Павлович хотел отказаться – неловко как-то, чужая женщина тащится через весь город, а он тут… Но запах пирожков был таким соблазнительным, а усталость и голод взяли свое.

– Спасибо, Варвара Тимофеевна, – искренне сказал он. – Вы нас просто спасаете.

– Вот и славно, – обрадовалась она. – Где тут у вас можно по-человечески поесть?

Под «по-человечески» в морге, конечно, ничего не нашлось. Но Березин привел их в маленькую комнатку рядом с ординаторской – тесный кабинетик с продавленным диваном, обшарпанным столом и единственным окном, выходящим во двор. Здесь было тесно, но чисто, и пахло не формалином, а старыми бумагами и табаком.

Варвара Тимофеевна быстро накрыла на стол – достала горшочек с горячими щами, разложила пирожки на газете вместо скатерти, разлила чай в алюминиевые кружки. Еда была простой, но такой домашней, что у Ивана Павловича на мгновение защемило сердце – вспомнилась Москва, своя кухня, жена…

– Ешьте, ешьте, – приговаривала Варвара Тимофеевна, пододвигая к ним горшочек. – Вы, Иван Павлович, не стесняйтесь, берите побольше. На вас лица нет, худой какой, не кормят вас в этой гостинице.

Иван Павлович улыбнулся и послушно взял ложку.

Обедали втроем в тесной комнатке, прижавшись друг к другу за маленьким столом. Щи оказались наваристыми, пирожки – румяными, с хрустящей корочкой. Иван Павлович ел и думал о том, как же все-таки меняется человек вдали от дома – мелочи, на которые дома не обратил бы внимания, здесь становятся почти событием.

– А утром к нам Копылов приходил, – вдруг сказал Иван Павлович, отрываясь от тарелки. – Из отдела управления. Разговор был неприятный.

Варвара Тимофеевна насторожилась.

– Степан Ильич? – переспросила она, и в голосе ее появились тревожные нотки. – И что ему надо было?

– Да вот, – Березин покосился на Петрова, – интересуется, долго ли Иван Павлович еще у нас пробудет. Народ, говорит, шепчется, боится заразы. И вообще, намекал, что лучше бы поскорее закончить и уехать.

– Ах, Копылов… – Варвара Тимофеевна покачала головой, и на лице ее появилось выражение брезгливости. – Нехороший человек. Вы, Иван Павлович, с ним поосторожнее.

– Почему вы так говорите? – спросил Иван Павлович, откладывая ложку.

Варвара Тимофеевна помялась, но, видно, не говорить не могла.

– Да он еще при старом режиме в полиции служил, – сказала она вполголоса. – Околоточным надзирателем. Потом, когда революция, быстро перекрасился, в совдеп подался. Такие всегда к власти льнут, где бы она ни была. А народ про него разное говорит… Говорят, он и в ЧК стучал на своих, и в продразверстке усердствовал сверх меры. Мужиков пороли за недоимки, а он командовал. Нехороший человек, одним словом. Вы с ним ухо востро держите.

– Спасибо, Варвара Тимофеевна, – сказал Иван Павлович. – Предупрежден – значит, вооружен.

Она вздохнула, помешала ложечкой в кружке.

– А вы, Иван Павлович, расскажите, как у вас дела-то? – осторожно спросила она. – Нашли что-нибудь? Поняли, отчего люди умирают?

Иван Павлович внутренне напрягся. Не хотелось ему обсуждать это с посторонними, пусть даже с женой Березина. Но Березин, не заметив его колебаний, уже заговорил:

– Мы сегодня такое нашли, Варя! – голос его звучал взволнованно, почти восторженно. – Представляешь, у Смирнова, у Егора, на голове – точка! Маленькая, с булавочную головку. И мы вскрыли череп, и оказалось…

– Николай Иванович! – перебил Иван Павлович чуть резче, чем хотел.

Березин осекся, посмотрел на него удивленно.

– Что?

Иван Павлович вздохнул. Варвара Тимофеевна смотрела на него с пониманием и легкой обидой.

– Простите, Варвара Тимофеевна, – мягко сказал он. – Я не хочу ничего скрывать лично от вас. Но дело это очень опасное. И чем меньше людей знают детали, тем безопаснее для всех. Для вас в том числе.

Она опустила глаза, покивала.

– Я понимаю, Иван Павлович. Вы уж не думайте, я не из любопытства. Просто… страшно мне. Столько смертей, и непонятно отчего. А вы тут с Николашей… Я ж за него боюсь.

– Я понимаю, – повторил Иван Павлович. – И обещаю вам: как только появится что-то определенное, вы узнаете. Но пока… пока мы сами в потемках бродим.

Березин, поняв свою оплошность, виновато замолчал и уткнулся в кружку.

Доедали в тишине. Иван Павлович чувствовал себя неловко, но понимал, что поступил правильно. Чем меньше людей в курсе – тем меньше шансов, что информация уйдет к тому, кому не надо. А кто знает, может быть, даже Варвара Тимофеевна, сама того не желая, может что-то сказать не там и не тогда?

Когда она собрала посуду и ушла, поцеловав мужа в щеку и кивнув Ивану Павловичу на прощание, в комнате повисла тишина. Березин сидел, глядя в одну точку, и молчал.

– Николай Иванович, – мягко начал Иван Павлович. – Я понимаю, вы рады поделиться открытием. Понимаю, что Варвара Тимофеевна – ваш самый близкий человек. Но… это дело может быть опаснее, чем мы думаем. И чем меньше людей знают детали, тем лучше. Для всех. Для нее в том числе.

Березин поднял на него глаза.

– Вы думаете, она может… проболтаться? Да она никогда…

– Я ничего не думаю, – перебил Иван Павлович. – Я просто знаю: тайну хранит только тот, кто молчит. Как только вы сказали – тайны больше нет. А если эта тайна попадет к тому, кто не должен ее знать… последствия могут быть страшными.

Березин помолчал, потом кивнул.

– Вы правы. Я погорячился. Больше не повторится.

– Хорошо, – Иван Павлович встал, подошел к окну. – А теперь, Николай Иванович, мне нужно вам кое-что сказать.

Березин насторожился.

– Я хочу сегодня ближе к вечеру сходить к Замятину, – сказал Иван Павлович, не оборачиваясь. – Поговорить с ним. Осторожно, без лишнего. Посмотреть, как он отреагирует, что скажет. Если он причастен, должны быть улики. Следы. Что-то, что выдаст его. Может быть, в его доме, в его записях, в его аптечке. Мне нужно это проверить.

– Иван Павлович, – Березин подошел ближе, голос его дрожал. – Если вы пойдете и найдете что-то… что тогда?

Иван Павлович обернулся, посмотрел ему прямо в глаза.

– Если я найду доказательства, Николай Иванович, – сказал он медленно, – тогда мы сможем его арестовать. И прекратить эту вакханалию смерти. Раз и навсегда.

Березин побледнел.

– А если не найдете?

– Если не найду, – Иван Павлович усмехнулся, – значит, буду искать дальше. Пока не найду. Другого выбора у нас нет.

Он положил руку Березину на плечо.

– Вы со мной?

Березин помолчал, потом кивнул. Решительно, твердо.

– С вами, Иван Павлович. Куда ж я теперь денусь.