Текст книги "Улыбка мертвеца (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Они вышли от соседа и зашагали по пыльной улице к околице. Березин шёл быстро, то и дело оглядываясь на хмурое небо – дождь снова собирался, тучи набухали свинцом.

«А что, собственно, я здесь делаю?»

Мысль пришла внезапно, но, возникнув, завладела всем вниманием Ивана Павловича. Он остановился на секунду, заставил себя идти дальше, но думать не перестал.

«Я врач. Я приехал расследовать эпидемию. Но объективно никакой эпидемии нет. Восемь смертей за два месяца – это много, но это не эпидемия. Следов заразы нет. Это могло быть что угодно: случайность, совпадение, редкая болезнь… или убийства. Но если это убийства – я не сыщик. Я не умею ловить преступников. Моё дело – лечить.»

Он посмотрел на серое небо, на покосившиеся заборы Бобровки, на кресты старого кладбища вдалеке.

«Я на этом берегу. Мои вещи – на том. Переправа разбита. Если я сейчас пойду на станцию, через час я сяду на поезд и через сутки буду в Москве. Вещи потом пришлют. Семашко доложу: эпидемии нет, причина неясна, требуется дальнейшее исследование. Он пошлёт комиссию, возможно даже с лучшим оборудованием. Это было бы разумно. Это было бы правильно.»

Он представил себе этот разговор. Кабинет Семашко, усталое лицо наркома. «Ну что, Иван Павлович?» – «Ничего определённого, Николай Александрович. Восемь трупов, все с одинаковыми улыбками, причина не установлена». – «И вы вернулись?» – «Я вернулся, чтобы доложить что это не эпидемия и боятся распространения этого не стоит. А со смертями, возможно, убийствами, пусть другие органы занимаются. Есть кого допросить. Ту же знахарку с беленой. Или попа пусть ищут».

Вдова учителя Миронова встала перед глазами сама собой. Маленькая, сгорбленная, в чёрном платке. Её лицо, когда она рассказывала о муже. Фотография утонувших девочек в белых платьицах. Её голос: «Он не мог так с собой поступить».

«Она поверила. Она поверила, что я помогу. Что разберусь. Что справедливость будет. А если я уеду сейчас…»

Он представил, как она узнаёт. Как соседи скажут ей: «А доктор-то московский уехал. Обратно в Москву. Бросил всё». Что она почувствует? Что подумает?

«Вы же доктор. Вы же обещали».

– Я ничего ей не обещал, – прошептал он вслух, сам не заметив.

– Что? – переспросил Березин.

– Ничего, – отрезал Петров. – Идёмте.

Они прошли ещё немного. Мысли не отпускали.

«Врач всегда обещает. Самой своей профессией обещает. Что будет рядом, пока нужен. Что не бросит, пока не разберётся. Это не клятва, это не слова. Это просто работа. Но без этого она не имеет смысла.»

Он вспомнил Егора на пароме. Его лицо, залитое слезами. Его слова: «Душа болит, господин доктор. Душа». И его мёртвое лицо с улыбкой час назад.

«А если следующий будет кто-то ещё? Если там, в городе, уже есть человек, который завтра не проснётся? А я буду в поезде, смотреть в окно и думать о своих реактивах и делах?»

Он остановился. Березин обернулся.

– Иван Павлович? Что-то случилось?

Петров постоял секунду, глядя на кресты вдалеке. Потом мотнул головой.

– Нет. Всё в порядке. Идёмте.

Он зашагал дальше, и мысли наконец улеглись, сложились в решение. Простое, ясное, единственно возможное.

«Я остаюсь. До конца. Что бы это ни было – болезнь, убийца, проклятое место – я должен понять. Не для отчёта. Не для Семашко. Для неё. Для вдовы. Для Егора. Для всех, кто уже не проснётся.»

Он не обернулся на станцию, которая осталась где-то позади. Он смотрел вперёд, на старое кладбище, где, может быть, ждал ответ.

– Иван Павлович, – окликнул Березин. – А вы ведь могли уехать? Сейчас, с этого берега, пока поезд не ушёл?

Петров усмехнулся.

– Мог.

– И что же остановило?

Петров помолчал. Потом ответил тихо, почти себе:

– Работа.

Березин не понял, но переспрашивать не стал.

Они вышли за околицу. Дорога, если это можно было назвать дорогой, превратилась в размокшую тропинку, вьющуюся между полей, давно не паханных и заросших бурьяном. Слева чернел овраг, на дне которого журчал ручей, справа тянулись жидкие кусты, а впереди, уже совсем близко, виднелись кресты – старые, покосившиеся, чёрные от времени.

Березин шёл молча, но видно было, что его раздирает любопытство. Наконец он не выдержал:

– Иван Павлович, простите за вопрос… вы ведь человек учёный, из Москвы, с самим Семашко работаете. Неужели вы и вправду думаете, что столяра нашего могло… ну, это самое… суеверие сгубить? Что он на кладбище сходил, прикоснулся к чему-то нехорошему и – помер? С улыбочкой?

Петров усмехнулся.

– Суеверие, Николай Иванович, – сказал он, не сбавляя шага, – сгубило не одного человека. И не одну сотню. Люди умирали от страха, от веры в порчу, от того, что им казалось, будто они прокляты. Медицине это известно. Есть даже термин – психогенная смерть. Когда человек так сильно верит в неминуемую гибель, что организм подчиняется.

– Но Егор… он же не производил впечатления человека, который верит в проклятия. Обычный мужик, столяр. Работяга.

– Обычный мужик, у которого умерла жена, – поправил Петров. – Тридцать лет вместе. Дети, внуки. И вдруг – пустота. Знаете, что самое страшное в таком горе? Оно лишает человека защиты. Ту самую броню, которую мы носим каждый день, чтобы не сойти с ума от ужасов жизни. Когда эта броня ломается – человек становится открыт всему. И страху – в первую очередь.

Он помолчал, обходя лужу.

– Но есть и другое объяснение, – добавил он тише. – Более… материальное.

– Какое?

– Споры. Плесень. Грибки. – Петров посмотрел на приближающиеся кресты. – Старое кладбище, заброшенное, сырое. Там, под землёй, за сто лет накопилось много чего. Если вода поднялась, если захоронения подмыло – могли выйти наружу вещи, с которыми живому человеку лучше не встречаться.

Березин побледнел.

– Помню случай… – Иван Павлович невольно улыбнулся. – В сентябре семнадцатого. У нас в Зарном, это под Москвой, размыло реку Темнушку. Старое кладбище, где ещё в прошлом веке хоронили, оказалось под водой. А когда вода сошла – открылись захоронения. И среди них – одно, очень старое, ещё с дореволюционных времён. Там была сибирская язва.

– И что случилось?

– Четыре человека умерли, – жёстко сказал Петров. – Пока разобрались. Местные мужики пошли смотреть, что вода обнажила. Кто-то взял кость на память, кто-то просто потрогал. А через неделю – четверо в гробу. И никакие суеверия тут ни при чём. Чистая бактериология. Ну там конечно история еще так был!

Они подошли к оврагу. Перешли его по шатким мосткам – двум доскам, перекинутым через глинистый обрыв. Березин шёл осторожно, держась за Петрова, и всё косился на тёмную воду внизу.

– И что, – спросил он, когда они выбрались на другой берег, – вы думаете, здесь могло быть то же самое? Что Егор пришёл сюда, вдохнул какие-то споры и…

– Возможно.

Они ступили на кладбищенскую землю. Здесь было сыро, трава росла буйно, но какая-то блёклая, болезненная – высокая, сочная, но без той зелёной яркости, что бывает на живых лугах. Казалось, даже растения здесь пропитаны тлением.

Кресты торчали из земли криво, как сломанные зубы. Некоторые повалились совсем, лежали в траве, поросшие мхом и лишайником. Другие ещё держались, но покосились так, что, казалось, вот-вот рухнут. Надписи на большинстве стёрлись, сгнили, проржавели. Лишь кое-где можно было разобрать полустёртые буквы: «…а Бож…», «…упоко…», «…раба…». Имена и даты канули в небытие.

Березин шёл осторожно, стараясь ступать туда, где земля казалась твёрже. Он то и дело оглядывался, будто ожидал, что из-за крестов кто-то выскочит.

– Жуткое место, – пробормотал он. – Я здесь никогда не был. Даже в детстве, когда мы лазали по всем заброшкам, сюда боялись ходить. Бабки пугали, что тут души некрещёные маются.

– Бабки всегда пугают, – рассеянно ответил Петров, вглядываясь в траву.

Он искал следы. Что-то, что могло бы указать, где именно был Егор. Сосед сказал: «ходил на старое кладбище, цветы носил». Но куда именно? Могила Аннушки была на новом кладбище, при церкви. Зачем же он пришёл сюда?

И тут он увидел их.

В дальнем углу кладбища, почти у самого оврага, где земля заметно понижалась, среди серых, безликих крестов. Чёрное, густое, неестественно яркое на фоне поблёкшей травы пятно.

Чёрные лилии.

Они лежали на одной из могил – огромные, тяжёлые, с бархатистыми лепестками такого глубокого, плотного чёрного цвета, что казалось, они впитали в себя весь мрак этого места. Стебли высокие, прямые, листья тёмно-зелёные, почти чёрные. Цветы смотрели вниз, словно скорбные головы.

– Смотрите! – Березин тоже обратил внимание на цветы. – Помните? Сосед говорил, что Егор выращивал черные лилии? Сказал, что видел его с ними, когда он сюда ходил.

Иван Павлович подошёл ближе. Могила была старая, запущенная, но не такая древняя, как остальные. Памятник – простой деревянный крест, почерневший от времени, но ещё не упавший. Табличка, прибитая к перекладине, проржавела так, что буквы почти не читались. Он наклонился, всмотрелся. Кое-что можно было разобрать: «Ольга… З…» Год смерти стёрся полностью – только рыжий налёт ржавчины на том месте, где когда-то были цифры.

– Ольга, – прочитал Петров вслух. – Фамилии не разобрать. Кто это? Не знаете? Дочь его?

Березин подошёл, покачал головой.

– Нет. Дочери у него такой точно не было. Да и родственников. Без фамилии разве определишь кто это.

Петров опустился на корточки, рассматривая цветы. Они были свежие, совсем недавно срезанные – стебли ещё не успели завянуть, лепестки не осыпались. Кто-то положил их на могилу, прямо на холмик, у самого креста. Аккуратно, бережно, словно к живой.

– Чёрные лилии, – тихо сказал он. – Редкие. Очень редкие.

– Егор положил. Но почему здесь? Кто эта Ольга?

– Хороший вопрос.

Иван Павлович медленно поднялся и огляделся. Взгляд его скользил по земле, по траве, по примятой растительности вокруг могилы. И вдруг он замер.

Следы.

Трава была примята не только перед могилой – там, где стоял Егор. Сбоку, чуть поодаль, за старым покосившимся крестом, тоже были следы. Не такие свежие, но отчётливые – кто-то стоял там недавно. Дольше, чем Егор. Трава примята основательно, видно, что человек стоял на одном месте, переминался с ноги на ногу. А потом ушёл – в сторону оврага, к мосткам.

Петров подошёл, присел. Следы мужские – крупные, с чётким отпечатком подошвы. Сапоги, не ботинки. Размер большой, шаг широкий.

– Николай Иванович, – позвал он тихо. – Подойдите.

Березин подошёл, тоже присел.

– Смотрите. – Петров показал на следы. – Здесь был кто-то ещё. Мужчина. Стоял долго, наблюдал. Потом ушёл в сторону оврага. Когда Егор положил цветы, этот человек уже был здесь. Или пришёл позже.

– Может, просто местный? Кто-то с кладбища возвращался?

– В такую глушь? В это проклятое место? Сомневаюсь. – Петров покачал головой. – И потом, посмотрите: следы свежие, вчерашние или сегодняшние утром. Трава ещё не поднялась. Этот человек был здесь совсем недавно. Может, даже одновременно с Егором.

Они переглянулись. Тишина кладбища стала казаться ещё более зловещей.

– Вы думаете, этот… – Березин кивнул на следы. – Кто как-то причастен к этим странным смертям?

– Не знаю. Но если Егор пришёл сюда не один, а с кем-то – или за ним кто-то пришёл – это многое объясняет.

Иван Павлович ещё раз оглядел могилу Ольги. Кто она была? Почему Егор носил цветы именно ей? И почему именно чёрные лилии – редкие, почти символические?

– Надо узнать, кто такая эта Ольга, – сказал он. – И кем она приходилась Егору. Может, родственница? Может, её могила чем-то особенная?

Березин кивнул, но в глазах его читался страх.

– Иван Павлович, может, вернёмся? Пока не стемнело? Здесь… здесь нехорошо. Я чувствую.

– Вернёмся, – согласился Петров. – Но сначала я хочу осмотреть всё вокруг. Если здесь был второй человек, могли остаться и другие следы. Окурки, клочки бумаги, что угодно.

Он начал медленно обходить могилу, расширяя круг. Березин, поколебавшись, последовал за ним, но держался близко, то и дело оглядываясь.

Вокруг было тихо. Только ветер шелестел в траве да где-то далеко каркала ворона. Чёрные лилии на могиле Ольги казались единственным живым пятном в этом царстве смерти.

И где-то там, за оврагом, возможно, всё ещё бродил тот, второй. Тот, кто наблюдал. Тот, кто, может быть, знал правду.

* * *

Обратный путь был не легче, а может, и тяжелее. Старик Матвей, дожидавшийся их на зареченском берегу, только крякнул, увидев усталые, перепачканные лица, и молча столкнул лодку в воду.

– Садитесь, – буркнул он. – Да поживее. Тучи вон какие, того гляди ливанёт.

Небо и вправду налилось свинцом, тучи висели низко, почти касаясь воды. Ветер усилился, погнал по реке мелкую, злую волну. Лодка закачалась на воде, как щепка.

Иван Павлович и Березин сели, вцепившись в борта. Старик налёг на вёсла, матерясь сквозь зубы – на погоду, на реку, на свою старость, на «этих городских, которым неймётся».

Середина реки встретила их настоящим адом. Лодку швыряло из стороны в сторону. Та самая коряга, что разбила паром, торчала чёрным скелетом в сотне метров, и вода вокруг неё вставала белыми гребнями.

– Греби, дед, греби! – заорал Березин, когда лодка резко накренилась.

– А ты не ори, не баба! – рявкнул в ответ старик, но по его лицу было видно, что и ему не по себе.

Они уже почти достигли берега. Метров двадцать, не больше. Видны были причальные столбы, кусты, фигура человека, стоящего у воды.

И тут волна, злая, крутая, ударила в борт.

Лодка вздрогнула, накренилась, черпанула воды. Старик выругался так, что, казалось, на том берегу услышали, попытался выровнять, но вторая волна ударила следом, сильнее.

– Держись! – заорал Иван Павлович, но было поздно.

Лодка перевернулась.

Холодная, мутная вода сомкнулась над головой. Петров на мгновение потерял ориентацию, но инстинкт вытолкнул его на поверхность. Он закашлялся, хватая ртом воздух, и увидел рядом Березина – тот отчаянно молотил руками по воде, пытаясь удержаться на плаву.

– Сюда! – крикнул Иван Павлович, хватая коллегу за воротник. – Ко мне! Не брыкайся!

Рядом вынырнул старик Матвей. Он, в отличие от них, держался на воде легко, по-рыбацки, и уже тянул перевёрнутую лодку к берегу.

– Плывите, ироды! – орал он. – Чего встали? Тут мелко уже!

И правда – дно оказалось рядом. Петров встал на ноги, вода доходила до пояса. Березин, кашляя и отплёвываясь, тоже поднялся. Они побрели к берегу, мокрые, грязные, но живые.

Выбравшись на песок, Иван Павлович рухнул на колени, переводя дух. Березин стоял рядом, согнувшись, уперев руки в колени, тяжело дышал. Старик Матвей уже вытаскивал лодку, продолжая ругаться – теперь уже не зло, а скорее для порядка, по привычке.

– Тьфу ты, – выдохнул Березин, выпрямившись. – Живы…

Иван Павлович посмотрел на него, мокрого, с прилипшими ко лбу волосами, с выпученными от пережитого ужаса глазами – и вдруг расхохотался.

Березин уставился на него, не веря своим глазам.

– Иван Павлович? Вы чего?

– Ничего, – Петров всё смеялся, не в силах остановиться. – Просто… хорошо, что живы, Николай Иванович. Хорошо!

Березин помолчал секунду, потом его лицо тоже расплылось в улыбке, и он захохотал – нервно, облегчённо, вместе с Иваном Павловичем. Они стояли на берегу, мокрые, замёрзшие, и смеялись как сумасшедшие, пока старик Матвей не рявкнул:

– Чего ржёте, как жеребцы? Искупались – и будет. Вон, в город тащитесь, пока не окочурились.

Они перестали смеяться, вытирая лица мокрыми рукавами. И тут Иван Павлович заметил человека, стоящего на берегу чуть поодаль.

Старик. Высокий, сутулый, в длинном чёрном пальто, с тростью в руке. Он стоял неподвижно, глядя на них, на разбитую переправу, на бушующую реку. Лица было не разглядеть – мешало расстояние и пасмурный свет, – но вся фигура излучала какую-то спокойную, почти величественную печаль.

Березин проследил взгляд Ивана Павловича и вдруг изменился в лице.

– Господи… – выдохнул он. – Это же… Родион Алексеевич!

Он рванул к старику, забыв про мокрую одежду и холод. Петров пошёл следом, с любопытством разглядывая незнакомца.

Когда они подошли ближе, он смог разглядеть лицо. Лет семидесяти, не меньше, с правильными, благородными чертами, глубокими морщинами и седой, аккуратно подстриженной бородкой. Глаза – живые, умные, внимательные – смотрели из-под нависших бровей с той особенной проницательностью, которая бывает у людей, много видевших и много понявших. Он опирался на тяжёлую чёрную трость, и видно было, что каждое движение даётся ему с трудом – но он стоял прямо, с достоинством, не позволяя себе согнуться под тяжестью лет и болезней.

– Родион Алексеевич! – Березин подбежал к нему, забыв о субординации. – Вы… вы здесь? Что случилось?

Старик улыбнулся – доброй, усталой улыбкой.

– Здравствуй, Николай. Да вот, пришёл посмотреть на разбитую переправу. Говорят, такое творится – век не видано. Решил сам взглянуть, пока ноги носят.

Он перевёл взгляд на Петрова, окинул его быстрым, оценивающим взглядом.

– А это, видать, тот самый московский доктор, про которого весь город говорит?

– Иван Павлович Петров, – представился Петров, протягивая руку. – Из Наркомздрава.

Рука старика была сухой, горячей, с заметной дрожью – следствие возраста или болезни, но рукопожатие твёрдым, уверенным.

– Родион Алексеевич Замятин, – представился старик в ответ. – Бывший земский врач, ныне частная практика. Очень рад познакомиться, Иван Павлович. Наслышан, наслышан.

– Иван Павлович, – вмешался Березин, и в голосе его зазвучало неподдельное восхищение, – Родион Алексеевич – это легенда нашего города. Если бы не он, я бы, наверное, не стал врачом. Это он меня всему научил, когда я только пришёл в земство. А на той войне, в японскую, он в полевом госпитале работал – сутками не спал, людей с того света вытаскивал. Вы даже представить не можете, сколько он жизней спас!

– Николай, Николай, – мягко остановил его Замятин. – Не смущай человека. Было дело, было. Давно. Теперь вот сам еле хожу – подагра замучила, сердце шалит. А он всё меня легендой величает.

Он усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень – то ли грусти, то ли усталости.

– Вы уж простите, Родион Алексеевич, что встречаю вас в таком виде. – Сказал Березин.

Замятин кивнул на мокрую одежду Петрова и Березина.

– Вижу, искупаться пришлось. Опасно нынче на реке. Опасно.

– Родион Алексеевич, – сказал Березин, – а вы не замёрзнете здесь? Ветер сильный. Может, проводить вас домой?

– Спасибо, голубчик, – Замятин опёрся на трость. – Но я, пожалуй, ещё постою. Люблю я на Волгу смотреть. Особенно когда она вот такая – сердитая, сильная. В молодости часто здесь рыбачил. А теперь вот только смотрю.

Он помолчал, глядя на реку. Потом перевёл взгляд на Петрова.

– А вы, я слышал, по делу к нам? Про эти… странные смерти? – спросил он негромко. – Николай мне говорил. Тяжёлое дело. Очень тяжёлое. Если нужна будет помощь – я всегда к вашим услугам. Тридцать лет практики, знаете ли, даром не проходят.

– Спасибо, Родион Алексеевич, – сдержанно сказал Иван Павлович.

– Ну и славно. – Замятин кивнул. – А теперь идите, переодевайтесь, грейтесь. А то простудитесь – кто тогда правду найдёт?

Он улыбнулся им на прощание и снова повернулся к реке. Маленький, сутулый, опирающийся на трость.

Они пошли в город. Березин оглянулся на учителя и тихо сказал:

– Золотой человек, Иван Павлович. Золотой. Если бы не он, я бы… да что там говорить. Он мне как отец стал.

Петров кивнул, но ничего не ответил.

Глава 7

В гостиницу Иван Павлович вернулся уже в сумерках. Мокрая одежда противно липла к телу, зубы выбивали мелкую дробь – вода в Волге была студёной, не хуже крещенской. Старичок-портье ахнул, увидев постояльца, засуетился, побежал греть чай, а Петров поднялся в номер, скинул с себя всё и долго растирался жёстким полотенцем, пока кожа не согрелась.

Переодевшись в сухое, он уже собирался лечь и просто провалиться в сон, когда в дверь постучали. На пороге стоял Березин – тоже переодетый, чисто выбритый, но всё ещё с синевой под глазами от пережитого.

– Иван Павлович, – сказал он решительно, – я вас приглашаю. Ко мне домой, на ужин. Супруга моя, Варвара Тимофеевна, такого борща наварила – пальчики оближете. И пироги с капустой. Вы же с утра поди ничего не ели, кроме той каши.

Иван Павлович хотел отказаться. Хотел сказать, что устал, что ему нужно обдумать всё, что случилось за день, что сил нет ни на какие разговоры. Но Березин смотрел на него с такой тёплой, почти умоляющей настойчивостью, что отказаться было невозможно.

– Хорошо, – сдался Иван Павлович. – Только ненадолго. Честное слово, я сегодня еле на ногах стою.

– Ненадолго, ненадолго, – закивал Березин. – Поужинаем – и отдыхать.

Варвара Тимофеевна встретила их в прихожей. Она улыбалась, хотя в глазах всё ещё читалась тревога.

– Проходите, Иван Павлович, проходите, – засуетилась она, принимая пальто. – Николаша мне всё рассказал – и про переправу, и про Бобровку, и как вы чуть не утонули. Господи, страсти какие! Ну ничего, ничего, живы-здоровы – и слава Богу. Садитесь к столу, сейчас ужинать будем.

Иван Павлович прошёл в столовую – небольшую, но уютную комнату с большим обеденным столом под льняной скатертью, с тяжёлыми шторами на окнах и старой, но добротной мебелью. В углу тикали напольные часы с маятником, на стенах висели фотографии в рамках – судя по всему, семейные.

Но, как оказалось, к ужину пришли еще гости. Точнее, гость.

В глубоком кресле у окна, с книгой в руках, сидел Родион Алексеевич Замятин. Увидев вошедших, он отложил книгу, опираясь на трость, приподнялся.

– А, Иван Павлович! – голос его звучал тепло, приветливо. – Вот и свиделись снова. Николай Иванович пригласил меня разделить трапезу. Не отказался – грех отказываться от Варвариной стряпни.

– Родион Алексеевич, – Иван Павлович шагнул к нему, пожал протянутую руку. – Рад вас видеть. Не ожидал…

– Я тоже не ожидал, – усмехнулся Замятин. – Думал, постою на берегу, посмотрю на реку и пойду домой, к своим книгам. А тут Николаша подошёл, пригласил. Ну и Варвара Тимофеевна – спасибо ей – все так вкусно приготовила, что отказаться не было никаких сил.

– Садитесь, садитесь, господа! – Варвара Тимофеевна уже вносила из кухни большую миску, от которой валил пар. – Борщ, горячий, со сметаной. И пирожки сейчас будут.

Они расселись за столом. Петров – напротив Замятина, Березин – во главе, рядом с женой, которая суетилась, наливая, подавая, приговаривая.

Борщ и правда оказался замечательный – наваристый, с мясом, с доброй ложкой сметаны. Пирожки – с капустой, с яйцом, румяные, ещё горячие. Петров только сейчас понял, как проголодался за этот безумный день. Он ел молча, слушая разговор и изредка вставляя слова.

Березин махнул рукой и вдруг расхохотался – так неожиданно и заразительно, что Петров невольно улыбнулся.

– Вы чего, Николай Иванович?

– Вспомнил, – Березин всё смеялся, вытирая выступившие слёзы. – Вспомнил, как мы сегодня… того… купались. Вы представляете, Варя, сидим мы в лодке, уже берег рядом, а дед Матвей гребёт и орёт на всю Волгу: «Сидеть, ироды, не дёргаться!» А сам белый как мел – тоже боится, но виду не подаёт. И тут – бац! Волна! Лодка набок, и мы все трое – бултых!

Варвара Тимофеевна ахнула, прижав руки к груди.

– Николаша! Вы ж могли утонуть!

– Да не утонули же, – отмахнулся Березин. – Ты дальше слушай. Выныриваю я – холодно, воды наглотался, ничего не вижу. А рядом Иван Павлович выныривает и сразу: «Николай Иванович, вы живы? Держитесь за меня!» Герой! Сам тонет, а других спасает!

Петров смущённо кашлянул.

– Ну, не тонул я вовсе. Там мелко уже было.

– А я не знал! – захохотал Березин. – Я думал – всё, конец! Прощай, Варя, прощай, любимая! А тут дед Матвей выныривает рядом и как заорёт… – Березин сделал паузу, собираясь с духом, и выдал: – «Ёшкин кот, чтоб вас черти драли, чтоб вы сгорели, чтоб вы утопли, ироды! Лодку мне угробили, паразиты, сто лет на ней рыбачил, а теперь она на дне, чтоб вы лопнули, чтоб вас разорвало, чтоб у вас животы завязались узлом!»

Он кричал это, явно подражая стариковскому скрипучему голосу, и так похоже, что даже Варвара Тимофеевна, несмотря на испуг, прыснула в кулак.

– А мы стоим по пояс в воде, мокрые, замёрзшие, трясёмся, а он орёт без остановки, – продолжал Березин, давясь смехом. – И такие слова, такие обороты! Я, Варя, за всю жизнь столько не слышал, сколько он за одну минуту выдал. И про нашу родню, и про наши внутренности, и про то, куда нам теперь дорога… А я, между прочим, медицинский заканчивал. А уж там ругаться умеют. Иван Павлович, наверное, подтвердит!

– И что вы? – спросила Варвара Тимофеевна, вытирая слёзы.

– А мы стоим и ржём, как кони! – Березин снова захохотал. – Иван Павлович, вы ж видели? Мы стоим, зубами стучим, а сами смеёмся, остановиться не можем. Прямо истерика какая-то. А дед Матвей на нас орёт, а потом как махнёт рукой: «Да пропадите вы пропадом, бездари!» И поплыл лодку вылавливать.

Петров улыбался, вспоминая эту сцену. Действительно, было в ней что-то абсурдное, почти театральное – трое мокрых мужиков посреди холодной реки, и старик, извергающий такие ругательства, что хоть записывай.

– А знаете, что самое смешное? – добавил он. – Когда мы выбрались на берег и отсмеялись, дед Матвей подошёл ко мне и говорит: «Ты, московский, хоть и безрукий, а мужик нормальный. Не ноешь. Уважаю». И руку пожал.

– Это ж надо, – покачала головой Варвара Тимофеевна. – Чуть не утонули, а он – уважаю. Вы, Иван Павлович, не стесняйтесь, берите добавки. Вон вы какой худой, вас в Москве, поди, совсем не кормят?

– Кормят, Варвара Тимофеевна, – улыбнулся Иван Павлович. – Но так вкусно, как у вас, – давно не ел.

Замятин ел медленно, с достоинством, изредка поглядывая на Петрова поверх очков. В свете керосиновой лампы его лицо казалось ещё более благородным – глубокие морщины, седая бородка, спокойные, мудрые глаза.

– Ну, рассказывайте, – сказал он наконец, отодвигая пустую тарелку. – Вы сегодня в Бобровке были. Нашли что-нибудь?

Березин оживился, отложил ложку.

– Ой, Родион Алексеевич, такое творится! – начал он горячо. – Мы к столяру ходили, к Егору Смирнову. Тому самому, что третьего дня умер. Вы слышали?

– Слышал, – кивнул Замятин. – Аннушку его недавно схоронили, а теперь и он. Тяжёлое дело. Впрочем…

Гость сделал паузу, невольно привлекая взгляды.

– С другой стороны, может оно и к лучшему?

– Что вы имеете ввиду, Родион Алексеевич? – спросил Березин, уминая пирожок.

– Я человек старый, определённый жизненный опыт имею. Можно мне одну мысль высказать? По поводу этих смертей? Может, они конечно и не правильные, но все же…

– Конечно, Родион Алексеевич, – кивнул Иван Павлович. – Любое мнение ценно.

Замятин отставил тарелку, опёрся локтями о стол. Глаза его, живые, умные, смотрели прямо и пронзительно.

– Я тридцать лет практики имею, Иван Павлович. Всякого насмотрелся. И холеру видел, и тиф, и испанку эту проклятую. Но чтобы вот так – люди засыпают и не просыпаются, да ещё с улыбкой – такого не было. Я всё думал, думал… И вспомнил одну вещь.

– Какую? – подался вперёд Березин.

– Читал я года два назад в «Медицинском вестнике» статью про новую болезнь. В Европе её сейчас наблюдают, в Австрии особенно. Летаргический энцефалит называется. Экономо его описал, кажется. – Замятин говорил медленно, тщательно подбирая слова. – Так вот, поражает он мозг. Воспаление определённых центров. И один из симптомов – сонливость, переходящая в летаргию. Люди засыпают и не просыпаются.

Иван Павлович слушал внимательно. Да, он знал об этой болезни. Знал, что в Европе действительно фиксируют такие случаи. Знал, что симптоматика бывает разной.

– Но улыбка? – спросил он. – При энцефалите бывает маскообразное лицо, параличи, но не блаженная улыбка.

– А вот тут я с вами поспорю, голубчик, – мягко возразил Замятин. – Поражение мозга – штука сложная. Если затронуты определённые центры, может быть спазм лицевых мышц. Иногда он даёт гримасу, похожую на улыбку. А если добавить к этому общее расслабление, отсутствие страха, покой – может сложиться впечатление блаженства.

Он помолчал, давая словам улечься.

– И потом, – добавил он тише, – не забывайте: родственники видят мёртвого человека и хотят видеть в нём покой. Им легче думать, что он ушёл счастливым. Это психология, Иван Павлович. С ней не поспоришь.

Березин закивал, явно впечатлённый.

– Родион Алексеевич, это же гениально! А я всё думал – отравление, убийство… А это просто болезнь! Эпидемия!

– Не торопись, Николай, – остановил его Замятин. – Это всего лишь версия. Я её высказал, а уж вам решать, проверять её или нет. Может, я и ошибаюсь. Старый уже, память подводит.

Березин повернулся к Ивану павловичу, взглядом как бы говоря – видал, что учитель мой может? Версия!

Иван Павлович сидел молча, обдумывая услышанное. Версия была и в самом деле стройная. Научная. Убедительная. Она объясняла внезапность, объясняла смерть во сне, даже улыбку – пусть с натяжкой, но объясняла. И главное – она снимала самый страшный вопрос: кто убийца? Никого. Просто болезнь.

– Родион Алексеевич, – сказал Иван Павлович наконец, – это очень интересное предположение. Но есть одно «но».

– Какое? – Замятин приподнял бровь.

– При летаргическом энцефалите обычно есть и другие симптомы. Температура, головные боли, двоение в глазах, двигательные нарушения. А здесь – ничего. Родственники в один голос говорят: люди были здоровы, ни на что не жаловались.

– А вы уверены, что не жаловались? – мягко спросил Замятин. – Родственники много чего не замечают. Особенно если человек скрывает. А наши люди, знаете, терпеливые. Пока не прижмёт – к врачу не пойдут. Может, у них и были симптомы, да они значения не придавали.

Он вздохнул, потянулся к трости.

– Впрочем, я не настаиваю. Я только мысль подкинул. А вы уж сами решайте, что с ней делать.

Он взял чашку, отхлебнул чаю. И вдруг, словно между прочим, добавил:

– А знаете, я ведь за эти дни много думал о смерти. О том, какая она бывает разная. Одни уходят в муках, задыхаются, кричат, мечутся. Другие – тихо, во сне. И я всё спрашивал себя: а что лучше?

В голосе Замятина появились новые нотки – задумчивые, почти исповедальные.

– Вы знаете, Иван Павлович, я тридцать лет смотрел, как люди страдают. Как они мучаются от болей, от которых нет спасения. Как гниют заживо от рака. Как задыхаются от чахотки. Как сходят с ума от сифилиса. Я видел столько страданий, что, наверное, если бы их можно было собрать в одну кучу – они бы гору высотой с Эльбрус составили.

Он помолчал, глядя куда-то в сторону, в темноту за окном.

– И знаете, что я понял? Что иногда смерть – это не зло. Иногда это милосердие. Иногда это единственное, что может прекратить страдания, когда уже ничего нельзя сделать.