Текст книги "Улыбка мертвеца (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Земский докторъ. Том 10. Улыбка мертвеца

Глава 1

Второй кабинет народного комиссара здравоохранения помещался в бывшем особняке страхового общества «Якорь» на Сретенском бульваре. Здание было огромным, холодным, с высокими потолками и анфиладами комнат, где теперь вместо чиновников страховой компании сидели ответственные товарищи в кожаных тужурках и гимнастерках. Пахло здесь уже не сигарами и духами, а махоркой, мокрыми шинелями и казенными щами – запахами новой эпохи.

Иван Павлович Петров поднимался по широкой мраморной лестнице, стараясь не думать о том, что каждый шаг отдается в висках глухой, усталой болью. Последние недели выдались тяжелыми – совещания, комиссии, бесконечные докладные записки. Он уже забыл, когда спал больше четырех часов подряд. Вызов к Семашко застал его в лаборатории, где он вместе с молодыми химиками корпел над очередной пробой – искали способ ускорить выделение пенициллина. Телефонистка из приемной сказала коротко: «Николай Александрович просит зайти. Срочно. Лично».

Срочно. Лично. Эти слова в устах Семашко означали всегда одно – что-то случилось. Что-то, что не терпит отлагательств и не доверяется бумаге.

Петров толкнул тяжелую дубовую дверь с табличкой «Народный комиссар здравоохранения РСФСР». Секретарша, немолодая женщина с усталыми глазами и вечным карандашом за ухом, кивнула ему:

– Проходите, Иван Павлович. Вас ждут.

Семашко сидел за огромным столом, заваленным бумагами так, что самого хозяина было почти не видно. Над столом висел портрет Ленина в простой деревянной рамке, на подоконнике чахла герань в глиняном горшке – единственное живое пятно в этой канцелярской пустыне. Нарком выглядел усталым до крайности: мешки под глазами, осунувшееся лицо, седина в рыжеватой бородке стала заметнее, чем месяц назад. Он курил – папироса дымилась в пепельнице, хотя в кабинете было накурено так, что хоть топор вешай.

– Присаживайся, Иван Павлович, – Семашко махнул рукой на стул, даже не поднимая головы от бумаг. – Сейчас, только закончу…

Петров сел, положил на колени папку с отчетами, которые захватил на всякий случай. Минуту было слышно только скрип пера и тиканье настенных часов. Потом Семашко отложил бумагу, снял пенсне, протер его платком и наконец поднял глаза на гостя.

Взгляд у наркома был тяжелый, обеспокоенный.

– В Спасске-на-Волге, – сказал он без предисловий, – происходит неладное.

Иван Павлович насторожился. Спасск-на-Волге он знал – небольшой губернский город, купеческий, с набережной, собором и старыми купеческими особняками. Место тихое, Богом забытое.

– Что именно? – спросил он.

Семашко протянул ему тонкую папку, перевязанную бечевкой. Петров развязал узел, раскрыл. Внутри были несколько листов, исписанных убористым почерком, и медицинские заключения.

– Читай, – сказал нарком, закуривая новую папиросу. – Я введу в курс.

Он встал из-за стола, подошел к окну, за которым моросил мелкий осенний дождь.

– За последние два месяца в Спасске зафиксировано восемь случаев внезапной смерти. Люди среднего возраста – от тридцати до пятидесяти лет. Мужчины и женщины. Разного социального положения: учитель, бывший офицер, торговец, жена инженера, священник… Никакой связи между ними, на первый взгляд, нет. Но есть одна общая деталь.

Семашко повернулся, и его глаза, подсвеченные тусклым светом из окна, казались почти черными.

– Все умерли во сне. Все. Без агонии, без криков, без судорог. Просто заснули и не проснулись. На лицах – выражение абсолютного покоя. Почти блаженства. Родственники в один голос говорят: умершие выглядели так, будто им приснился самый счастливый сон в жизни. И они улыбались во сне. Никаких признаков болезни, никаких симптомов. Никто ни кашлял, никакой температуры, никаких иных проявлений. Просто умерли.

Петров почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он перелистывал заключения. Вскрытия проводили – скупо, по-казенному, но проводили. Никаких следов отравления, никаких признаков удушья, никаких кровоизлияний в мозг. Сердце? У троих были проблемы, но не смертельные. Остальные – здоровы как быки, если верить документам.

– Местные врачи разводят руками, – продолжал Семашко. – Пишут в заключениях: «Синдром внезапной смерти невыясненной этиологии». Красиво звучит, правда? А по сути – ничего не значат. Они просто не понимают, что происходит.

Он вернулся к столу, сел, тяжело опершись на локти.

– Я получил это донесение три дня назад. Сначала хотел послать обычную комиссию. Но потом подумал… Иван Павлович, я переживают.

Петров поднял глаза от бумаг. Семашко – «красный нарком», один из самых влиятельных людей в Советской России, правая рука Ленина в медицинских делах, – сказал это просто и без пафоса. «Я переживаю».

– Из-за чего именно, Николай Александрович?

Семашко погасил папиросу, тут же закурил новую.

– Восемь смертей за два месяца. Это не эпидемия, скажешь ты. Верно. Но если это заразно – а мы не знаем, заразно или нет, – то к зиме мы можем получить десятки, сотни таких случаев. А допустить этого ни в коем случае нельзя! Еще одна эпидемия… ты понимаешь, к какому напряжению это приведет.

– Понимаю, – кивнул доктор.

– Ты поедешь, Иван Павлович, – сказал Семашко, и это был не вопрос, а утверждение. – Ты поедешь и разберешься. Не для отчета, не для галочки. Ты поедешь, чтобы я мог спать спокойно. Потому что если это новая зараза, мы должны знать о ней все. А если это… другое, – он снова сделал паузу, – то тем более.

Петров кивнул. Он уже понял, что отказов здесь не принимают. Да он и не собирался отказываться.

– Кто меня встретит на месте? – спросил он деловито, убирая папку в свой портфель.

– Местный врач, Николай Иванович Березин. Он первым забил тревогу. Толковый, говорят, мужик, из земских. Он тебе все покажет, со всеми познакомит.

Петров поднялся, поправил портфель под мышкой.

– Когда выезжать?

– Завтра утром. Поезд до Спасска идет сутки. Возьми с собой кого-нибудь из молодых, если нужно. Помощника, фельдшера.

– Не нужно. Сам справлюсь.

– И правильно, – Семашко чуть замялся. – Жену тоже не бери. Если это зараза… сам понимаешь. Ни к чему близкими рисковать.

Семашко подошел к нему, положил руку на плечо. В этом жесте было что-то отеческое, теплое, что редко прорывалось в их официальных отношениях.

– Будь осторожен, Иван Павлович. Что-то мне подсказывает – это дело не простое. Очень непростое.

Петров посмотрел в глаза наркому.

– Я понял, Николай Александрович. Сделаю все, что смогу.

Они пожали руки. Иван Павлович вышел из кабинета, и тяжелая дубовая дверь закрылась за ним с глухим, неумолимым стуком.

В коридоре было тихо и пусто. Только где-то вдали хлопала форточка, да слышались приглушенные голоса из других кабинетов. Петров медленно спускался по мраморной лестнице, и в голове его уже выстраивался план действий.

Спасск-на-Волге. Восемь мертвых. Улыбки на лицах.

Дело, кажется, намечалось и в самом деле непростое.

* * *

Поезд тащился до Спасска-на-Волге почти сутки. Вагон был третьего класса – жёсткие деревянные лавки, набитые битком мешочники, красноармейцы, бабы с детьми и неизменные куры в плетёных корзинах. Пахло махоркой, кислой капустой и мокрыми портянками. Иван Павлович примостился у окна, положив портфель на колени, и смотрел, как за стеклом проплывают перелески, полустанки, сожжённые усадьбы и свежие братские могилы у насыпей. Гражданская война оставила свои отметины на каждом версте.

Добравшись до станции Бережная, доктор сошел. Дальше – паром. Сообщение между двумя половинами Спасска держалось на паромной переправе.

Утро выдалось туманное, серое, по-осеннему зябкое. Волга дышала холодом, вода казалась свинцовой, а низкие облака цеплялись за маковки собора на том берегу. Иван Павлович спустился по деревянным сходням к пристани, где уже толпился народ – бабы с корзинами, мужики с мешками, несколько красноармейцев с винтовками, какой-то прилично одетый господин в котелке, явно залётный, вроде самого Петрова.

Паром – плоская, неуклюжая баржа с низкими бортами – медленно полз от противоположного берега, толкаемый вёслами двух дюжих перевозчиков. Народ на пристани переминался с ноги на ногу, покрикивал, переругивался. Иван Павлович отошёл в сторонку, присел на корточки, закурил. Дым таял в тумане, смешиваясь с речной сыростью.

Паром ткнулся в деревянный настил, перевозчики перекинули сходни. Народ хлынул на берег – кто в город, кто, наоборот, к пристани, чтобы плыть обратно. Иван Павлович шагнул на скользкие доски, нашёл местечко у борта, опёрся на перила. Рядом сгрудились люди.

Паром отчалил. Вёсла мерно заскрипели в уключинах, баржа качнулась, пошла через реку. Туман клубился над водой, скрывая берега, и казалось, что плывёшь не через Волгу, а через молоко, через какую-то первозданную пустоту.

И тут Иван Павлович заметил его.

Мужчина стоял у противоположного борта, отдельно от всех, почти у самой кромки. Он был в простом крестьянском армяке, в низко надвинутой кепке. Лица не разглядеть, но вся фигура выражала такую глубокую, безысходную печаль, что мимо неё невозможно было пройти. Плечи его вздрагивали. Он плакал – тихо, беззвучно, не стесняясь слёз, но и не привлекая к себе внимания. Люди косились на него и отводили глаза – каждый в этом городе нёс свою ношу, чужая боль никого не удивляла.

Но Петров не мог пройти мимо. Что-то в этом человеке – может быть, эта абсолютная, беззащитная горечь – заставило его подойти.

– Простите, – тихо сказал Иван Павлович, останавливаясь рядом. – Вам плохо? Может, помощь нужна?

Мужчина вздрогнул, поднял голову. Лет сорока, осунувшееся, небритое лицо, красные от слёз глаза. Обычный русский мужик, каких тысячи – работяга, каких война и смута превратили в тень.

– Какая уж тут помощь, барин, – глухо ответил он, вытирая лицо рукавом. – Никто не поможет.

– Я доктор, – мягко сказал Иван Павлович. – Может, с вами приключилось что? Болит что?

Мужик горько усмехнулся, мотнул головой.

– Не болит уже ничего. Душа болит, господин доктор. Душа.

Он замолчал, глядя в туманную воду. Паром мерно покачивало. Где-то закричали чайки.

– Жена у меня померла, – выдохнул он наконец, и голос его дрогнул. – Третьего дня. Болела долго. – Он снова всхлипнул. – Тридцать лет вместе прожили, господин доктор. Троих детей вырастили. Внуков нянчили. А она взяла и ушла.

– Как звали вашу жену? – спросил тихо Иван Павлович.

– Анной. Аннушкой я её звал. Красивая была, добрая. – Мужик вытер глаза, посмотрел на Петрова с какой-то странной, отчаянной надеждой. – А вы, господин доктор, из Москвы, поди? Не здешний. Говорите чем поможеть можете. А уже ничем. Спасти… А мою Аннушку уже не спасёте. И меня спасать не надо. Мне без неё… – Он махнул рукой, не договорив.

– Как вас зовут? – спросил Петров.

– Егором. Егор Кузьмич Смирнов. Столяр я. Вон, в Заречье живу, на Покровской улице.

Паром ткнулся в берег. Люди зашевелились, заторопились к сходням. Егор Кузьмич поправил кепку, кивнул Петрову на прощание и, не оглядываясь, побрёл в толпу, сгорбленный, потерянный, невидящий.

Иван Павлович посмотрел ему вслед.

Он сошёл на берег.

Город лежал на высоком волжском берегу, и от пристани к нему вела длинная деревянная лестница, местами подгнившая и шаткая. Иван Павлович вдохнул свежий речной воздух с примесью дыма, рыбы и дегтя. Солнце уже клонилось к закату, золотя купола собора и верхушки тополей.

Город открывался перед ним неспешно, как старая фотография из семейного альбома. Широкие купеческие улицы с каменными особняками в два этажа, где когда-то жили хлебные торговцы и пароходчики, теперь стояли наполовину пустыми, с выбитыми стёклами и заколоченными дверями. Революция и здесь прошлась своим пыльным веником. Но жизнь теплилась – внизу, на базаре шумела толпа, извозчики покрикивали на лошадей.

Иван Павлович нанял пролётку до гостиницы. Возница, пожилой мужик с седой бородой и хитроватым прищуром, окинул пассажира цепким взглядом, оценивая – кто таков, свой или залётный.

– В «Славянский» подкину, барин? Или в «Коммерческое подворье»? – спросил он, трогая вожжи.

– А что лучше?

– «Славянский» чище, но нынче там военный постой. А в «Коммерческом» тихо, купцы раньше останавливались. Нонеча – командировочные больше.

– Вези в «Коммерческое».

Пролётка покатила по булыжной мостовой, подпрыгивая на выбоинах. Город жил своей неспешной, провинциальной жизнью. Лавки торговали вяло, у пивной толпился народ, на углу двое беспризорников грызлись из-за краюхи хлеба. Женщина в платке тащила за руку упирающегося мальчишку. Обычный вечер обычного города, каких теперь сотни по России.

«Коммерческое подворье» оказалось двухэтажным зданием из красного кирпича с вывеской, на которой ещё можно было разобрать буквы старой орфографии. Внутри пахло воском, мастикой и ещё чем-то неуловимо дореволюционным – может быть, теми самыми купцами, что когда-то останавливались здесь с чаями и икрой.

Портье, сухой старичок в клетчатом жилете поверх косоворотки, принял командировочное удостоверение с таким видом, будто ему ежедневно предъявляли документы из Наркомздрава.

– Номер люкс, Иван Павлович? Или попроще?

– Попроще. На сколько дней – не знаю.

– Тогда двенадцатый. Окна во двор, тихо. Чисто, бельё свежее, сам проверял. – Старичок протянул ключ на тяжёлой латунной бляшке. – Ужинать будете? Столовая на первом этаже. Кормят простенько, но сытно. Щи, каша, чай.

– Буду, спасибо.

Номер оказался небольшим, но опрятным. Высокая кровать с панцирной сеткой, пузатый комод, накрытый салфеткой с вышивкой, умывальник в углу и окно, выходящее в тихий двор, заросший сиренью. На стене – пожелтевшая литография с видом Крыма, на подоконнике – горшок с геранью. Всё дышало той уютной, уходящей в прошлое дореволюционной основательностью, от которой веяло и грустью, и покоем.

Иван Павлович бросил портфель на кровать, подошёл к окну, распахнул створки. В комнату ворвался вечерний воздух – прохладный, влажный, пахнущий рекой и увядающими травами. Где-то вдалеке загудел пароход. Город готовился ко сну.

Он постоял у окна, вслушиваясь в тишину. Восемь смертей за два месяца. Восемь человек, умерших во сне с блаженными улыбками. Местные врачи пишут «невыясненная этиология». Семашко боится эпидемии. А что, если это не эпидемия? Что, если в этом тихом, уютном, пахнущем геранью городе происходит нечто, чего никто не понимает?

Завтра он встретится с доктором Березиным. Завтра начнёт разбираться. А сегодня – только тишина, вечерняя Волга и предчувствие, что эта командировка станет особенной.

Иван Павлович закрыл окно, снял пиджак, повесил на спинку стула и вышел в коридор – искать столовую. В животе урчало, а впереди была ночь в незнакомом городе, полном неразгаданных смертей.

Старичок-портье оказался прав – кормили просто, но сытно. Щи оказались наваристыми, каша гречневая – с маслом, чай – крепкий, заварка явно не из желудей. После ужина Иван Павлович вернулся в номер, разобрал портфель, разложил бумаги. На отдельном листе выписал всё, что знал о восьми умерших: имена, возраст, профессии, даты смерти. Учитель. Офицер. Торговец. Жена инженера. Священник. Ещё трое – мещане, люди без особых примет.

Ничего общего. Или почти ничего. Все – люди среднего возраста. Все – местные, коренные. Все – умерли во сне.

Он отложил лист, лёг на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей, догадок, предположений. Слишком мало данных. Слишком много вопросов. Но одно он знал точно: завтрашний день будет долгим.

За окном совсем стемнело. В городе зажигались редкие огни. Где-то залаяла собака, донёсся пьяный смех, потом всё стихло. Спасск-на-Волге погружался в сон.

Иван Павлович закрыл глаза. Он ещё не знал, что кто-то в этом городе уснет сегодня навсегда. И что завтра ему предстоит увидеть то, от чего у него похолодеет кровь.

Глава 2

Утро в Спасске-на-Волге выдалось серым, но тихим. Дождь, моросивший всю ночь, наконец прекратился, оставив после себя мокрые крыши, лужи на булыжной мостовой и тяжёлый, влажный воздух, пахнущий рекой и прелыми листьями.

Иван Павлович проснулся рано – привычка, выработанная годами (а он уже был тут не один год, подумать только сколько времени прошло!) больничной работы, не позволяла валяться в постели дольше шести. Умылся ледяной водой из рукомойника, надел свежую рубашку. Портфель был уже собран с вечера: бумаги, блокнот, стетоскоп, несколько медицинских инструментов на всякий случай.

В коридоре гостиницы было тихо. Только где-то внизу позвякивала посуда – готовили завтрак. Иван Павлович спустился по скрипучей лестнице в вестибюль. Тот же старичок-портье в клетчатом жилете протирал пыль с конторки и при виде постояльца оживился.

– С добрым утром, Иван Павлович! Хорошо ли почивали?

– Спасибо, хорошо. – Петров огляделся. – А где тут у вас завтракать можно? Вчера в столовой кормили, сегодня туда же?

Старичок почему-то замялся, потупил взгляд, принялся усерднее тереть несуществующую пыль.

– Завтракать-то можно, конечно… – протянул он нерешительно. – Только вот… не знаю, как вам и сказать… Новости нехорошие.

– Что случилось? – насторожился Петров.

– Вы же сюда на переправе добрались?

– Ну. А разве еще как-то можно?

– В том тот и дело, что нельзя. Так новости такие…

– Да какие? – с трудом сдерживая раздражение, спросил доктор.

– Да переправа-то, батюшка, – вздохнул старичок, откладывая тряпку. – Паромную переправу-то… смыло. Ночью.

Иван Павлович не сразу понял.

– Как смыло? Что значит – смыло?

– Бывает у нас такое. Волга-то, она, почитай, вторую неделю прибывает. Дожди, вишь, замучили, в верховьях вода поднялась. А у нас тут горлышко, понимаешь? Узкое место, где паром стоит. Ну так со старины сладили. И порой бывает. Затапливает. А паром наш, старый уж был, гнилой совсем… Да вы и сами видели его. Прости господи, а не паром. Ночью-то его и разворотило карягой, которую со дна притащило. Доски, говорят, по всей реке плавают. Теперь ни туда, ни обратно.

Петров почувствовал, как внутри всё опускается.

– То есть… обратно мне сейчас никак не попасть?

– Никак, батюшка. Лодки, конечно, есть у рыбаков, да разве ж они рискнут через такую воду? Течение сильное, холодно. Утопнут – никто и не найдёт. Будут чинить, обещали, да когда ещё… – старичок развёл руками. – Вы, стало быть, на ту сторону собирались? Эх, горе-то какое!

– А когда починят?

– Да как починят, я вам сразу сообщу. Вы уж не переживайте. Сладят быстро. Ну что, кушать изволите?

– Да, позавтракаю, – хмуро ответил доктор. – Скажите, как мне найти Николая Ивановича Березина? Он здесь, в городе?

– Так точно. Он наш городской врач, при земской управе числится. У них своя больничка, маленькая, но хорошая. А сам он здесь недалеко квартирует, на Московской, в доме купца Некрасова.

– А как мне его найти? Далеко ли?

– Да пешком минут десять. Выйдете из гостиницы, налево, потом прямо до собора, а там направо, по Московской. Дом Некрасова – двухэтажный, каменный, зелёный такой. На первом этаже они и живут, с супругой. Табличка есть на двери: «Доктор Н. И. Березин». Только… – старичок снова замялся.

– Что?

– Да не знаю, застанет ли. С утра они, бывает, уходят рано. В больницу, или по вызовам. А может, и дома. Вы сначала туда, а если не застанете – так в земскую управу, там подскажут.

Иван Павлович кивнул, поблагодарил и направился в столовую. Завтрак прошёл быстро – овсяная каша на воде, ломоть чёрного хлеба и чай из жестяной кружки. Мысли уже были заняты предстоящей встречей. Березин. Человек, который первый забил тревогу. Толковый земский врач, по словам Семашко. Что он скажет? Как отнесётся к приезжему из Москвы, к «комиссару», как наверняка здесь называют всех, кто приезжает с мандатом?

Петров допил чай, поднялся, проверил, на месте ли документы, и вышел на улицу.

* * *

Город просыпался. Булыжная мостовая была ещё мокрой после ночного дождя, лужи отражали серое небо. По тротуарам спешили люди – кто на службу, кто на базар. Извозчик проехал мимо, лошаденка его, худая и чахлая, процокала копытами по камням. Где-то залаяла собака, зазвонил колокол – не то к заутрене, не то просто так, по привычке.

Иван Павлович шёл не спеша, впитывая атмосферу города. Собор, о котором говорил портье, оказался величественным, трехглавым, с золотыми куполами, которые, впрочем, облупились и местами почернели. У входа сидели нищие, протягивая руки к редким прохожим. Революция революцией, а нищие остались – вечные спутники русских городов.

Свернув на Московскую, Петров сразу увидел дом Некрасова – двухэтажный особняк из тёмно-зелёного кирпича, с высокими окнами и чугунными решётками на первом этаже. Дом выглядел солидно, по-купечески, но и здесь время оставило свои отметины: штукатурка кое-где облупилась, одна из решёток была погнута.

Иван Павлович поднялся на крыльцо, нашёл табличку – медная, с гравировкой «Доктор Н. И. Березин», старая, дореволюционная, но аккуратно начищенная. Позвонил.

Дверь открыли почти сразу. На пороге стоял мужчина лет сорока пяти, высокий, чуть сутулый, в расстёгнутом сюртуке поверх помятой рубашки. Лицо его было бледным, осунувшимся, с тёмными кругами под глазами – верный признак бессонной ночи. Русые волосы, тронутые ранней сединой на висках, были взлохмачены, будто он только что провёл по ним рукой и забыл причесаться. Но глаза – внимательные, серые, живые – смотрели остро и цепко, выдавая в человеке острый ум и привычку всё замечать.

– Вам кого? – спросил он хрипловатым со сна голосом, но в следующую секунду уже поправился, заметив портфель и столичную одежду гостя. – А, вы, верно, из Москвы? Ко мне?

– Иван Павлович Петров, – представился доктор, протягивая руку. – От товарища Семашко. Вы – Николай Иванович Березин, я полагаю?

– Он самый, – Березин крепко, но устало пожал руку. – Проходите, ради бога. Извините за беспорядок – ночь тяжёлая выдалась. Я только с порога.

Он посторонился, пропуская гостя в прихожую. Внутри пахло лекарствами, йодом и ещё чем-то неуловимо больничным – привычный для Петрова запах, но здесь, в жилом доме, звучавший немного чужеродно.

– Вы, я вижу, тоже не спали, – заметил Иван Павлович, снимая пальто.

Березин усмехнулся устало, провёл рукой по волосам, подтверждая догадку.

– Не то слово, Иван Павлович. Вызвали на роды, да на ту сторону. Если б вы знали, как я рад, что вчера же и решил возвращаться. – Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на запоздалый страх. – Слышали уже про переправу?

– Краем уха, на пристани говорили. Говорят, паром разбило корягой.

– Не просто разбило – в щепки, – Березин вздохнул тяжело. – Я на последнем рейсе успел уйти из Бобровки. Часов в одиннадцать вечера. Роды там принимал, тяжёлые, женщина на волоске висела. Еле выходили. А потом… сам не знаю, что меня дёрнуло назад. Чувство какое-то. Решил не ждать утра, пошёл на пристань – благо паром ещё ходил, последний рейс. Перевозчик ругался, говорил, вода поднимается, опасно. Но я настоял. И правильно сделал, как оказалось. – Он помолчал. – Часа через два после того, как я сошёл на этом берегу, паром разнесло. Если б я остался в Бобровке… – он не договорил, только махнул рукой. – Сколько бы людей без доктора осталось?

– Бог бережёт, – тихо сказал Иван Павлович.

– Или судьба, – криво усмехнулся Березин. – Ладно, проходите на кухню, там хоть чаю попьём. Я, признаться, так и не ложился – всё думал, как хорошо, что вернулся, да и отойти не мог. А тут вы.

Они прошли в небольшую, но чистую кухню с голландской печью в углу. На плите закипал чайник, на столе лежали раскрытые записи, какие-то медицинские бланки, стетоскоп. Видно было, что доктор работал допоздна, а может, и всю ночь.

– Садитесь, Иван Павлович. – Березин придвинул стул, сам сел напротив, потёр ладонями лицо, прогоняя сонливость. – Ну, рассказывайте. Семашко, значит, вас прислал. По поводу наших… мертвецов?

Петров кивнул, открывая портфель.

– Он очень обеспокоен, Николай Иванович. Восемь случаев за два месяца – это уже не случайность. Мы должны понять, что происходит. Если эпидемия… Ну вы и сами, думаю, понимаете.

– Конечно понимаю, – кивнул Березин. Он тяжело вздохнул и потянулся за папиросой, лежащей на краю стола. – Эпидемия… – Он закурил, выпустил дым в потолок. – Право, и не знаю даже что сказать даже. Первые два-три случая – мало ли, бывает, внезапная смерть, сердце, инсульт. Здоровье у всех разное. Да время не простое, кто-то витаминов не дополучает, кто-то и не доедает. Но когда пошло… И главное – лица, Иван Павлович. Вы бы видели эти лица. – Он прищурился, вспоминая. – Я пятнадцать лет практикую, всякое видел. Утопленников видел, удавленников, зарезанных. Но чтобы мёртвый улыбался – такого не было никогда. Это… это не укладывается в голове.

– Вы вскрытия проводили? – спросил Петров.

– Проводил. Три раза. Остальные – местный фельдшер, он же и патологоанатом у нас, но он… – Березин махнул рукой небрежно, – он больше по механическим повреждениям, а тут… Ничего, Иван Павлович. Совершенно ничего. Органы в порядке, следов отравления нет, сердце… ну, у троих было слабовато, но не смертельно. Остальные – здоровы как лошади. И все умерли во сне. Все как один.

– А родственники? Что говорят?

– В один голос: спать легли, как обычно, ни на что не жаловались. А утром – уже холодные. И на лицах – эта странная, блаженная улыбка. Некоторые даже говорили: «Глядите, как сладко спит». А он уже не спал.

– Мне нужно увидеть документы, – сказал Иван Павлович. – Все ваши записи, протоколы вскрытий, опросы родственников. И, если можно, поговорить с семьями умерших.

Березин кивнул, вставая из-за стола.

– Документы у меня в кабинете, часть – в земской управе, часть – в больнице. – Он взглянул на часы, висевшие на стене. – Сейчас половина девятого. Если хотите, можем прямо сейчас пойти в больницу. Я вам всё покажу на месте, а заодно и с коллегами познакомлю. Там и записи мои, и протоколы.

Он надел сюртук, поправил воротник, пригладил волосы – теперь перед Петровым стоял не домашний, усталый человек, а собранный, деловитый врач.

– Идёмте, Иван Павлович. Время не ждёт. Пока мы тут разговоры разговариваем, может, ещё кто-то уснёт навечно. Не дай Бог конечно…

Они вышли из дома. Утро окончательно вступило в свои права – туман рассеялся, небо посветлело, даже солнце попыталось выглянуть из-за туч. Город жил своей обычной жизнью.

Иван Павлович шагал рядом с Березиным по Московской улице, и в голове его уже выстраивался новый план. Документы, разговоры, анализ. И главное – попытаться понять, что объединяет этих восьмерых, кроме смерти и улыбки.

– Николай Иванович, – спросил он, когда они завернули за угол, – а вы сами-то что думаете? Есть у вас какая-то версия?

Березин замедлил шаг, задумался. Потом покачал головой.

– Версий много, Иван Павлович. И все – одна чуднее другой. То ли зараза какая-то, что мозг поражает, но без следов. То ли яд, который рассасывается бесследно. То ли… – он помолчал, – то ли и вправду что-то потустороннее. Только вы уж не смейтесь, я человек земской закалки, в бога не очень верю, но когда видишь эти лица… – Он снова покачал головой. – Сам не знаю, что и думать.

– Я не смеюсь, – серьёзно сказал Петров. – Я тоже много чего видел. И знаю одно: если явление необъяснимо, значит, мы просто ещё не нашли объяснения.

– Дай-то бог, чтобы нашли, – вздохнул Березин. – Дай-то бог.

Они подошли к двухэтажному зданию из красного кирпича с вывеской «Спасская городская больница». Дверь была открыта.

Спасская городская больница оказалась именно такой, какой Иван Павлович и представлял себе провинциальный стационар: двухэтажное кирпичное здание с облупившейся краской на окнах, длинные коридоры, пропахшие карболкой и щами, палаты на шесть-восемь коек, занятые больше чем наполовину. Вездесущие мухи бились в мутные стёкла, санитарка в замызганном халате тащила ведро с водой, из-за дверей доносились стоны и приглушённый кашель.

Березин шагал быстро, привычно лавируя между встречными – молоденькой сестрой милосердия, пожилым фельдшером с заспанным лицом, мужиком с перевязанной рукой. Петров едва поспевал за ним.

– У нас морг в подвале, – бросил Березин через плечо, сворачивая в полуподвальный коридор. – Места мало, холодно, сыро, но пока терпимо. Трое последних там лежат, не успели похоронить. Остальных уж схоронили, с теми только по документам работать.

Они спустились по скрипучей деревянной лестнице. В подвале было темно, пахло сыростью, формалином и ещё чем-то сладковато-тяжёлым – запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, но для Петрова это был рабочий, привычный воздух.

Березин зажёг керосиновую лампу, висевшую у входа, и поднял её выше, освещая помещение. Морг оказался маленькой комнатой с каменными стенами, двумя цинковыми столами посередине и деревянными стеллажами вдоль стен. На одном из столов под белыми простынями угадывались очертания человеческих тел.

– Трое, – подтвердил Березин, ставя лампу на табурет. – Учитель, офицер и… – он заглянул в свои записи, приколотые к доске на стене, – … женщина, жена инженера. Её третьего дня привезли. Остальных, тех, кто пораньше, уж схоронили, семьи торопились. По обычаю, на третий день хоронят, не дожидаются. Я просил повременить, да разве ж вразумишь. Люди тут упертые, набожные.

Он снял простыню с первого тела.

Иван Павлович подошёл ближе. На столе лежал мужчина лет сорока, худощавый, с тонкими, интеллигентными чертами лица. Одет он был в то, в чём умер, – простую холщовую рубаху, теперь уже больничную, казённую. Но главное было не в одежде.

Лицо его было совершенно спокойно. Глаза закрыты, веки опущены ровно, без судороги. Мышцы расслаблены. И на губах – застывшая, чуть заметная улыбка. Не усмешка, не оскал, а именно улыбка – мягкая, умиротворённая, какая бывает у человека, который видит самый счастливый сон в своей жизни.

Петров смотрел и не мог отвести взгляд. За двадцать лет практики он видел тысячи мёртвых лиц – в моргах, в полевых госпиталях, на улицах, в домах. Видел гримасы боли, страха, отчаяния. Видел спокойствие, достоинство, даже радость избавления от страданий. Но такого – никогда.

– Учитель, – тихо сказал Березин, подтверждая догадку. – Александр Петрович Миронов, сорок один год, преподавал историю в мужской гимназии, потом в советской школе. Жена, двое детей. Были… Ничем не болел, жалоб не было. Лёг спать – и не проснулся. Утром жена пришла будить – а он уже холодный. И улыбается.

– А жена с детьми? Ни на что не жаловались?

– Нет, жена не жаловалась. А дети… У него двойня, была, девочки. Так они два года назад умерли – утонули, когда в речке купались. Трагедия конечно была. Так что только жена…