Текст книги "Улыбка мертвеца (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Иван Павлович подносил каждую пробирку к свету, встряхивал, рассматривал на просвет. Потом ставил в штатив и переходил к следующей.

– Знаете, Николай Иванович, – сказал он вдруг, не отрываясь от работы, – я сейчас вспоминаю свои первые годы в лаборатории. Он требовал от нас абсолютной чистоты опытов. Говорил: «Грязь в пробирке – грязь в голове. А грязь в голове – это смерть пациента». Я тогда думал, что он просто брюзга, старый педант. А теперь понимаю: он был прав.

Березин кивнул, записывая что-то в тетрадь.

– У нас в земстве тоже был старый доктор, Фёдор Ильич. Он говорил проще: «Не навреди. А если не знаешь, как помочь, – хотя бы не мешай». Я его слова на всю жизнь запомнил.

– Мудрые слова, – согласился Иван Павлович. – Простые, но мудрые.

Потом начались пробы.

Иван Павлович налил в пробирку немного вытяжки из печени учителя, добавил несколько капель серной кислоты, слегка подогрел над спиртовкой, держа пробирку щипцами и осторожно покачивая. Потом – каплю раствора аммиака. Жидкость замутилась, пошла лёгкими разводами, но цвет оставался желтовато-бурым, без малейшего намёка на фиолетовый оттенок.

– Ничего, – констатировал он, ставя пробирку в штатив. – Реакция Витали отрицательная.

Следующая проба – с хлорной водой, которую Березин принёс от провизора Семёна Марковича, заодно разжившись и свежим фенолом. Иван Павлович смешал вытяжку с хлорной водой, добавил несколько капель фенола, осторожно взболтал. Жидкость слегка порозовела – совсем чуть-чуть, на грани видимости, но это могло быть от примесей, от остатков крови, от чего угодно.

– Сомнительно, – покачал головой Иван Павлович, разглядывая пробирку на свет. – Слишком слабо. Скорее всего, это не алкалоиды. Если бы атропин был, цвет был бы ярче, отчётливее. А тут… фон.

Они проверили вытяжки из печени офицера. Результат тот же. Из печени жены инженера – то же самое. Никаких следов атропина, гиосциамина, скополамина. Чисто, как стеклышко.

Осталось содержимое желудка офицера. Иван Павлович налил мутную, буроватую жидкость в пробирку, добавил реактивы. Смесь слегка забурлила – сработала кислота, – но цвет остался прежним, грязно-жёлтым, без малейших признаков искомого окрашивания.

– Нет, – выдохнул Иван Павлович, отставляя пробирку и вытирая руки ветошью. – Чисто. Абсолютно чисто.

Березин тоже выдохнул – то ли с облегчением, то ли с разочарованием. Скорее, с тем и другим вместе.

– Значит, не белена? – спросил он, откладывая карандаш.

Иван Павлович долго молчал, глядя на пробирки, на колбы, на свои руки, испачканные реактивами. Потом покачал головой, и в этом движении была не столько усталость, сколько раздумье.

– Это ничего не значит, Николай Иванович. Совсем ничего. Если они приняли яд за несколько часов до смерти – а мы не знаем, за сколько именно, – он мог полностью всосаться и вывестись из желудка. В печени могли остаться следы, микроскопические количества, но наши методы слишком грубы. Слишком примитивны. Мы могли просто не уловить.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– И потом… есть ещё один способ.

– Какой?

– Скополамин и гиосциамин могут вводиться не через желудок. Инъекция, например. Подкожная, внутримышечная, даже внутривенная. Тогда в желудке их не будет вообще, а в печени – минимальные следы, которые мы не поймаем при всём желании.

Он посмотрел на Березина в упор, и взгляд его был тяжёлым, почти колючим.

– Вы осматривали тела на предмет уколов? Я смотрел бегло, когда мы были в морге, но мог пропустить. Место укола может быть крошечным, особенно если игла тонкая. Его можно не заметить, если специально не искать.

Березин нахмурился, вспоминая.

– Я смотрел. Руки, ноги, шею, грудь. Ничего не заметил. Да вы и сами смотрели, рядом стояли. Помните?

– Верно, смотрел, – вздохнул Иван Павлович. – И ничего не нашёл.

Следов инъекций там не было. Или они их пропустили. Или их действительно не существовало. Тупик. Глухой, безнадёжный тупик, в котором застряла вся их версия, все их надежды на скорое объяснение.

Иван Павлович подошёл к столу, взял травинку белены, всё ещё лежавшую на листе бумаги, повертел в пальцах. Маленькая, невзрачная, но сколько в ней силы – и убить может, и вылечить, и запутать следствие до полной темноты.

– Нужно всё же узнать, зачем знахарке эта трава, – сказал он тихо, будто размышляя вслух. – И кому она её даёт. И в каком виде. Может, она варит отвары, может, сушит для припарок, может, ещё что-то делает. Осторожно надо, чтобы не спугнуть. Вы можете это сделать, Николай Иванович? Вы здесь свой, вас она знает, не так боится, как меня.

Березин замялся. На лице его явственно читалось сомнение, смешанное с нежеланием следить за старухой, которая, в общем-то, никому зла не делала, кроме своей ворчливости да странных трав.

– Могу попробовать, – ответил он не очень уверенно. – Но если я начну расспрашивать про белену, про то, кому она её даёт – она сразу заподозрит. Ненила баба тёмная, но умная, себе на уме. Сразу поймёт, что неспроста я интересуюсь.

– Тогда просто последите, – посоветовал Иван Павлович. – Где живёт, кто к ней ходит, откуда она травы берёт, нет ли у неё постоянных посетителей. Мы не можем официально – нет оснований, нет фактов. Но частным образом, по-соседски, по-врачебному… присмотреть.

Березин кивнул, хотя в глазах его всё ещё читалось сомнение.

– Сделаю, Иван Павлович. Только… вы правда думаете, что она способна на такое? На убийство? Ненила-то? Она ж всю жизнь людей лечила, травами спасала, когда наша медицина бессильна была. Я сам к ней посылал больных, когда ничего другое не помогало. Неужели она могла…

– Не знаю, – честно ответил Иван Павлович. – Не знаю, Николай Иванович. Но пока это единственная нить, которая у нас есть. Тонкая, гнилая, может порваться в любую минуту. Но нить. А нить, даже такая, лучше, чем ничего.

Он убрал травинку обратно в портфель, спрятал пробирки в ящик стола – пусть пока полежат, может, ещё пригодятся. Потом вымыл руки, тщательно, с мылом, будто пытаясь смыть не только запах реактивов, но и саму безнадёжность этого дня.

– Идёмте, – сказал он. – Хватит на сегодня химии. Надо проведать родственников, может, они вернулись. И заодно узнать, нет ли новых… случаев.

Они поднялись из полуподвальной лаборатории по скрипучей деревянной лестнице. Ступеньки жалобно постанывали под ногами, перила шатались, но держались – как и всё в этой больнице, как и всё в этом городе. Наверху, в коридоре первого этажа, было шумно – обычная больничная суета, хлопанье дверей, чьи-то торопливые шаги, запах щей и карболки, приглушённые стоны из палат. Жизнь продолжалась, несмотря на смерть, несмотря на загадки, несмотря ни на что.

Иван Павлович уже хотел направиться к выходу, когда увидел её.

Медсестра. Совсем девчонка, лет восемнадцати, в белом замызганном фартуке поверх ситцевого платья, стояла посреди коридора и смотрела на них. Лицо у неё было белое, как мел, – та особенная бледность, которая бывает не от болезни, а от сильнейшего потрясения. Глаза расширены так, что, казалось, занимают пол-лица, зрачки чёрные, бездонные. Руки теребили край фартука так, что пальцы побелели, побелели до костяной прозрачности.

Она стояла и смотрела на них, не в силах сделать шаг, не в силах вымолвить слово. И во всей её фигуре, в этом остановившемся взгляде, в этой неестественной бледности было что-то такое, от чего у Иван Павлович похолодело внутри.

– Николай Иванович! – выдохнула она наконец, увидев Березина, и бросилась к нему, забыв о всякой субординации, забыв, что она младший персонал, а он – старший врач. Бросилась, как к единственной защите, как к спасителю. – Там… там…

– Что случилось, Дуня? – Березин схватил её за плечи, останавливая, встряхнул легонько, пытаясь привести в чувство. – Говори толком. Не части, не бойся. Что случилось?

Девушка судорожно сглотнула, перевела дыхание. Глаза её метнулись к Иван Павлович и обратно к Березину – она явно не знала, можно ли говорить при постороннем, но страх пересилил все сомнения.

– Привезли… – выдохнула она, и голос её сорвался на всхлип. – Ещё одного. Только что. На телеге привезли, мужики какие-то, с окраины. Мёртвого… С лицом… – Она зажмурилась, будто пытаясь прогнать страшное видение. – С лицом, как у тех, у остальных… с улыбкой мертвеца…

Глава 5

Петров и Березин переглянулись.

– Где он? – резко спросил Иван Павлович.

– В подсобке у чёрного входа. Положили на лавку, не знали, куда деть. Фельдшер сказал – в морг пока не надо, может, вы посмотрите сначала.

– Ведите, – приказал Березин, и они почти бегом направились за медсестрой к чёрному ходу.

Подсобка оказалась маленькой холодной комнатой, где обычно хранили старые носилки, ветошь и больничный инвентарь. Сейчас носилки были сдвинуты к стене, а на длинной деревянной лавке, покрытой старой рогожей, лежал человек.

Он был накрыт простыней до подбородка. Кто-то уже успел закрыть ему глаза – веки опущены ровно, без усилия. Но главное было видно сразу: на лице застыла улыбка. Мягкая, спокойная, умиротворённая. Та самая.

Петров подошёл, присмотрелся. И застыл.

Широкое, скуластое, обветренное лицо. Русые волосы с проседью. Бородка клинышком. Руки, сложенные на груди, – мозолистые, рабочие, с въевшейся в кожу темнотой, которую не отмыть.

– Господи… – выдохнул Петров, не в силах отвести взгляд. – Я же его знаю…

Егор Кузьмич Смирнов. Столяр из Бобровки. Тот самый человек, который вчера на пароме плакал, рассказывая об умершей жене.

– Знаете? – удивился Березин.

Иван Павлович кивнул, не сразу найдя голос.

– Вчера… на пароме. Мы разговаривали. Он… у него жена умерла. Аннушка. Тридцать лет вместе прожили. Он в Бобровке живёт, столяр. – Петров провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение. – А сегодня… сегодня он здесь. Мёртвый. С улыбкой.

Он заставил себя работать. Наклонился над телом, внимательно осмотрел лицо, шею, руки. Перевернул ладони, проверил пальцы, запястья, локтевые сгибы. Ничего. Ни царапины, ни следа укола, ни повреждения. Чистая кожа, только мозоли да старая, зажившая ссадина на указательном пальце.

– Чисто, – тихо сказал он, выпрямляясь. – Никаких следов.

Березин тоже осмотрел, перепроверил.

– Да. Ничего.

Они переглянулись. Улыбка на лице столяра казалась теперь ещё более жуткой – без всякой внешней причины, без следа насилия, просто счастливый сон, перешедший в смерть.

– Кто привёз? – спросил Петров у медсестры, всё ещё стоящей в дверях.

– Мужики какие-то. На телеге. Сказали, нашли утром на улице, у забора. Лежит, говорят, и улыбается. Они спьяну не поняли, думали – дрыхнет. А он холодный уже.

– Кто такие?

– Не знаю. Уехали сразу. Сказали, не хотят с покойником дела иметь.

– А место? Где нашли? Они не сказали?

– Вроде на окраине, – наморщила лоб Дуня, вспоминая. – За собором, где дома кончаются. Там пустырь, забор какой-то. Они мимо шли, увидели.

Петров кивнул. Он ещё раз взглянул на Егора Кузьмича. Вспомнил его слова: «Мне без неё не надо». Вспомнил, как тот сходил с парома – сгорбленный, потерянный, невидящий.

– Он сам, – тихо сказал Петров. – Наверное, сам. Сердце не выдержало. Или просто… не захотел больше жить.

– Тогда почему улыбка? – спросил Березин.

Петров покачал головой.

– Не знаю.

В комнате повисло молчание.

– Что будем делать, Иван Павлович? – спросил наконец Березин.

Петров вышел из подсобки, глубоко вдохнул сырой воздух коридора. Мысли метались, но одна становилась всё яснее.

– Надо найти его детей. Внуков. Близких. Сообщить им. И расспросить – как он себя вёл в последние дни, что говорил, не упоминал ли какие-то что-то. Может, там что-то прояснится.

– Но он из Бобровки, – напомнил Березин. – Переправа не работает.

– Значит, будем искать лодку. Любой ценой. – Петров посмотрел на него. – У вас есть знакомые рыбаки? Кто-то, кто рискнёт?

Березин задумался.

– Есть один старик, дед Матвей. Он на отшибе живёт, у самой реки. У него лодка крепкая, и он реку знает как свои пять пальцев. Но он старый, упрямый. Если не захочет – не заставишь.

– Поедем к нему. Сегодня же.

Березин кивнул, но в глазах его было сомнение.

– А если откажет?

– Тогда будем искать другого.

Петров решительно направился к выходу.

Они вышли из больницы. Дождь почти кончился, только мелкая морось висела в воздухе. Иван Павлович остановился на крыльце, посмотрел в сторону Волги, невидимой за домами.

«Что ты видел, Егор Кузьмич? Кто пришёл к тебе в последнюю ночь?»

* * *

Они нашли деда Матвея не сразу. Пришлось спрашивать у торговок на базаре, у извозчика, у мальчишек, бегающих по лужам. Наконец какой-то парень в телогрейке махнул рукой в сторону реки:

– Дед Матвей? А вон там, за оврагом он. Раколовку еще с вечера поставил. Проверяет. Избушка там у него, на отшибе, своячницы, там он.

Избушка и вправду стояла на отшибе – маленькая, покосившаяся, с забитым досками окном и покривившейся трубой. У крыльца сохли сети, валялись вёсла, пахло рыбой и тиной. За покосившимся плетнём бродила тощая корова – облезлая, с печальными глазами, и тяжело, надсадно крухала.

Дед Матвей сидел на крыльце и смолил лодку – длинную, узкую, с высокими бортами, явно видавшую виды, но крепкую. Сам он был под стать лодке: старый, высохший, как коряга, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, выцветшими до белесой голубизны, но цепкими, зоркими. Руки у него были узловатые, в чёрных трещинах, но двигались уверенно, привычно.

– Здорово, дед, – поздоровался Березин, подходя. – Не узнаёшь? Я доктор Березин, из городской. К тебе вот с делом.

Старик поднял голову, прищурился. Глаза его скользнули по Березину, потом по Петрову, задержались на столичном пальто, на портфеле.

– Доктор? – голос у него был скрипучий, как несмазанное колесо. – Чего надо?

– Перевезти нас на ту сторону, дед. В Бобровку. Дело срочное, важное. Люди там… ну, сам понимаешь.

Старик отложил смолу, вытер руки о ветошь. Сплюнул под ноги.

– Ты, Николаич, сдурел, что ли? – сказал он беззлобно. – Волгу видел? Али ослеп? Переправа вон, вся в щепки. А я на лодке повезу? Сам утопну и вас утоплю. Не проси.

– Дед, мы заплатим, – вмешался Иван Павлович. – Сколько скажешь.

Старик посмотрел на него с насмешливым интересом.

– Из Москвы, поди? – спросил он. – Видать. У нас тут таких не носят. – Он кивнул на пальто Петрова. – Ты, московский, деньгами не суйся. Мне твои деньги – тьфу. На что они мне? Рыбу ловлю, картошка своя, хлеб меняю. Деньги нынче – бумага.

– Тогда что хочешь? – спросил Иван Павлович, чувствуя, что время уходит.

Старик помолчал, пожевал губами. Потом кивнул в сторону коровы, которая снова зашлась кашлем, сотрясаясь всем телом.

– Доктор, говоришь? Вон Зорька моя хворает. Третью неделю кашляет, исхудала вся. Травой поил, солью поил – не помогает. Вы, доктора, людей лечите. А корову – нет? Она мне как человек. Молоко даёт, без неё мне смерть. Вот вылечи корову – тогда и поговорим.

Иван Павлович опешил.

– Дед, ты чего? Я людей лечу. Я не ветеринар. Я в коровьих болезнях ничего не понимаю.

– А ты погляди, – упёрся старик. – Ты ж учёный. У вас, учёных, всё общее – и человек, и скотина. Одна наука. Погляди, скажи, что с ней. Может, и посоветуешь чего. А не поглядишь – не поеду. Хоть озолоти.

Березин вздохнул, посмотрел на Петрова.

– Иван Павлович, у нас выхода нет. Поглядите. Чем чёрт не шутит – может, и вправду что посоветуете. У скота тоже лёгкие, тоже кашель бывает.

Петров помялся, но понял – старик не шутит. Он подошёл к корове. Та покосилась на него большим влажным глазом, но не отшатнулась. Дышала тяжело, с хрипом, из ноздрей тянуло слизью.

– Вот ведь! Узнает кто – на смех поднимут! Дед, открой хоть рот ей.

Старик ловко, привычным движением, разжал корове челюсти. Иван Павлович заглянул в глотку – гортань красная, отёчная, налёт беловатый. Язык обложен. Он приложил ухо к боку коровы, послушал дыхание. Хрипы, влажные, тяжёлые.

– Бронхит, – сказал он наконец, выпрямляясь. – Запущенный. И, кажется, воспаление лёгких начинается.

– Лечить-то как? – спросил старик.

– Горчичники, – ответил Иван Павлович, лихорадочно соображая. – Если есть горчица – на грудь, на бока, примотать тряпкой. Тепло. И питьё тёплое, с мёдом, если есть. И ещё… – Он вспомнил старые земские рецепты. – Скипидар с нутряным салом, растереть грудь. И в сарае тепло, чтобы сквозняков не было. Соломы ей сухой подстели.

Старик слушал внимательно, кивал.

– Горчица есть. Мёд тоже. Сало найду. А скипидар?

– В аптеке купите. Я скажу, отпустят. – Петров достал блокнот, быстро написал записку. – Дадите аптекарю, он отпустит. И, дед… – он помялся, – если не поможет – режьте. Поздно будет.

Старик взял записку, долго смотрел на неё, шевеля губами. Потом спрятал за пазуху.

– Ладно, – сказал он. – Уважил, московский. Хоть и не ветеринар, а дело говоришь. Поехали.

Он поднялся, кряхтя, поправил рваный зипун, взял вёсла.

Спустились к реке.

Волга вздулась, разбухла, вышла из берегов. Вода, мутная, глинисто-жёлтая, неслась с бешеной скоростью, крутя воронки, таща коряги, доски, целые деревья с корнями. Там, где ещё вчера была переправа, теперь торчали лишь обломки – жалкие щепки, застрявшие в прибрежных кустах.

А в сотне метров от берега, прямо на стрежне, торчала коряга. Огромная, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на скрюченные пальцы. Она возвышалась над водой метра на два, и вода с ревом обтекала её, вскипая белыми бурунами.

– Вон она, – сказал старик, кивая на корягу. – Из-за неё всё. Поднялась вода, вымыла корягу со дна. А она, проклятая, как раз на стрежне и встала. Ночью паром на неё и напоролся. Как ножом брюхо вспороло. Хорошо, людей не было, порожняком шёл. А могло бы…

Он покачал головой, сплюнул в воду.

– Теперь, пока не уйдёт вода, не уберёшь. А вода, сама видишь, прёт. Третью неделю дожди. Ещё поднимется – и корягу ту выше поднимет, и лодку мою как щепку перевернёт.

Иван Павлович смотрел на реку. Водяная громада неслась мимо с угрожающей мощью. Волны, даже у берега, были высокие, злые. Лодка старика, хоть и крепкая на вид, казалась теперь игрушечной перед этой стихией.

– И что, дед, доплывем? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Старик хмыкнул.

– А ты уж передумал, московский? – в глазах его мелькнула насмешка. – Не бойсь, не впервой. Я тут сорок лет рыбачу, всякое бывало. Только уговор: сядете на дно, вёсла не трогать, не дёргаться, не орать. Я сам. А если что – Богу молитесь, да покрепче держитесь.

Он столкнул лодку в воду, ловко запрыгнул сам, взял вёсла.

– Садитесь, господа хорошие. Да смотрите – не улыбайтесь, как те покойники. А то не ровён час – и вправду на тот свет раньше времени уйдём.

Петров и Березин переглянулись. Шутка старика, сказанная беззлобно, прозвучала зловеще в этом сером свете, над этой ревущей водой.

Они сели в лодку. Лодка качнулась, заскрипела, но старик уверенно взялся за вёсла.

– С Богом, – сказал он и оттолкнулся от берега.

Лодка отчалила. Едва они отошли на несколько метров, как река подхватила утлое судёнышко, рванула, закрутила. Старик Матвей, вцепившись в вёсла, заскрипел зубами и выругался – длинно, затейливо, с такой смачной виртуозностью, что даже в этом аду стало ясно: работает профессионал.

– Сидеть! – рявкнул он, хотя никто и не думал вставать. – Вёсла не хватать! Молчать!

Лодку швырнуло в сторону. Иван Павлович вцепился в борта так, что побелели костяшки. Березин, сидевший на носу, побледнел до синевы и мелко перекрестился свободной рукой, забыв, что он советский врач и в бога не верит.

Мимо проплыла доска – обломок той самой переправы, – крутанулась в водовороте и исчезла. Следом вынырнуло бревно, длинное, мокрое, чёрное, и пронеслось в каком-то полуметре от борта.

– Мать честная! – заорал старик, уворачиваясь. – Куда прёшь, дубина стоеросовая!

Бревно, разумеется, не ответило. Оно устремилось дальше, к коряге-убийце, и с глухим стуком впечаталось в неё, разбрызгивая воду.

Но главное было впереди. Течение несло их прямо на эту корягу. Она росла, приближалась, чёрная, мокрая, с растопыренными сучьями, похожими на лапы чудовища. Вода вокруг неё кипела, бурлила, вставала белыми гребнями.

– Дед! – крикнул Иван Павлович, не выдержав.

– Вижу! – рявкнул старик. – Не учи учёного! Так надо. Сейчас подойдем ближе, а потом по обводу течения уйдем.

Он налёг на вёсла. Жилы на его шее вздулись, лицо налилось кровью, но лодка слушалась – медленно, тяжело, со скрипом, но слушалась. Они пошли правее, обходя корягу по широкой дуге.

Из воды, прямо перед ними, вынырнула ветка. Длинная, гибкая, мокрая, она хлестнула по борту с такой силой, что лодка заскрипела и накренилась. Вода хлынула через борт – холодная, обжигающая.

– Ёшкин кот! – рявкнул старик, выравнивая лодку. – Чтоб тебя черти драли, лесина проклятая! Чтоб твою мать, чтоб тебя в печку, чтоб тебя на дрова, чтоб тебя…

Ругань полилась затейливым непрерывным потоком.

Вторая ветка ударила с другого борта. Лодка качнулась, черпанула ещё воды. Березин, сидевший на носу, взмахнул руками, едва не вылетев за борт. Иван Павлович рванулся, схватил его за пояс, втянул обратно.

– Держись! – закричал он, перекрывая шум воды.

– А ты не ори! – рявкнул старик. – Гребу!

И он грёб. Грёб так, что казалось, вёсла сейчас переломятся. Лодка рывками, скачками, но уходила от коряги, выходила на стремнину. Вода кипела вокруг, тащила, рвала, но старик, матерясь, проклиная всё на свете, выгребал.

Последняя ветка скользнула по днищу с таким звуком, будто кто-то провёл ножом по стеклу. Лодка вздрогнула, но выдержала.

И вдруг всё кончилось.

Течение ослабло, вода стала спокойнее, берег приближался. Старик ещё пару раз гребанул вёслами, и лодка ткнулась носом в мокрый песок зареченского берега.

Тишина. Только шум реки за спиной да тяжёлое дыхание троих мужчин.

Матвей вытер пот с лица, сплюнул в воду.

– Тьфу ты, – сказал он беззлобно. – Чуть не угробил нас, лесина проклятущая. Ну ничего, я к ей ещё вернусь. С топором вернусь. Изрублю на щепки, на растопку пущу, чтоб ей пусто было.

Он перекрестился на купола собора, видневшиеся на том берегу, и посмотрел на Ивана Павловича.

– Вылазь, московский. Приплыли. Только смотри – назад когда? Я тут ждать долго не буду. Если до вечера не вернётесь – пешком по дну пойдёте.

Иван Павлович, всё ещё сжимая побелевшими пальцами борт, с трудом разжал руки. Ноги не слушались. Березин тоже сидел, бледный, и мелко дрожал – то ли от холода, то ли от пережитого ужаса.

– Ждите, – сказал Петров, вылезая на берег. – Мы вернёмся. Обязательно.

– Ну-ну, – хмыкнул старик, доставая из внутреннего кармана кисет и делая самокрутку.

* * *

Дом Егора Смирнова нашёлся быстро – улица в Бобровке была одна, и местные бабы, узнав, что приезжие доктора ищут столяра, сразу закивали и показали: вон тот дом, с резными наличниками.

Дом оказался крепким, добротным, с палисадником и запертыми ставнями. Во дворе – ни души. Только куры копошились в пыли да тощая собака лениво тявкнула из будки.

– Пусто, – сказал Березин, заглядывая в окно. – Один жил видимо.

– Ищем тогда соседа, – сказал Иван Павлович. – Того, кто с ним последним говорил.

Сосед нашёлся через дом. Пожилой мужик, лет шестидесяти, с редкой седой бородёнкой и подслеповатыми глазами, сидел на завалинке и чинил лапоть – занятие, выглядевшее архаично даже для этого захолустья. Увидев незнакомцев, он насторожился, но Березин заговорил с ним по-свойски, объяснил, кто они и зачем.

– А, Егора ищите? – сосед отложил лапоть, вздохнул. – Так уехал. Вчера. В город.

Березин глянул на ивана Павловича, словно бы спрашивая – говорить про смерть?

Иван Павлович кивнул – сказать нужно.

Сказали. Сосед долго молчал. Потом лишь выдохнул:

– Горе то какое! Все хорошо – с Аннушкой своей встретиться на том свете.

– Вы с ним в последнее время разговаривали? – осторожно спросил Петров. – Может, он что говорил странное? Жаловался на что?

Сосед наморщил лоб, вспоминая.

– Давеча, дня три назад. Сидел он на лавочке у калитки, смотрел в одну точку. Я подошёл, посидел рядом. Он и говорит: «Тяжко мне, Кузьмич. Воздуху мало. Дышать нечем». Я думал, сердце, говорю: «Ты бы к доктору сходил». А он усмехнулся так… нехорошо. «Никакой доктор, – говорит, – мне не поможет».

– Больше ничего?

Сосед замялся. Потом понизил голос, оглянулся по сторонам, будто боялся, что кто-то подслушает.

– Был тут, понимаешь, один разговор. Не знаю, стоит ли…

– Говорите, – нетерпеливо сказал Петров. – Любая мелочь важна.

– Ну, дело такое… Егор на старое кладбище ходил. В тот самый день, когда мы с ним разговаривали. Вечером уже. Я видел, как он мимо моих окон прошёл. Я ещё удивился: чего это он в такую темень попёрся?

– На кладбище? – переспросил Березин. – Это где, за околицей?

– Оно самое. Старое кладбище, заброшенное. Ещё до войны там хоронили, а теперь уж не хоронят – новое отвели. А это место… – сосед перекрестился быстро, мелко. – Нехорошее место, господа доктора. Очень нехорошее.

– Чем нехорошее? – насторожился Петров.

Сосед помолчал, покосился на купола собора, видневшиеся за крышами.

– Там, сказывают, ещё в германскую войну, а может, и раньше, самосожжение было. Сектанты какие-то, из тьма-тараканских. Закрылись в избе, что тогда на краю кладбища стояла, и сгорели заживо. Все до одного. И бабы, и дети. Много народу сгорело. За что – бог весть. С тех пор место это проклятым считается. Кто туда ходит – с теми беда случается. Вон, у мельника корова пала, как он туда забрёл. А у тётки Маланьи сын ногу сломал – тоже с кладбища возвращался.

– И Егор туда ходил? – спросил Петров.

– Ходил, – вздохнул сосед. – Я его спрашивал: «Ты чего туда попёрся, Егор? Не ровён час…» А он говорит: «Аннушка там». Я говорю: «Да где ж Аннушка? Её на новом кладбище схоронили, при церкви». А он молчит и улыбается так… странно. Я уж думал, не рехнулся ли с горя.

Петров переглянулся с Березиным.

– Цветы он туда носил, – добавил сосед. – Да не какие-нибудь. Черные лилии! Видали такие? Ему кто-то с германской стороны луковицы привез. Ох как местные бабки завидуют ему. Я видел, у него в руках цветы были. Обычно-то он на новое кладбище ходил, к Аннушкиной могилке. А тут – на старое. Зачем? Не пойму.

– А больше никто к нему не приходил в последние дни? – спросил Петров, возвращаясь к делу. – Может, какие-то незнакомые люди?

Сосед снова наморщил лоб, задумался. Потом кивнул, но как-то неуверенно.

– Был один… Неделю назад, а может, чуть больше. Поп приходил.

– Поп? – оживился Иван Павлович. – Какой поп? Откуда?

– А кто ж его знает? – сосед развёл руками. – Обыкновенный поп. В рясе, с крестом. Я издаля видел. Стоял у калитки, с Егором разговаривал. Недолго так, минут пять. Потом ушёл. А Егор после того разговора… – сосед запнулся.

– Что?

– Да вроде бы спокойнее стал. Я тогда ещё подумал: батюшка, видно, утешил. Духовную беседу провёл. Оно и правильно, человеку в горе без церкви никак нельзя.

– Вы лица его не разглядели? – спросил Березин.

– Да какое там, – махнул рукой сосед. – Вечером дело было, сумерки уже. Рясу вижу, бороду вроде, а лица – не разобрать. Да и не всматривался я. Поп и поп, мало ли их тут ходит?

– А из местных священников кто-нибудь к Егору заходит? – спросил Петров.

– Отец Николай, с нового прихода, тот захаживал. Но его я знаю – толстый такой, борода лопатой. А этот – худой был, высокий. И ряса тёмная, почти чёрная. Не наш, видно, из города приходил. Или из монастыря какого. Егор еще сказал мне, что договорился с этим попом встретиться в городе. Вчера получается и собирался встретиться. Поэтому и поплыл туда на переправе.

– Где я его и увидел… – совсем тихо произнес Иван Павлович.

Получается, на собственную смерть спешил Егор…