Текст книги "Улыбка мертвеца (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Интересно, сам Ермил делал «уколы счастья», или этот его сектант… бывший хирург? – накладывая гречневую кашу, продолжал беседу Николай Иванович.

– Думаю, мог и Ермил наловчиться, – Иван Павлович передернул плечами. – А впрочем, какая разница? Их уж теперь не спросишь, оба мертвы. Слава Богу, ваш городской кошмар наконец-то закончился!

– Да уж! За это не грех и выпить, – подмигнув коллеге, Березин вышел из-за стола и вытащил из буфета бутылку наливочки. – Малиновая! Супруга лично делала.

– Варвара Тимофеевна у вас – молодец!

Едва коллеги успели выпить, как кто-то позвонил в дверь. Тут же – как видно, на всякий случай – раздался и стук. Пожав плечами, Березин пошел открывать…

– Николай Иванович! – послышался озабоченный женский голос. – Там, в морге… Срочно! Беда!

– Да что случилось-то, Дуняша? Успокойся, говори обстоятельно!

– Так я ж и говорю – беда! Там… опять… Тоже самое! Улыбается… да!

Скрипучая деревянная лестница. Подвал. Морг – маленькая комнатка с каменными стенами и полом. Запах сырости, формалина и ещё чего-то сладковато-тяжёлого. Привычный запах для практикующего врача.

Войдя первым, Березин зажёг керосиновую лампу, висевшую у входа.

– Вон, – показала медсестра.

На столе лежал труп, как видно, только привезенный. Мужчина лет сорока, щуплый, телосложением похожий на подростка. Вытянутый череп, бледная кожа, большие залысины… И на губах – все та же улыбка мертвеца!

– Павлуша блаженный, – присмотревшись, негромко пояснил Николай Иванович. – Местный городской дурачок, вполне безобидный. Все любил на похоронах крышку от гроба таскать.

Иван Павлович задумчиво потер переносицу:

– А ну-ка, коллега… глянем!

– Да-да… Черт!

– Да уж…

Если и были сомнения, то после осмотра они испарились без остатка! На самой макушке покойного, почти в центре темени, там, где волосы уже начинали редеть, виднелась крошечная точка. Красноватая, чуть заметная, не больше булавочной головки. Похожая на укус насекомого или на маленькую родинку. Та самая!

– Что же, выходит…

– Да, Николай Иваныч! Убийства продолжаются И, похоже, сектанты тут ни при чем.

– Скверно, скверно, – покивал Березин. – Кто это сделала, мы вряд так легко установим. Павлуша жил, где придется. И его весь город знал.

Глава 18

– Иван Павлович! – Березин выглянул из смотровой, поманил рукой. – Идите сюда. Интересный пациент.

В смотровой на кушетке сидел мальчишка лет двенадцати, чумазый, вихрастый. Он держал правую руку перед собой, и большой палец на ней торчал вбок под неестественным углом. Лицо у парня было бледное, но удивительно бодрое – он не плакал, не хныкал, только покусывал губу и с любопытством разглядывал инструменты на столике.

– Это Степан, – представил Березин.

– Здравствуй, Степан, – улыбнулся Иван Павлович. – С чем к нам пожаловал?

– Да вот, – парень протянул руку.

Было видно, что ему чертовски больно, но парень терпел и виду не подавал.

Иван Павлович осторожно взял кисть мальчика, повертел, пощупал. Степан зашипел, но не дёрнулся.

– Вывих, – сказал Березин. – Чистый вывих. Сейчас вправим. Как это ты умудрился?

– Я же уже говорил, – буркнул тот.

– А ты еще раз расскажи. Ивану Павловичу, думаю, будет интересно.

Мальчишка смущённо улыбнулся, сверкнув редкими зубами.

– Фокус у меня просто не получился.

– Какой фокус? – не понял Иван Павлович.

– Ну, с пальцем. – Степан поморщился, когда Березин снова коснулся больного места. – Я в книжке читал. Гарри Гудини, знаете? Великий иллюзионист. Он мог палец вывихнуть, а потом вправить. Чтобы из наручников вылезать. Я и решил попробовать.

Березин хмыкнул, покачал головой.

– И как, попробовал?

– Ну… вывихнул. А вправить не смог. – Степан вздохнул, поглядел на свою руку с укоризной. – Наверное, Гудини тренировался много лет. А я сразу.

Иван Павлович не удержался от улыбки. Мальчишка был серьёзен, говорил деловито, и в его глазах горел тот самый огонь, который бывает у людей, одержимых идеей.

– А откуда ты про Гудини знаешь? – спросил он, присаживаясь рядом.

– Книжка была. У учителя, у Иван Степаныча. Он мне дал почитать. Там про то, как Гудини из тюрем вылезал, из наручников, из сейфов, из гробов даже! – Степан оживился, забыв про боль. – Он всё может! У него пальцы как змеи, он любой замок открывает. А ещё он под водой задерживал дыхание на три минуты! Я тоже хочу научиться.

Березин, приготовивший всё для вправления, поднял бровь.

– Тоже хочешь из гробов вылезать?

– Не из гробов, – важно поправил Степан. – Я хочу в цирке выступать. Или в театре. Как Гудини. Люди будут смотреть и не верить глазам своим.

– И на что жить будешь? – спросил Березин, беря руку мальчика. – На фокусах?

– А что? – Степан поморщился от боли, но продолжал упрямо. – Гудини миллионер. Его весь мир знает. И президенты, и короли. И все его любят.

– Всё, кроме вправленного пальца, – усмехнулся Березин. – Ну, держись.

Одним ловким движением он вправил сустав. Степан вскрикнул, но сразу замолчал, покрутил пальцем – тот сидел на месте, слушался.

– О! – восхищённо сказал он. – А вы тоже фокусник? Я даже не заметил, как вы это сделали.

– Это не фокус, – улыбнулся Березин. – Это медицина. Ей тоже учиться надо. Не меньше, чем фокусам.

Степан задумался, потом серьёзно посмотрел на Петрова.

– А вы врач? Тоже лечить умеете?

– Умею, – кивнул Иван Павлович.

– А как вы думаете, – мальчишка наклонил голову, – Гудини мог бы врачом быть? Ну, если бы захотел?

Петров задумался. Вопрос был неожиданным, но в глазах пацана горело такое искреннее любопытство, что отмахнуться было нельзя.

– Думаю, мог бы, – сказал он. – Если бы так же тренировался, как фокусам. Знаешь, что самое главное для врача?

– Что?

– Руки. Как у Гудини. Точные, быстрые, умные. И ещё – желание помогать. Не удивлять, а помогать. Это сложнее, чем фокусы. Но важнее.

Степан посмотрел на свои руки, развёл пальцы, сжал в кулак.

– А я могу? – спросил он тихо.

– Всё можешь, – сказал Петров. – Если захочешь.

Березин закончил перевязывать палец, похлопал мальчика по плечу.

– Всё, Степан. Дня три не дёргай, не нагружай. А фокусы – потом. Когда доктором станешь, тогда и фокусы, и всё остальное.

Мальчишка спрыгнул с кушетки, застеснялся вдруг, засобирался.

– А можно я вам один фокус покажу? – спросил он, глядя на Петрова. – Ну, в благодарность. За палец.

Иван Павлович улыбнулся.

– Покажи. Только без вывихов, пожалуйста.

– Нет, это другой фокус. Я его уже выучил. Почти.

Он засуетился, достал из кармана штанов длинный шнурок – обычный бечёвочный обрывок, каких много валяется на пристани. Разгладил на коленке, посмотрел на врачей с вызовом.

– Свяжите мне руки. За спиной. Крепко-крепко. Как настоящего преступника.

Березин поднял бровь.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно! – Степан протянул шнурок. – Только крепче связывайте, а то неинтересно будет.

Петров взял бечёвку, взвесил на ладони. Обычная, тонкая, но крепкая. Он посмотрел на мальчишку, на его худые запястья, торчащие из рукавов.

– Ты уверен? Палец всё-таки только что вправили.

– Уверен! Я левой рукой буду. Она здоровая. Давайте, давайте!

Березин усмехнулся, подошёл сзади, взял шнурок.

– Ну, давай. Руки за спину.

Степан послушно сложил руки крест-накрест, запястье к запястью. Березин обмотал бечёвку раз, другой, затянул узлом, потом ещё одним, для надёжности.

– Сильно не жмёт?

– Нормально, – Степан дёрнулся, проверяя. – Хорошо. А теперь отойдите. И смотрите.

Он повернулся к ним спиной, наклонил голову. На секунду замер, сосредоточенно сопя. Потом плечи его чуть дёрнулись, руки напряглись – и вдруг бечёвка, туго стягивавшая запястья, упала на пол. Просто соскользнула, как будто её и не завязывали.

Иван Павлович вытаращил глаза. Березин присвистнул.

– Вот это да! Как ты это сделал?

Степан повернулся к ним, пряча руки за спиной, и улыбнулся во весь щербатый рот.

– А это секрет! – Он помолчал, потом, видя их растерянные лица, сжалился. – Ладно, расскажу. Раз вы мне с пальцем помогли.

Он подошёл ближе, вытянул руки вперёд, показывая.

– Секрет в том, что когда меня связывают, я напрягаю руки. Сильно-сильно. А когда уже завязали – расслабляю. И запястья становятся тоньше. Ну, и кость тут, – он показал на основание ладони, – она выскальзывает, если знать как. Вот тут нужно повернуть, на запястье. И вниз, вниз. И все получится. Я у Гудини в книжке прочитал. Он так из наручников вылезал.

Березин покачал головой.

– И много ты так тренировался?

– Полгода, – гордо сказал Степан. – Сначала не получалось, потом я понял. Главное – руки расслабить и большой палец к ладони прижать. Вот смотрите.

Он снова сложил руки, показывая. Иван Павлович внимательно следил. Действительно, когда мальчишка сжимал запястья, они были узкими, почти детскими, а стоило расслабить – становились чуть шире. Разница в полсантиметра, но для верёвки – это много.

– А узлы? – спросил Петров. – Узел тоже надо уметь развязывать.

– А я не развязываю, – Степан поднял с пола бечёвку. – Я просто сдвигаю петлю. Вот смотрите.

Он накинул верёвку на кисть, показал, как петля, если дёрнуть определённым образом, скользит по ладони, перехлёстывает через большой палец и слетает. Всё это заняло не больше двух секунд.

– Хитрость в том, чтобы связали не слишком туго. И чтобы верёвка была скользкая. А эта, – он помахал бечёвкой, – она жёсткая. Но я всё равно справился.

Березин переглянулся с Петровым.

– Ну, Степан, ты даёшь. А что, если тебя по-настоящему свяжут? Преступники, например?

– А меня никто не свяжет, – серьёзно сказал мальчишка. – Я не преступник. Я фокусник. Я сам буду выступать, а зрители будут смотреть и аплодировать.

Он спрятал верёвку в карман, поправил рубашку.

– А вы не думайте, что это обман. Гудини говорил: фокус – это не обман, это искусство. Люди платят, чтобы им показывали чудеса. А настоящие чудеса – они такие, что их не разгадать. Вот я пока не умею показывать настоящие. Только выучусь – и тогда…

Он замялся, глядя в пол.

– А вы правда думаете, что я смогу? Ну, врачом? Или фокусником? Или… хоть кем-нибудь?

Иван Павлович посмотрел на него. Худой, вихрастый, с перевязанным пальцем и верёвкой в кармане.

– Сможешь, – сказал он. – Если не бросишь. Гудини тренировался годами, прежде чем стал знаменитым. И ты тренируйся. Только, – он улыбнулся, – палец больше не вывихивай. Для настоящего фокуса не нужны травмы.

Степан кивнул, серьёзно, по-взрослому.

– Я запомню.

Он попрощался и выбежал, снова звонко хлопнув дверью.

Березин смотрел ему вслед, качал головой.

– Удивительный парень. Таких бы в Москву, в цирк. Или в училище. А он здесь пропадает.

– Не пропадёт, – сказал Иван Павлович. – Такой не пропадёт. У него есть цель. И он умеет добиваться.

Он подошёл к окну. Степан уже пересёк двор и скрылся за воротами, мелькнул вихрастой головой и пропал. А на подоконнике осталась лежать забытая кем-то книжка – потрёпанный томик Чехова. Иван Павлович взял её, полистал, зачем-то положил обратно.

– Николай Иванович, – сказал доктор, не оборачиваясь. – Вернемся к нашим скорбным делам. Расскажите ещё раз про сегодняшнего.

Березин вздохнул, отложил бумаги.

– Павлуша. Павел Петрович Кротов. Блаженный, как его в городе звали. Лет сорок, но выглядел на восемнадцать – худой, маленький, голос тонкий, детский. Жил где придётся – на чердаках, в подвалах, летом в садах. Кормили его всем миром – кто хлеба даст, кто щей нальёт. Он никому не мешал, наоборот – все его любили.

– Чем же он заслужил такую любовь?

Березин усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

– А тем, что на похоронах помогал. Вы знаете, у нас ведь как: умер человек – надо гроб нести, могилу копать, поминки организовать. А Павлуша всегда был тут как тут. И всегда серьёзный, важный, будто службу нёс. Говорили, он каждые похороны провожал, как родного. И плакал. Всегда плакал. Денег никогда не брал. Поест только – и все. Люди его за это уважали.

Иван Павлович повернулся. Березин сидел, опустив голову, теребил край скатерти.

– Кто его нашёл?

– Мальчишки. Сегодня утром. Он лежал на задворках бывшей купеческой лавки, за ящиками. Сначала подумали – спит. Павлуша часто где попало спал. А он холодный уже. И улыбается. – Березин поднял глаза. – Вы видели эту улыбку. Ту же, что у всех. Ту же.

– Значит, убийца продолжает.

– А вы думали, остановится? – Березин встал, подошёл к окну, встал рядом. – Павлуша – он же никому не мешал. Зачем его убивать? Какой в этом смысл?

– Может, он что-то видел? – предположил Иван Павлович. – Может, бродил где-то не там, где надо, и наткнулся на убийцу.

– Павлуша всегда бродил, где не надо, – горько сказал Березин. – Он же блаженный, для него не было запретных мест. Он мог зайти в любой сад, в любой подвал, в любой чулан. Хозяева не ругались – Павлуша же. А он… он, может, и правда что-то видел. Или кого-то.

Они помолчали. В смотровой было тихо, только за стеной охал какой-то больной, да где-то далеко кричали чайки.

– Я осмотрел его, – продолжил Березин. – Та же точка. На темени, почти на макушке. Волосы там редкие, я сразу заметил. Та же игла, тот же укол. Он даже не мучился, наверное. Просто заснул. Как все они.

– Давайте подумаем вместе. Отбросим эмоции. У нас есть факты: девять человек убиты одним и тем же способом. Укол в основание черепа, в миндалевидное тело. Смерть наступает мгновенно, без боли, с эйфорией. Тот, кто это делает, – знает анатомию в совершенстве. Имеет доступ к тонкому инструменту. Может подойти к жертве без страха и подозрений. Кто подходит под эти критерии?

Березин задумался.

– Медики. Хирурги, патологоанатомы, операционные сёстры. Те, кто работал с телом, кто знает, куда колоть. Но в городе таких немного.

– Именно, – Иван Павлович начал загибать пальцы. – Первое – Замятин.

– Второе – я, – продолжил Березин. – Я тоже подхожу. И вы.

Иван Павлович усмехнулся горько.

– Да, и я, и вы. Но у нас обоих есть алиби.

– Третье… – сказал Березин и задумался. – А что – третье?

Иван Павлович пожал плечами. Третьего варианта у него не было. Пока все сходилось на Замятине. Неужели старик обезумил настолько, что убиваете уже всех подряд?

– Надо бы глянуть тело, – сказал Иван Павлович.

Они спустились в подвал молча. Березин шёл впереди, держа керосиновую лампу, доктор – следом, чувствуя, как с каждой ступенькой сырость и холод становятся плотнее, осязаемее. Запах формалина и ещё чего-то сладковато-тяжёлого ударил в ноздри ещё на лестнице.

Посреди комнаты стоял цинковый стол, накрытый простынёй.

Березин поставил лампу на тумбу, подошёл к столу. Руки его дрожали – то ли от холода, то ли от того, что он знал, кто лежит под этой простынёй. Медленно, будто нехотя, откинул ткань.

Павлуша лежал смирно, как всегда при жизни. Худенький, маленький. Лицо его было спокойным, даже красивым в этой своей застывшей безмятежности. Губы чуть тронула улыбка – та самая, которую Иван Павлович уже видел на фотографиях других жертв, но здесь, на этом простом, по-детски беззащитном лице, она казалась особенно страшной.

На одно жуткое мгновение Ивану Павловичу показалось, что это не Павлуша лежит, а тот паренек, Степан, фокусник.

Доктор тряхнул головой – причудиться же такое!

– Павлуша, – пробормотал Березин. – Блаженный Павлуша. Кому ты помешал? Кого ты напугал? А ведь недавно с Варварой его видели, позавчера, кажется. Хлеба ему дали, калачей.

Он отступил, давая место Ивану Павловичу. Тот подошёл ближе, наклонился. Осмотрел лицо – чистое, без следов насилия. Шею – без ссадин, без кровоподтёков. Потом осторожно повернул голову набок, и Березин поднёс лампу ближе.

– Вот, – сказал Березин, показывая на макушку, где волосы уже начинали редеть.

На коже, почти в центре темени, виднелась крошечная точка. Красноватая, чуть заметная, не больше булавочной головки. Похожая на укус насекомого или на маленькую родинку. Та самая. Та же, что у всех.

Петров достал из кармана лупу, которую носил с собой после первой поездки в морг, приложил к голове покойного. В увеличительном стекле точка превратилась в аккуратное, почти хирургическое отверстие. Края ровные, чистые. Никаких следов крови, никакого воспаления. Работа мастера.

– Тот же инструмент, – сказал он. – Тот же почерк.

Березин кивнул, не отрывая глаз от лица Павлуши.

– Миндалевидное тело, – тихо произнёс он. – Удар туда, и человек уходит без боли, с чувством полного блаженства. Кто-то подарил ему счастливую смерть. Как всем остальным.

– Вы думаете, это подарок? – спросил Петров, выпрямляясь.

– Я думаю, что убийца так считает, – ответил Березин. – Посмотрите на него. Он улыбается. Он не мучился. Просто заснул. Для того, кто это сделал, это, наверное, и есть высшее милосердие.

Иван Павлович помолчал, разглядывая лицо Павлуши. Блаженный. Городской дурачок.

– Знаете, что я думаю, Иван Павлович? – сказал он глухо. – Я думаю, что Павлуша что-то видел. Он бродил по городу, где хотел, когда хотел. Он мог случайно наткнуться на убийцу. Или на то место, где убивали. Или на кого-то, кого не должны были видеть. И убийца решил, что Павлуша – угроза.

– Или, – добавил Петров, – убийца решил, что Павлуша тоже достоин «спасения». Что он тоже страдает. Что его тоже надо избавить от мук.

Березин обернулся.

– Вы думаете?

– Убийца мог думать иначе, – сказал Петров. – Мог видеть в нём несчастного, обездоленного, убогого. Того, кому будет лучше там. На небесах.

– Осмотрим тело, – сказал Березин, беря себя в руки. – Может быть, найдём что-то новое. Что-то, чего не было у других.

Работали молча, привычно. Но, к сожалению, ничего интересного не нашли, закончили осмотр.

– Всё то же самое, Иван Павлович. Та же точка, тот же укол.

– М-да… – протянул доктор. – Мне кажется, что мы топчемся на одном и том же месте.

– Не кажется, – хмуро ответил Березин.

– Мы должны его найти. Кто бы это ни был. Мы должны остановить его.

– Пока он не опередил нас, – задумчиво добавил Березин.

Глава 19

– Замятина убили…

Новость обрушилась на Ивана Павловича как гром среди ясного неба.

Он только вернулся в гостиницу после обеда, собирался прилечь на часок – сказывалась бессонная ночь, проведенная за изучением протоколов. Но едва он скинул пиджак и опустился на кровать, в дверь забарабанили.

– Иван Павлович! – голос Березина был хриплым, срывающимся. – Иван Павлович, вставайте!

Петров распахнул дверь. Березин стоял на пороге бледный, с красными от недосыпа глазами, и мял в руках кепку.

– Замятина убили, – выдохнул он. – Родион Алексеевич. Мертв.

Иван Павлович почувствовал, как внутри все оборвалось. Замятин… Мертв?

– Как? Когда? – Иван Павлович уже натягивал пиджак, хватал портфель.

– Сегодня под утро нашли. Возле кондитерской Лехмина. Сидел, прислонившись к стене, и… Иван Павлович, вы не поверите – улыбается. Как те. Как все они. Я сначала даже не понял, что он мертв. Думал, отдыхает, прикорнул. А он холодный уже.

– Полицию вызывали? – Иван Павлович уже бежал по лестнице, Березин едва поспевал за ним.

– Вызвал. Мимо шел, к больнице. Увидел, подошел… – Березин запнулся. – Иван Павлович, это тот же почерк. Точно тот же. Я проверил – на шее след. Тоненький, едва заметный. Как у тех восьми.

Возле кондитерской уже собралась толпа. Петров растолкал зевак, протиснулся вперед.

Замятин сидел, прислонившись спиной к кирпичной стене кондитерской. Старое пальто расстегнуто, седая голова слегка склонена набок, глаза закрыты. И на лице – та самая блаженная, умиротворенная улыбка, которую Петров уже видел на фотографиях восьми жертв. Только теперь она была на лице главного подозреваемого.

– Никто не трогал? – резко спросил Петров у стоявшего рядом городового.

– Никак нет, товарищ доктор. Ждем, как велено.

Петров опустился на корточки, осторожно повернул голову Замятина. След на шее был – тонкая красная точка чуть ниже затылка, там, где заканчивается череп и начинается позвоночник. Тот же укол. Та же смерть.

Он поднялся, вытер руки платком. Толпа гудела, вытягивая шеи.

– Что скажете, Иван Павлович? – тихо спросил Березин.

Доктор молчал. Мысли неслись вскачь. Если Замятин – убийца, то кто убил его самого? Сообщник? Подражатель? Месть? Или… или Замятин вообще не был убийцей, а был очередной жертвой?

– Увезем тело в морг, – сказал он наконец. – Нужно полное вскрытие. И опрос всех, кто мог видеть Замятина этой ночью.

Он обвел взглядом улицу. Кондитерская Лехмина стояла на самом оживленном месте – рядом пристань, лавки, трактир. Кто-то должен был видеть, как старый доктор появился здесь. Кто-то должен был заметить, с кем он говорил, куда шел.

Или не заметил. Потому что убийца – тень. Невидимка. Тот, кто умеет появляться и исчезать бесшумно.

– Пойдемте, Николай Иванович, – Петров тронул Березина за плечо. – Работы много. И, кажется, мы с вами искали совсем не там, где надо.

* * *

В морге земской больницы было холодно, сыро и пахло формалином. Единственное окно под самым потолком давало скудный свет, и Березину пришлось зажечь керосиновую лампу, чтобы работать. Тело Замятина лежало на цинковом столе, накрытое простыней до пояса. Старое, иссохшее, с пергаментной кожей и узловатыми, скрюченными пальцами.

Иван Павлович сам делал разрез. Он работал молча, сосредоточенно, ловко орудуя скальпелем. Березин ассистировал, подавал инструменты, вытирал кровь, но видно было, что ему не по себе – все-таки Замятин был его коллегой, легендой, человеком, у которого он сам когда-то учился.

– Смотрите, – Иван Павлович раздвинул края раны на затылке, подсвечивая лампой. – Канал очень узкий. Тонкий предмет, возможно, игла или очень тонкая спица. Вошел точно в затылочное отверстие, между затылочной костью и атлантом.

– Это же надо знать анатомию, – прошептал Березин. – Туда даже опытный хирург не всякий раз попадет.

– Не просто знать, – Петров продолжал работать, осторожно препарируя ткани. – Нужно чувствовать. Рука должна быть твердой, как у скульптора. Одно неверное движение – и игла сломается, или уйдет не туда.

Он сделал паузу, всматриваясь в глубину раны.

– Игла прошла через затылочное отверстие, проникла в ствол головного мозга и достигла миндалевидного тела. М-да…

Березин сглотнул.

– Кто же его мог так?

– Не знаю. Подражатель? Признаться, я подозревал самого Замятина. Все-таки он врач, хирург, опыт имеется. Но как видите…

Иван Павлович отложил скальпель и вдруг замер.

– Погодите-ка.

Он взял руку Замятина, поднес к свету. Пальцы были узловатые, скрюченные, суставы распухшие – классический подагрический артрит в запущенной стадии. Петров повернул кисть, осмотрел ладонь, попросил Березина дать лупу.

– Смотрите, – сказал он тихо. – Суставы деформированы, подвижность ограничена. Такими пальцами он бы не смог удержать тонкую иглу, не то что сделать точный, сильный укол. Ему бы и ложку держать было больно.

Березин поднес лампу ближе, всмотрелся.

– Боже мой… – выдохнул он. – А ведь и в самом деле! Значит…

– Значит он изначально и не был убийцей!

В голове у Ивана Павловича стремительно выстраивалась новая картина. Замятин – не убийца. Он жертва. Очередная, девятая по счету. И если это так, значит, настоящий убийца все это время был рядом, наблюдал, как они топчутся вокруг ложной версии, и, возможно, посмеивался в усы.

– Кому мог помешать Замятин? – спросил он вслух. – Кому нужно было его убить именно сейчас, когда мы здесь, когда идет расследование?

– Может, он что-то знал? – предположил Березин. – Может, он видел убийцу? Или догадывался? Постойте, Замятин же тоже подходит под эту категорию жертв. «Страдающий».

– Что?

– Просто я так назвал… Все, кого убили, были страдающими, понимаете? У всех людей горе случилось, а убийца этот их как бы от этих страданий освобождал.

– Ну.

– У Родиона Алексеевича же дочь умерла…

– И в самом деле…

Иван Павлович снова взял руку Замятина, посмотрел на скрюченные пальцы.

– Бедный старик. Мы искали убийцу, а он все это время был просто свидетелем. Или даже не свидетелем – жертвой. Девятой. И мы опоздали.

Березин опустился на табурет.

– Я столько лет его знал, Иван Павлович. Учился у него. Он меня оперировать учил. А я… я готов был поверить, что он убийца. Потому что удобно. Потому что одинокий, странный, святой… Господи, прости меня.

– Не казните себя, Николай Иванович, – Иван Павлович положил руку ему на плечо. – Мы все ошибались. Но теперь мы знаем главное: убийца не Замятин. Убийца где-то рядом. Очень рядом. Потому что только тот, кто вхож в круг местных врачей, кто знает все сплетни и подозрения, мог так ловко подставить старика.

Он посмотрел на тело Замятина, на его блаженную, застывшую улыбку.

– Что будем делать? – спросил Березин.

Иван Павлович подошел к окну, посмотрел на серое, осеннее небо.

– Будем искать того, кто знает анатомию в совершенстве. Кто имеет доступ к тонким иглам или спицам. Кто мог быть рядом со всеми жертвами.

Он повернулся к Березину,

– Николай Иванович, вы должны понимать, что расследование порой бывает не совсем тактичным.

– Что вы имеете ввиду?

– Я хочу сказать, что порой, чтобы выйти на нужный след, нужно убрать все другие подозрения. Поэтому, Николай Иванович, скажите, что вы делали и где были сегодня вечером?

В морге повисла тяжелая, гнетущая тишина. Только где-то капала вода из плохо закрытого крана, да ветер посвистывал в щелях.

* * *

Допрос Березина был для Ивана Павловича делом малоприятным. Они успели сработаться за эти дни, и доктор чувствовал в коллеге родственную душу – такого же одержимого, честного, преданного делу врача. Но правила расследования есть правила. Убийца – свой. Из медицинского круга. Березин входит в этот круг. Значит, Березин должен ответить на вопросы.

Они сидели в кабинете Березина – в морге решили допрос не устраивать. За окном моросил дождь, в приемной покашливали пациенты. Иван Павлович мял в руках карандаш, не зная, как начать.

– Николай Иванович, – наконец сказал он. – Мне нужно спросить вас об одной деликатной вещи.

Березин поднял глаза. Посмотрел внимательно, с каким-то странным выражением – то ли понимания, то ли обреченности.

– О моем алиби? – спросил он тихо. – На ночь убийства Замятина?

Петров кивнул, чувствуя себя последней сволочью.

– Простите, Николай Иванович. Я вынужден. Вы понимаете – убийца среди врачей. И я должен проверить всех. Вас в том числе.

Березин отложил перо, откинулся на спинку стула. Лицо его было усталым, но спокойным.

– Понимаю, Иван Павлович. Не вы первый, не вы последний. – Он вздохнул. – Я был дома. С женой. Варвара подтвердит, если что.

Петров записал. Обычная фраза. Жена подтвердит. Сто раз так бывало. Но что-то в интонации Березина заставило его насторожиться – какая-то неуверенность, легкая тень, мелькнувшая в глазах.

– Варвара может подтвердить, что вы не выходили из дома? – уточнил он. – Всю ночь?

Березин замялся. Всего на секунду, но Петров это заметил.

– Видите ли, Иван Павлович… – Березин потер переносицу. – Варвара… она не может подтвердить, что я был дома всю ночь. Потому что ее самой не было часть ночи.

Петров насторожился.

– Куда же она уходила?

Березин помолчал, потом встал, подошел к окну. С минуту смотрел на дождь, барабанящий по стеклам.

– Это личное, Иван Павлович. Очень личное. Но раз надо для дела… – Он повернулся. – У Варвары есть подруга, Надежда Петровна Казаринова. Вдова. Муж ее, Павел, был моим другом, вместе на фронте служили. Погиб в восемнадцатом под Царицыном. Надежда после его смерти очень сдала, болеет, по ночам не спит, места себе не находит. Варвара к ней ходит почти каждую ночь. Сидит, успокаивает, разговаривает. Иногда до утра.

Он снова сел, устало оперся локтями о стол.

– Третьего дня Надежде особенно плохо было – годовщина смерти мужа. Сами понимаете. Варвара ушла к ней около полуночи, вернулась часа в четыре утра. Я оставался дома один. Спал, если честно, как убитый – накануне сутки дежурил. Никуда не выходил. Но подтвердить это, кроме Варвары, некому. А она… она у подруги была. Та подтвердит, но Надежда в таком состоянии, что ее показания… Сами понимаете.

Петров задумался. История выглядела правдивой, даже слишком правдивой – такими деталей не придумывают. Но проверить ее было практически невозможно.

– Адрес Надежды Петровны? – спросил он.

– Угол Покровской и Малой Посадской, дом семь, флигель во дворе. – Березин вздохнул. – Сходите, Иван Павлович. Только предупреждаю – она не в себе. Может, даже не поймет, о чем речь. Но если сможет подтвердить, что Варвара была у нее…

Он не договорил. Петров кивнул, записывая адрес.

– Я схожу, Николай Иванович. Не из недоверия к вам. Вы понимаете.

– Понимаю, – Березин криво усмехнулся. – Дело есть дело. Даже если дело – твой собственный коллега.

Они помолчали. Дождь за окном усилился, барабанил по подоконнику, стекал по стеклам мутными ручьями.

– Есть еще кое-кто, – Березин вдруг оживился, когда Петров уже взялся за дверную ручку. – Совсем из головы вылетело. Старушка на первом этаже, Анфиса Григорьевна.

Иван Павлович обернулся.

– Соседка?

– Да. Живет под нами, в квартире напротив лестницы. Вдова, восемьдесят лет, почти не выходит. Спит чутко – возрастное. И, знаете, у нее привычка: она дверь приоткрывает, чтобы слышать, кто по лестнице ходит. Говорит, одной страшно, а так хоть знаешь, что соседи рядом.

Березин провел рукой по лицу, собираясь с мыслями.

– Я к чему это. У нас в парадном дверь старая, жутко скрипучая. Открыть ее бесшумно невозможно – она как заорет на весь подъезд. Да вы и сами слышали. Анфиса Григорьевна всегда по этому скрипу определяет, кто когда пришел-ушел. Она мне как-то жаловалась: «Вы, Николай Иванович, вчера в полвторого ночи с работы вернулись, я аж подскочила – думала, пожар». А я и вправду в полвторого с дежурства пришел.

Петров заинтересованно приподнял бровь.

– И вы думаете, она запомнила, кто выходил в ту ночь?

– Уверен. Она каждую ночь запоминает. Ей заняться больше нечем, вот и ведет свой дневник скрипов. – Березин грустно усмехнулся. – Я сначала раздражался, а теперь рад, что она есть. Сходите к ней, Иван Павлович. Квартира три, первый этаж, сразу направо от входа. Она, правда, глуховата, но если громко говорить – услышит. И впустит, если скажете, что от меня.

– Значит, в ту ночь она тоже слышала, как Варвара выходила?

– Должна была. И если больше никто не выходил и не входил – значит, я действительно был дома. – Березин посмотрел Петрову прямо в глаза. – Я не прошу верить мне на слово, Иван Павлович. Просто проверьте. И если Анфиса Григорьевна скажет, что ночью был только один скрип – Варварин, значит, я говорю правду.

– Я верю вам, Николай Иванович. Но проверить все равно должен. Вы понимаете.

– Понимаю, – Березин устало кивнул. – Идите. А я пока здесь… с живыми. Дел по горло.

Иван Павлович вышел из больницы и направился к дому Березина. Дождь все еще моросил, но уже не так сильно. Город дышал сыростью, осенью, близкой Волгой. В голове крутились мысли о старушке-соседке, о скрипучей двери, о том, как порой судьба зависит от таких вот мелочей – чьего-то бессонного слуха, старой дверной петли, привычки считать чужие шаги.