Текст книги "Улыбка мертвеца (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Она достала из-за пояса огромную стальную иглу – ту самую, с помощью которой убивала людей.

– Я хочу, чтобы вы ушли с улыбкой. С миром. Чтобы вы вспомнили что-то хорошее. Чтобы вы знали: вы сделали всё, что могли. И теперь можете отдохнуть.

Иван Павлович посмотрел на неё, и в голове вдруг стало пусто и ясно. Он понял, что сейчас, в эту минуту, решается его жизнь. И он должен что-то сказать. Что-то, что остановит её. Что вернёт её из той страшной правды, в которой она жила.

– Варвара Тимофеевна, – сказал он тихо. – А вы сами? Вы-то когда будете отдыхать?

Она замерла. Игла дрогнула в её руке.

– Вы каждый день видите смерть. Каждую ночь выходите, чтобы нести её другим. Вы спите рядом с мужем, который не знает, кто вы. Вы живёте в мире, где никто не понимает, что вы делаете и зачем. Разве это жизнь? Разве вы не устали?

Она молчала. Её лицо было белым, как полотно.

– Когда вы последний раз улыбались? По-настоящему? Не над теми, кого убили, а просто – от радости, от солнца, от того, что живёте? Когда, Варвара Тимофеевна?

– Я не могу остановиться, – прошептала она. – Я не знаю как. Это… это больше меня. Это война. Она во мне. Она никогда не кончится.

– Кончится, – твёрдо сказал Петров. – Если вы сами решите. Если вы позволите себе жить. Не спасать – жить. Не облегчать – просто быть. С мужем. С теми, кто вас любит.

Варвара подняла на него глаза. В них были слёзы.

– Поздно, – сказала она. – Слишком поздно.

Она подняла иглу над головой. Но в её движениях уже не было той спокойной, жуткой уверенности. Она дрожала. Вся дрожала, как осиновый лист.

– Я хотела… я хотела, чтобы вы ушли легко. Чтобы вы не мучились. Потому что вы хороший. Потому что… потому что вы первый, кто меня услышал. Первый, кто понял.

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Вы не милосердны, Варвара Тимофеевна. Вы просто не можете вынести чужой боли. Не можете её видеть. Не можете её слышать. И вы её прекращаете. Самый лёгкий способ. Но вы не забираете чужую боль – вы её множите. Сколько людей оплакивают своих близких? Сколько матерей, детей, мужей не знают, почему их любимые ушли? Они мучаются. Они ищут ответы. Они не могут простить себе, что не заметили, не помогли, не спасли. Вы дали покой одним – и обрекли на муки других.

Она смотрела на него, и в её глазах что-то дрожало, трескалось, рассыпалось.

– Вы не ангел милосердия. Вы просто женщина, которая не справилась с войной. Которая не смогла вынести той боли, что видела. И теперь она выносит её так. Но это не лечит. Это не спасает. Это убивает. Вас самих, Варвара Тимофеевна. Каждую ночь. Каждую смерть. Вы умираете вместе с ними. И никто не придёт и не подарит вам лёгкую смерть. Вы останетесь одна. Со своей болью. Навсегда.

Варвара шагнула к нему.

– Варвара Тимофеевна, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Положите иглу. Всё кончено.

– Нет, – она покачала головой. – Ещё не кончено. Вы уйдёте, расскажете. Меня арестуют. А я ещё не закончила. Есть ещё люди, которые страдают. Которых надо спасти.

Она сделала шаг вперёд. Игла блеснула в слабом свете лампы.

– Я не могу позволить вам уйти, Иван Павлович. Вы хороший человек. Вы заслуживаете лёгкой смерти. Я дам вам её. Обещаю. Вы даже не почувствуете.

Иван Павлович не ждал. Он рванул вперёд, когда она заносила руку для удара. Всё решили секунды. Он перехватил её запястье, сжал изо всех сил. Девушка вскрикнула – нет от боли, больше от неожиданности. Игла выпала, звякнула о каменный пол, откатилась в темноту.

– Нет! – закричала Варвара. – Не надо!

Она рванулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко. Вторая её рука ударила его в грудь, но удар был слабым, женским. Иван Павлович схватил оба запястья.

– Пустите! – она забилась, как птица в силках, извивалась, пыталась вырваться. – Пустите меня!

– Не пущу, – сказал он, тяжело дыша. – Хватит.

Она попыталась ударить его ногой, но он увернулся, прижал её к стене, навалившись всем телом. Она была маленькой, лёгкой, но в ней было столько ярости, столько отчаяния, что он едва удерживал её.

– Вы не понимаете! – кричала она, и голос её ломался. – Вы не понимаете! Они страдают! Каждый день! Каждую ночь! Я должна! Я должна им помочь!

– Нет, – он стиснул её запястья так, что побелели пальцы. – Не должны. Вы не имеете права.

Она вдруг обмякла, перестала биться. Только плечи её вздрагивали, и слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на пыльном лице.

– Варвара Тимофеевна, – Иван Павлович говорил тихо, чувствуя, как её тело сотрясает дрожь. – Всё кончено. Для вас всё кончено. Вы больше никого не «спасёте». Никого не убьёте. Всё.

Она подняла на него глаза. Красные, опухшие, полные слёз и какой-то страшной, нечеловеческой усталости.

– Я знаю, – прошептала она. – Я знаю. Я устала. Я так устала, Иван Павлович. Вы не представляете, как я устала.

– Всё кончено, – повторил он. – Пойдёмте.

Глава 23

В коридоре уездного отдела управления было темно и пахло кислой капустой и махоркой. Копылов шагал впереди, сапоги его гулко стучали по половицам. За ним едва поспевал Березин – бледный, растерянный, с блуждающим взглядом. Иван Павлович замыкал шествие, чувствуя, как тяжело колотится сердце.

– Не может этого быть, – в который раз повторил Березин, и голос его звучал глухо, будто он говорил из пустого бочонка. – Варя… она не могла… она же…

– Могла, – отрезал Копылов, не оборачиваясь. – Ваша Варя, Николай Иванович, – убийца. Девять трупов. Девять! Нет, постой, не девять. Больше. Со счета сбились, черт возьми! Последнего – и вовсе ножом в сердце, как мясник! И Замятина – тоже она. И вашего столяра. И всех остальных. У нас показания свидетелей. И улики. И этот, Рябой, которого она наняла Ивана Павловича убрать, – тоже показал, узнал ее. Мы уже очную ставку сделали. Что вы еще хотите?

– Я хочу поговорить с ней, – севшим голосом произнес Березин. – Я имею право.

Копылов остановился, обернулся. В полутьме лицо его было серым, усталым, но глаза смотрели цепко.

– Имеете, – кивнул он. – Нет у меня желания устраивать вам свиданку, но… черт с вами, свидьтесь, черт знает когда еще удастся. Только не долго.

Он махнул рукой куда-то в сторону, повернулся и зашагал дальше.

Камера находилась в подвале – сырая, холодная, с единственным окошком под потолком, сквозь которое едва пробивался мутный утренний свет. У двери стоял красноармеец с винтовкой, щуплый паренек с испуганными глазами. Увидев начальство, вытянулся.

– Открывай, – бросил Копылов.

Лязгнул засов, скрипнула дверь. Внутри было темно. Копылов зажег керосиновую лампу, висевшую у входа, и поднял ее повыше.

Варвара Тимофеевна сидела на деревянной лавке у стены, сложив руки на коленях. Одета была в то же темное платье, что и вчера, только платок сняла, и волосы ее, русые с проседью, лежали гладко, аккуратно. Лицо спокойное, даже умиротворенное. Увидев вошедших, она не вздрогнула, не отвела взгляда. Только чуть приподняла голову и посмотрела прямо на мужа.

– Коленька, – сказала она тихо. – Пришел.

Березин сделал шаг вперед, остановился. Губы его тряслись, руки дрожали.

– Варя… – выдохнул он. – Скажи, что это неправда. Скажи, что они ошиблись. Скажи, что ты не…

– Не скажу, – перебила она мягко. Голос ее был ровный, спокойный, будто речь шла о погоде или о том, что на обед. – Не скажу, что не я. Потому что я.

Иван Павлович, стоявший в дверях, почувствовал, как холод пробежал по спине. Копылов молчал, только сжал челюсти так, что желваки заходили.

Березин опустился на колени перед женой, схватил ее руки.

– Зачем? – прошептал он. – Варя, зачем? Они же… люди… они… у них семьи были… дети…

Варвара Тимофеевна посмотрела на него с бесконечной, какой-то материнской жалостью. Освободила одну руку, погладила его по голове.

– Они мучились, Коленька, – сказала она тихо. – Каждый из них мучился. Учитель Миронов – дочери утонули, он ночей не спал, все думал, как они там, в холодной воде. Офицер Ковалёв – с войны пришел, а война из него не вышла, он каждую ночь кричал, каждую ночь убитых своих видел. Торговец Елисеев – сына потерял, мальчика восьми лет, от скарлатины. Егор, который Аннушку свою схоронил… Они все мучились, Коленька. Каждый день. Каждую ночь.

Она говорила спокойно, без надрыва, будто читала проповедь в тихой церкви. Березин слушал, и лицо его становилось все белее.

– А я помогала им, – продолжала Варвара. – Я дарила им покой. Они уходили с улыбкой, счастливые. Они видели во сне то, что хотели увидеть. Детей своих, жен, покой. И уходили без боли. Разве это не милосердие, Коля? Разве это не то, чему нас учили – облегчать страдания?

– Убийство – не милосердие! – вырвалось у Березина, голос его сорвался на крик. – Это грех! Это… это…

– Это то, что мы делали на фронте, – тихо сказала Варвара. – Помнишь, Коля? Раненые, которых нельзя спасти. Которые кричат, молят о смерти. Которым можно помочь только одним. Ты помнишь? Ты сам мне говорил, что это правильно. Что иногда лучше быстрая смерть, чем долгие муки.

– Я не говорил такого! – крикнул он. – Я говорил, что им всем нужно помогать. Но не убивать!

– Помогать… – тихо повторила Варвара. – Каждый из них просил о помощи. Не словами, может быть, но глазами, но всем своим существованием. Я видела. Я умею видеть. Я на фронте научилась. Тот, кто хочет умереть, – он не прячет этого. Он ждет. Он боится только одного – что умрет в муках. А я дарила им легкую смерть. Тихий сон. Улыбку.

Копылов шагнул вперед, лицо его было перекошено.

– Ты что ж, стерва, святой себя возомнила? – рявкнул он. – Право имела решать, кому жить, кому умирать?

Варвара посмотрела на него спокойно, без ненависти.

– Я не святая, Степан Ильич. Я просто женщина, которая видела слишком много смерти. Которая знает, что иногда смерть – это подарок. А жизнь – это каторга. Для некоторых.

Она перевела взгляд на мужа, все еще стоявшего на коленях.

– Ты не бойся, Коленька. Я все сказала. И теперь… теперь я готова ответить. Я знала, что так будет. Знала с самого начала. Но я не могла иначе. Я не могла смотреть, как они мучаются.

Березин поднял на нее глаза, красные, опухшие.

– Варя… – прошептал он. – Тебя посадят. Пожизненно. Ты понимаешь? Пожизненно! Ты никогда… никогда не выйдешь.

Она улыбнулась. И в этой улыбке, тихой, спокойной, было что-то от той самой, застывшей улыбки ее жертв.

– Выйду, – сказала она. – Когда придет время. Может быть, скоро. Я уже не молода, Коленька. Сердце пошаливает. Да и не в этом дело. Я сделала то, что должна была сделать. А остальное – не важно.

Она протянула руку, коснулась его щеки.

– Ты простишь меня? Когда-нибудь? Не сейчас, я знаю. Но потом… когда-нибудь…

Березин не ответил. Он сидел, глядя на нее, и в глазах его смешивались боль, любовь, ненависть и что-то еще, чему Иван Павлович не мог найти названия.

Копылов кашлянул, дернул головой.

– Выходите, Николай Иванович, – сказал он, и голос его смягчился. – Допрос будет потом. А сейчас… сейчас идите.

Березин поднялся, шатаясь, сделал шаг к двери, обернулся. Варвара сидела на лавке, прямая, спокойная, и смотрела на него с бесконечной, всепрощающей любовью.

– Варя, – сказал он. – Я… я не могу…

– Можешь, – перебила она. – Ты сильный, Николя. Ты справишься. А я… я буду там, где должна быть. Не горюй.

Дверь закрылась. Засов лязгнул. Березин прислонился к стене, закрыл глаза.

Иван Павлович стоял рядом, не зная, что сказать. Копылов закурил папиросу, сплюнул в темноту.

– Женщина, – сказал он с непонятной интонацией – то ли с уважением, то ли с презрением. – А вы, доктор, как думаете – она в своем уме? Или все-таки безумная?

Иван Павлович посмотрел на закрытую дверь камеры. Вспомнил ее лицо – спокойное, ясное, почти счастливое. Вспомнил ее слова – тихие, ровные, лишенные страха. Вспомнил улыбку, так похожую на ту, что застыла на лицах ее жертв.

– Не знаю, – сказал он честно. – Может быть, и то, и другое. Слишком много смерти она видела. Слишком много. Это не проходит бесследно.

Березин молчал. Только смотрел на дверь, и в глазах его стояли слезы.

* * *

Иван Павлович вышел на улицу, и холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. За спиной остался кабинет Копылова, камера, Варвара Тимофеевна с её страшным признанием, Березин, сломленный, растерянный, с глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты. Теперь всё это было там, а здесь – серое небо, мокрая мостовая, редкие прохожие, кутающиеся в воротники, и тишина. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, не зная, что только что рухнул ещё один мир.

Иван Павлович шёл не разбирая дороги. Ноги сами несли его в сторону набережной, где было пусто и ветрено. Мысли путались, натыкались одна на другую, не желая укладываться в голове.

Он свернул на Большую Посадскую, где когда-то был дом учителя Миронова. Здесь было тихо, окна заперты, ставни закрыты. Только мокрые астры в палисаднике доживали свой короткий век. Петров постоял минуту, глядя на дом, и пошёл дальше.

На углу, у забора, он увидел мальчишку.

Паренёк стоял, прислонившись к деревянному столбу, и сосредоточенно рассматривал свою руку. На вид лет тринадцати, в большом картузе, сдвинутом на затылок, в рваной курточке и огромных, явно не по размеру, сапогах. Увидев Петрова, он вдруг просиял, заулыбался во весь рот и помахал здоровой рукой.

– Доктор! Иван Павлович! Здравствуйте!

Иван Павлович остановился, вглядываясь. Лицо знакомое, веснушчатое, с озорными глазами и оттопыренными ушами. И вдруг вспомнил – Степан. Тот самый паренёк, который недавно прибыл в больницу с вывихнутым пальцем. Паренёк оказался удивительно терпеливым, даже не пикнул, когда доктор тянул сустав, только побелел и закусил губу. А потом, когда боль прошла, затараторил без умолку – рассказывал, что хочет стать фокусником, что уже умеет показывать три фокуса, что обязательно научится всем остальным и будет выступать на ярмарках как Гудини.

– Здравствуй, Степан, – сказал Иван Павлович, и впервые за этот день на душе его стало чуть легче. – Как палец?

Паренёк вытянул руку, показал.

– Смотрите! Всё как новенькое. Ничего не болит, шевелится. – Он согнул и разогнул палец, демонстрируя. – Я даже фокусы уже показываю. Вчера тётке Матрёне показывал – она аж рот раскрыла. Говорит, не иначе как колдовство. А я ей: «Это не колдовство, это ловкость рук и никакого мошенства!»

Он засмеялся, и Петров невольно улыбнулся в ответ.

– Молодец, – сказал он. – Только с фокусами осторожнее. Палец ещё не окреп, можно снова вывихнуть.

– Да я осторожно! – Степан замотал головой. – Я теперь знаю. Вы мне тогда объяснили, куда тянуть, а куда – ни-ни. Я запомнил.

Он говорил быстро, радостно, и лицо его было таким живым, таким солнечным, что Иван Павлович вдруг подумал: вот оно, настоящее. Не мёртвые улыбки, не страшные признания, не ложь, прикрытая добротой. А вот это – мальчишка, который хочет стать фокусником, который радуется, что палец больше не болит, который смотрит на мир с надеждой и верой в чудо.

Он огляделся. В двух шагах, на углу, стояла лавка с конфетами – деревянный лоток под навесом, где лежали леденцы на палочках, мятные пряники и разноцветные карамельки. Старуха в платке дремала рядом, но при виде покупателя встрепенулась.

– Подожди меня здесь, – сказал Иван Павлович Степану и подошёл к лавке.

Конфеты были нехитрые, дешёвые, но глаза у него разбежались. Он купил горсть леденцов – красных, жёлтых, зелёных – и большой мятный пряник, посыпанный сахарной пудрой. Старуха завязала всё в газетный кулёк, Петров расплатился и вернулся к пареньку.

– Это тебе, – сказал он, протягивая кулёк. – За терпение. И чтобы палец быстрее заживал.

Степан вытаращил глаза, взял свёрток, развернул. Увидев конфеты, он сначала замер, не веря, а потом улыбнулся так, что веснушки на его лице будто засветились.

– Спасибо, Иван Павлович! – выпалил он, пряча кулёк за пазуху. – Это мне? Правда мне?

– Правда. Ешь на здоровье.

Паренёк уже хотел бежать, но остановился, посмотрел на Ивана Павлович серьёзно, почти по-взрослому.

– А вы ещё здесь будете? – спросил он. – Ну, в городе? Я вам фокусы покажу. Я уже новый выучил, с верёвочкой. Очень интересный! Все удивляются.

– Буду, – сказал Петров. – Ещё немного побуду. Обязательно приду посмотреть.

– Ну, тогда я побежал! Мать ждёт, а то опять заругает. До свидания, Иван Павлович!

Он развернулся и помчался по улице, ловко перепрыгивая лужи, огромные сапоги хлюпали, картуз сполз на ухо, но паренёк не обращал на это внимания. На бегу он обернулся, махнул рукой, и Иван Павлович помахал в ответ.

А потом стоял и смотрел, как мальчишка скрывается за углом. И в груди его, где ещё минуту назад было пусто и холодно, вдруг стало чуть теплее.

Касса пароходства помещалась в маленькой деревянной будке у пристани, покрашенной когда-то в зелёный цвет, но теперь облупившейся до серой древесины. За окошком сидел пожилой человек в очках с треснувшей дужкой и пересчитывал мятые керенки. Увидев Петрова, он поднял голову, прищурился.

– Вам куда, гражданин?

– В Москву, – ответил Иван Павлович. – Билет нужен. На завтра, если есть. Сказали, что пароход будет…

– Будет. – Кассир порылся в ящике, достал длинный, узкий листок, что-то нацарапал на нём, шлёпнул печать. – Пароход «Амазонка». Отходит утром. Пристань четвёртая. Не опоздайте.

Иван Павлович расплатился, спрятал билет во внутренний карман пальто. Вышел из будки и остановился, глядя на Волгу. Вода была серой, спокойной, только изредка по ней пробегала мелкая рябь. Там, где ещё недавно торчала чёрная коряга, разбившая паром, теперь было пусто – корягу убрали или унесло течением. Река медленно возвращалась в свои берега, затягивала раны, делала вид, что ничего не случилось.

– Иван Павлович? – раздался скрипучий голос откуда-то сбоку.

Петров обернулся. На скамейке у причала сидел старик Макар, тот самый, что перевозил их через Волгу в тот страшный день. Он был в том же рваном зипуне, в тех же стоптанных сапогах, а рядом с ним стояла его неизменная лодка, вытащенная на берег и перевёрнутая вверх дном. Старик курил самокрутку, щурился на дым и, кажется, никуда не спешил.

– Здравствуй, – сказал Иван Павлович, подходя ближе.

– А ты, гляжу, собрался? В Москву, поди?

– Завтра утром. На «Амазонке».

– Добрый пароход, – кивнул старик. – Ходит исправно, капитан мужик толковый. Не утонешь.

Он усмехнулся, вспомнив, видно, их последнее плавание. Петров тоже улыбнулся, садясь рядом на скамейку.

– Спасибо тебе, Макар, – сказал он. – За переправу. Что не побоялся.

– Чего ж бояться? – старик пожал плечами. – Река, она всегда река. Сердитая – ласковая – всё едино. Главное – знать, когда грести, а когда вёсла убрать. А вы, городские, вы ж не знаете. Вас учить надо.

– Научил, – усмехнулся Иван Павлович. – На всю жизнь запомню.

Старик хмыкнул, затянулся, выпустил дым в серое небо.

– А дело твоё? – спросил он негромко. – Кончилось?

– Кончилось, – ответил Петров. – Нашли того, кто убивал.

– И кто ж такой? – Макар скосил на него глаз.

Иван Павлович помолчал. Сказать или нет? В городе, наверное, уже все знают – такие вести быстро разносятся. Но старик сидел на пристани, вдали от базарных сплетен, и смотрел на реку.

– Понимаю, – кивнул Макар. – Пока нельзя раскрывать? Следствие?

Иван Павлович кивнул.

– Ну, бывай, московский доктор, – сказал Мака, протягивая руку. Ладонь у него была сухая, горячая, с узловатыми пальцами. – Приезжай ещё. Только без убивцев. Так, по-хорошему. Волгу посмотреть, рыбы поесть. Я тебя покатаю. Без приключений.

– Приеду, – пообещал Иван Павлович, пожимая его руку. – Обязательно.

– То-то, – Макар усмехнулся, поправил шапку. – Ну, счастливого пути.

Он повернулся и пошёл к своей лодке, медленно, с достоинством, чуть прихрамывая. У перевёрнутой лодки остановился, обернулся, махнул рукой.

Иван Павлович помахал в ответ.

Постоял ещё минуту, глядя, как старик возится с лодкой, проверяет днище, поправляет вёсла.

– Доктор! – крикнул старик на прощанье, кивая в сторону реки. – Помни – ладья отходит на рассвете…