Текст книги "Улыбка мертвеца (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Понятно, – хмуро сказал доктор.

И перешёл ко второму столу.

Березин сдёрнул простыню.

– А это штабс-капитан Сергей Ильич Ковалёв, тридцать шесть лет. Бывший офицер, после демобилизации нигде не служил, жил тихо, с сестрой. Сердце? Возможно. Но вскрытие показало – сердце в пределах нормы. И опять – улыбка.

Иван Павлович наклонился над офицером. Те же закрытые глаза, то же выражение абсолютного покоя. Уголки губ чуть приподняты, щёки расслаблены, ни следа напряжения. Человек, умерший в момент наивысшего блаженства.

Третье тело – женщина лет тридцати пяти, с правильными, красивыми чертами лица. Анна Сергеевна Строганова, жена инженера, мать троих детей. То же выражение. Та же улыбка.

Петров выпрямился, выдохнул. Руки его слегка дрожали – не от страха, от напряжения. От чувства, что он стоит перед чем-то совершенно необъяснимым.

– Николай Иванович, – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы говорили, вскрытия проводили. А что показали лёгкие?

– Лёгкие чистые, – ответил Березин, перелистывая свои записи. – Ни отёка, ни крови, ни слизи. Дышали свободно до последнего момента.

– А мозг? Кровоизлияния? Опухоли?

– Ничего. Я сам смотрел. Мозг как мозг. Сосуды в порядке.

– Сердце?

Березин пожал плечами.

– У учителя – небольшое расширение левого желудочка, но для его возраста – некритично. У офицера – здоровое. У женщины – и вовсе как у двадцатилетней. Не от сердца умерли.

Петров подошёл к первому телу, взял руку учителя, внимательно осмотрел пальцы, запястья. Никаких следов уколов, ранок, повреждений. Кожа чистая, бледная, обычная для мертвеца. Он перешёл к офицеру, потом к женщине. То же самое.

– Я смотрел, – негромко сказал Березин. – Всех осматривал. Ни царапины, ни ссадины, ни следа от укола. Ничего.

– Отравление?

– Тоже думал. Но если бы яд – были бы следы в желудке, в крови. Анализы не делали, сами понимаете, лаборатории у нас нет, но по косвенным признакам… Нет, Иван Павлович. Ни рвоты, ни судорог, ни пены у рта. Ничего.

Петров задумался, глядя на три неподвижных, улыбающихся лица. Свет керосиновой лампы колебался, тени прыгали по стенам, и казалось, что мёртвые вот-вот откроют глаза.

– У меня есть версия, – сказал он медленно. – Предположение, не больше. Но оно объясняет внезапность и отсутствие следов.

Березин поднял брови.

– Слушаю.

– Синдром внезапной аритмической смерти, – произнёс Петров. – Нарушение сердечного ритма, которое не оставляет следов при вскрытии. Бывает при врождённых патологиях, иногда при сильном стрессе, иногда – без видимой причины. Сердце останавливается мгновенно. Человек даже не успевает проснуться.

– Это объясняет внезапность, – кивнул Березин. – Но не объясняет улыбок.

– Не объясняет, – согласился Петров. – Если сердце останавливается от аритмии, лицо искажается судорогой, бывает гримаса боли. А тут – полное спокойствие. Блаженство почти.

– Да и к тому же, – тихо добавил Березин. – У восьмерых – и такая редкая патология?

– Верно…

Они помолчали. В подвале было тихо, только где-то капала вода да слышалось далёкое движение наверху.

Иван Павлович подошёл к телу учителя, всмотрелся в его лицо. Спокойное. Счастливое почти. Что ты видел, Александр Петрович? Какую такую красоту, что она убила тебя на месте?

Он резко выпрямился.

– Мне нужно поговорить с родственниками. С теми, кто первыми обнаружили умерших. Кто-то из них живёт в городе?

– Да, – кивнул Березин. – Учитель Миронов – его вдова здесь, в городе. Офицер Ковалёв – с сестрой, она тоже в городе. Жена инженера – муж её здесь, я с ним говорил уже.

– Кто умер первым? По времени.

Березин заглянул в записи.

– Учитель Миронов. Потом офицер. Потом торговец. Потом священник, потом жена инженера.

– Значит, начинаем с учителя, – решил Петров. – Вдова Миронова. Где живёт?

– На Большой Посадской, дом семнадцать. Это недалеко, за собором. – Березин взглянул на Петрова с уважением. – Вы сразу к делу, я погляжу.

– Времени нет, Николай Иванович. Пока мы тут стоим, может, ещё кто-то заснёт навечно. Идёмте.

Они вышли из подвала, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь тучи, показался Петрову почти ослепительным после полумрака морга. Он глубоко вдохнул свежий воздух, пытаясь выветрить из лёгких запах смерти. Дышал и все никак не мог надышаться.

Глава 3

Дом на Большой Посадской оказался небольшим деревянным особнячком с мезонином, покрашенным когда-то в голубой цвет, но теперь облупившимся до серой древесины. Палисадник перед домом зарос травой, ставни на окнах были закрыты, и всё вместе производило впечатление запустения и тихой, неприкаянной печали.

Березин постучал в калитку. Никто не отозвался. Он постучал ещё раз, громче.

– Марья Ивановна! – крикнул он. – Это доктор Березин! Откройте, пожалуйста!

За ставнями мелькнула тень. Прошло ещё с полминуты, и на крыльцо вышла женщина. Лет сорока с небольшим, худая, в тёмном ситцевом платье и накинутом на плечи шерстяном платке. Лицо её было бледным, осунувшимся, с красными от бессонницы глазами и глубокими морщинами, которые появились явно не от возраста, а от горя.

Она молча отперла калитку, посторонилась, пропуская гостей во двор.

– Здравствуйте, Марья Ивановна, – мягко сказал Березин. – Простите, что беспокоим в воскресенье. Это Иван Павлович Петров, из Москвы, от народного комиссара здравоохранения. Он помогает нам разобраться с… ну, вы понимаете.

Женщина кивнула, бросив на Петрова быстрый, настороженный взгляд.

– Из Москвы? – переспросила она тихо. – Что ж, проходите в дом. Чай будете?

– Спасибо, Марья Ивановна, не откажемся, – ответил Петров, чувствуя, что отказ может обидеть хозяйку. Да и разговор за чаем всегда легче.

В доме было чисто, но неуютно. Та особенная чистота, которая бывает, когда в комнатах подолгу никто не живёт по-настоящему – когда всё на местах, всё прибрано, но нет той живой, тёплой атмосферы, что создаётся присутствием людей. Мебель старая, добротная, купеческой ещё работы, но уже немного обшарпанная. На окнах – кружевные занавески, на полу – домотканые половики.

Марья Ивановна провела их в горницу – просторную комнату с большим обеденным столом под скатертью, иконой в углу с теплящейся лампадкой и книжным шкафом, занимавшим всю стену. Книги – старые, в кожаных переплётах, явно собиравшиеся годами.

– Садитесь, господа, – сказала вдова, указывая на стулья. – Сейчас самовар поставлю.

– Марья Ивановна, не хлопочите, – попытался остановить её Петров, но она только махнула рукой.

– Мне не сложно. Посидите минуту.

Она вышла. Иван Павлович огляделся. Взгляд его упал на книжный шкаф. Кроме книг, на полках стояли безделушки – фарфоровые статуэтки, шкатулка, подсвечник. И фотографии. Несколько фотографий в рамках.

Он подошёл ближе, разглядывая их. На одной – свадебная, совсем старая, ещё дореволюционная: молодые Марья Ивановна и Александр Петрович, оба серьёзные, в нарядной одежде, глядят в объектив с тем особым, торжественным выражением, какое бывает у людей, верящих, что счастье будет вечным.

На другой – он же, учитель Миронов, уже старше, с бородкой, в очках, с книгой в руках. Интеллигент, каких много было в России – тихий, умный, немного не от мира сего. Похож чем-то на Чехова. Круглыми очками? Бородкой клинышком? Умными глазами?

И вдруг – детская фотография. Две девочки, лет семи-восьми, одинаковые, как две капли воды. В одинаковых белых платьицах, с одинаковыми бантами в волосах, с одинаковыми серьёзными личиками. Близнецы. Фотография была старая, выцветшая, но лица сохранились чётко.

Иван Павлович почувствовал, как сердце сжалось. Что-то в этих лицах было такое… не то чтобы трагическое, но… Он обернулся, увидел, что Марья Ивановна уже стоит в дверях с подносом в руках и смотрит на него – спокойно, с какой-то страшной, всепонимающей печалью.

– Это наши дочки, – тихо сказала она, ставя поднос на стол. – Катя и Зина. Двойняшки. – Она помолчала, переводя дыхание. – Два года назад… утонули. На Волге. Купаться пошли с подружками, да не рассчитали. Течение там сильное. Одну вытащили, другую – нет. А та, что вытащили… она без сестры жить не захотела. Месяц промучилась и угасла. Врачи говорили – воспаление лёгких, а я знаю: от тоски.

Петров молчал. Березин тоже. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина.

– Садитесь, господа, чай пить, – сказала вдова, и голос её дрогнул, но она справилась с собой. – Не стойте.

Они сели. Марья Ивановна разлила чай по чашкам – фарфоровым, с золотым ободком, явно из приданого. Подвинула тарелку с сушками.

– Вы про Александра Петровича хотите спросить, – сказала она, глядя прямо на Ивана Павловича. – Про то, как умер. Я всё расскажу, ничего не утаю. Только… – она сглотнула, – только мне это тяжело. Очень тяжело.

– Марья Ивановна, – мягко начал Петров. – Я понимаю. Поверьте, я бы не тревожил вас, если б не крайняя нужда. То, что случилось с вашим мужем… это не просто смерть. Это часть загадки, которую мы должны разгадать, чтобы спасти других.

Она кивнула, опустив глаза в чашку.

– Спрашивайте.

– Расскажите, как это произошло. Всё, что помните. Любую мелочь.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– Это было восьмого июля. Ночь была тёплая, душная. Мы легли спать, как обычно. Александр Петрович читал перед сном – он всегда читал, Библию или исторические книги. Потом погасил лампу. Я уже засыпала, слышала, как он дышит рядом. Ровно так дышал, спокойно. А утром… – Голос её дрогнул, она прижала платок к губам. – Утром я проснулась, а он… лежит рядом, руки на груди сложил, и улыбается. Я сначала подумала – спит и сон хороший видит. Тронула за плечо – а он холодный уже. И улыбается.

– А ночью ничего не слышали?

– Да я за ночь до этого не спала совсем, мучилась со спиной. Да потом весь день еще делами по дому занималась. Устала так. Едва легла – и уснула сразу же. Даже не поцеловала мужа, хотя обычно…

Она не договорила.

– Он ничего не говорил перед сном? Не жаловался? Не было каких-то странных слов?

– Нет, – покачала головой Марья Ивановна. – Всё как всегда. Ужинали, разговаривали о пустяках. Он был спокоен. Даже… знаете, последние дни он как-то просветлел лицом. Я думала, от погоды. Погода стояла в те дни дивная.

Петров внимательно слушал, не перебивая. Фотография девочек стояла перед глазами. Две маленькие девочки в белых платьицах, утонувшие два года назад. И отец, который, по словам вдовы, «просветлел» перед смертью.

– Марья Ивановна, простите за вопрос, он может показаться вам бестактным, но я должен спросить. – Петров помедлил, подбирая слова. – После гибели дочерей… как ваш муж переносил это горе? Оно отпустило его со временем или…

Она подняла на него глаза. В них была боль, но и понимание – она уже догадалась, к чему он клонит.

– Вы хотите спросить, не наложил ли он на себя руки? Не отравился ли чем? Или, может, сердце не выдержало тоски? – Она покачала головой. – Нет, господин доктор. Я знаю, о чём вы думаете. Многие думали. Соседи шептались, что он с горя рехнулся и руки на себя наложил. Но это неправда.

– Откуда вы знаете?

– Потому что я его знала, – просто ответила вдова. – Двадцать лет прожили. Он был человеком верующим, глубоко верующим. Самоубийство для него – грех смертный. Он бы никогда. И потом… – она помолчала, – после того как девочки ушли, он не в тоску впал, а в молитву. В церковь ходил каждый день, с батюшкой подолгу беседовал. Я думала, вера его спасёт. И вроде бы спасла – он стал спокойнее, светлее. Я даже радовалась. А потом… – голос её сорвался. – А потом он просто не проснулся.

Петров слушал, и версия о самоубийстве таяла на глазах. Верующий человек, нашедший утешение в молитве, вряд ли стал бы губить душу смертным грехом. Но тогда что?

– Марья Ивановна, а сны? Он не рассказывал вам о своих снах? Может, в последние дни что-то особенное снилось?

Она задумалась, наморщив лоб.

– Сны… Он говорил как-то, что ему часто снится Волга. И девочки наши. Будто они идут по берегу, зовут его. Но это было давно, ещё в первое время после… А перед смертью – не припомню. Нет, не рассказывал.

– А утром, когда вы его нашли… вы говорите, он улыбался. Как будто видел хороший сон?

– Да, – тихо сказала Марья Ивановна. – Именно так. Будто видел сон. Самый счастливый в жизни. И не захотел просыпаться.

Она закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.

Петров и Березин переглянулись. Разговор дал мало – версия о самоубийстве отпала, но ничего нового не появилось. Только вот эта улыбка. Счастливый сон. И Волга, которая приснилась учителю задолго до смерти. Волга, где утонули его дочери.

Они допили чай в молчании. Петров поблагодарил вдову, осторожно, стараясь не потревожить ещё больше. Она проводила их до калитки и долго смотрела вслед, стоя на крыльце, маленькая, сгорбленная, в своём вечном тёмном платке.

Когда они отошли достаточно далеко, Березин закурил, глубоко затянулся.

– Ну что, Иван Павлович? Самоубийство отпадает?

– Отпадает, – согласился Петров. – Если она не лжёт. А она не лжёт.

– Тогда что?

Петров остановился, посмотрел на серое небо, на купола собора, на Волгу, видневшуюся вдалеке.

– Не знаю, Николай Иванович. Пока не знаю…

* * *

Они вышли от вдовы Мироновой и направились в сторону центра, к дому, где жила сестра штабс-капитана Ковалёва. Березин шагал быстро, поглядывая на хмурое небо – снова собирался дождь.

Они свернули в переулок, мощённый булыжником, но здесь камни были выбиты, и пришлось идти осторожно, обходя лужи. Переулок вёл к небольшой площади, где располагались лавки и, судя по вывеске, пивная.

– Осторожно, тут ступеньки, – предупредил Березин, но Петров уже остановился сам.

– О, старая знакомая! – улыбнулся Березин, завидев кого-то невдалеке.

На скамейке у покосившегося забора, сидела старуха.

Сгорбленная, худющая, в тёмных лохмотьях, которые когда-то были одеждой, а теперь висели на ней, как на пугале. Лицо старухи было изрезано морщинами так глубоко, что казалось, будто по нему прошлись ножом. Из-под чёрного платка выбивались седые космы, сальные, нечёсаные. Глаза – маленькие, колючие – смотрели на прохожих с такой недоброй цепкостью, что хотелось перейти на другую сторону улицы.

В руках старуха держала охапку трав. Петров мельком узнал полынь, тысячелистник, ещё что-то, но трав было много, и не все знакомые.

– Баба Ненила, – негромко сказал Березин. – Местная знахарка. Вы уж не удивляйтесь, она тут у всех на виду. Лечит травами, заговаривает, иногда помогает. К ней бабы ходят, когда дети болеют, когда скотина не встаёт. Я её не гоняю – польза есть. А что мужики ведьмой кличут – так то от темноты. У нас в провинции с лекарствами туго. Так она помогает. Сборы делает. И знаете – порой лучше всяких лекарств!

Старуха, услышав шаги, подняла голову. Глаза её – чёрные, как угли – впились в Петрова с такой неприязнью, что он невольно замедлил шаг.

– Ненила, доброго утречка! А к нам вот гости приехали.

– Доктор пришёл, – прошамкала она, глядя на Березина. – Со своим начальником что ль?

– Да как сказать? – смутился Березин.

– Не начальство я, – поспешил ответил Иван Павлович. – По обмену опытом приехал.

– Из Москвы, поди?

– Из Москвы, – кивнул Иван Павлович, чувствуя себя неуютно под этим немигающим взглядом старухи.

– Ненила, гляжу травки собирала? – миролюбиво ответил Березин.

– Собирала, – старуха прижала охапку к груди, словно боялась, что отнимут. – До свету вставала, пока вы, лежебоки, дрыхли. Теперь самое время, утренняя роса силу даёт. Вы-то не понимаете, вы химией своей травите людей.

– Так и химия лечит, – ответил Березин.

– А ты чего вылупился? – буркнула старуха на Ивана Павловича. – Думаешь, если из Москвы, так умнее всех? Нечего здесь тебе делать, столичный. Поезжай назад, пока цел.

– Ненила! – осадил её Березин. – Человек от самого наркома, по делу приехал. Не твоего ума дело. Нельзя же так!

– От наркома, – старуха сплюнула под ноги. – Знаем мы ваших наркомов. Только и умеют, что бумаги писать да людей в бараки загонять. А как болесть приходит – к кому бегут? К бабе Нениле. Потому что травка лечит, а не ваши порошки.

Она поднялась со скамейки, цепляясь за стену костлявыми пальцами. В полный рост оказалась ещё страшнее – горбатая, кривая, похожая на сказочную Бабу-ягу, вышедшую из лесу поганить людей.

– Травки, говоришь, собирала? – Петров остановился, взглянув на охапку. – А что за травки? Можно взглянуть?

Глаза старухи сверкнули злобой.

– Не трожь! – взвизгнула она, отшатываясь. – Моё! Не дам! Ироды, всё вам отдай, всё проверьте! Не дам!

Она попятилась, споткнулась о камень, и из охапки выпало несколько стебельков. Старуха чертыхнулась, нагнулась, спешно подобрала их, но один так и остался лежать в пыли – не заметила.

– Проваливайте! – крикнула она уже с углом. – Нечего тут шляться! А ты, – ткнула она корявым пальцем в Петрова, – ты запомни: не суйся, куда не просят. Беду накличешь. Себе и другим.

Она быстро заковыляла прочь, то и дело оглядываясь и бормоча что-то себе под нос. Через минуту она скрылась за углом, и переулок опустел.

– Ну и нрав, – покачал головой Березин. – Вы уж не обессудьте, Иван Павлович. Она со всеми такая. Ко мне привыкла, терпит, а чужих не любит. Боится, что прогонят, запретят травы собирать. А баба полезная, между прочим. Детские поносы лечит, раны заживляет, от лихорадки снадобье у неё есть – лучше хины работает.

Петров слушал вполуха. Он смотрел на пыльную булыжную мостовую, туда, где только что стояла старуха. На сером камне лежал стебелёк, который она обронила. Тонкий, с мелкими перистыми листьями и невзрачными желтоватыми цветочками.

Он нагнулся, поднял его, поднёс к глазам. И замер.

– Что там? – спросил Березин, подходя ближе.

Петров не сразу ответил. Он вертел стебелёк в пальцах, рассматривая листья, цвет, форму. Внутри у него всё похолодело.

– Белена, – тихо сказал он наконец. – Hyoscyamus niger. Сильнейший галлюциноген, между прочим. В больших дозах – смерть. В малых – бред, сновидения, эйфория.

Березин присвистнул.

– Белена? У Ненилы? Да быть не может. Она травница опытная, знает, что ядовито, а что нет. Зачем ей белена?

– Не знаю, – медленно произнёс Петров, всё ещё глядя на стебелёк. – Не знаю, Николай Иванович. Но это очень интересный вопрос.

Он спрятал травинку в портфель, в отделение для бумаг, бережно, как улику. В голове его уже выстраивалась новая версия. Белена. Галлюцинации. Счастливые сны. А потом – смерть.

– Вы думаете… – начал Березин и запнулся.

– Я пока ничего не думаю, – жёстко оборвал его Петров. – Слишком мало данных. Но проверить это стоит.

Они пошли дальше, к дому сестры Ковалёва. Петров молчал, погружённый в свои мысли. Березин тоже молчал, только искоса поглядывал на московского гостя.

В голове выстраивалась уже новая версия, обрастала деталями. Старуха-знахарка, которая собирает травы. Которая агрессивно встречает чужака, явно недовольная что суют нос в ее дела. У которой находится белена. Она лечит детей, к ней ходят бабы. А если она не только лечит? Если она кому-то помогает уйти? Или если её травы попадают не в те руки?

И главное – Березин. Березин сказал, что она ему помогает. Что она «полезная». Что он её не гонит. Значит, они связаны. Значит…

Петров тряхнул головой, отгоняя навязчивую мысль. Березин производил впечатление честного, уставшего, но искреннего врача. Он сам бил тревогу, он сам вызвал Москву. Зачем ему травить людей?

Но мысль уже засела. Слишком удобно: местный доктор, который знает всех, и местная знахарка с ядовитыми травами. И смерти, которые никто не может объяснить.

– Пришли, – сказал Березин, останавливаясь у невысокого деревянного дома с резными наличниками. – Здесь живёт сестра Ковалёва, Варвара Ильинична. Вдова, одинокая, с братом жила. Брат умер – одна осталась.

Петров кивнул, пряча свои подозрения глубоко внутрь. Сначала – факты. Потом – выводы.

Они постучали в калитку.

Глава 4

Варвары Ильиничны не оказалось дома. Соседка, подслеповатая старуха, выглянувшая из-за забора, сообщила, что та «ушла на базар с утра, а после, может, к подруге завернёт, когда вернётся – бог весть». Ждать на скамейке под моросящим дождём не имело смысла.

Иван Павлович постоял минуту, глядя на запертую калитку, на занавешенные окна, на мокрый палисадник с увядшими астрами. Дом казался пустым, сиротливым, брошенным – как и его хозяйка, оставшаяся одна после смерти брата. Где-то внутри, за этими стенами, хранились ответы. Или хотя бы намёки на них. Но дверь была закрыта, а стучаться и ждать под дождём было бессмысленно.

– Вернёмся позже, – решил Иван Павлович. – А пока, Николай Иванович, мне нужно в больницу. В вашу лабораторию, если она у вас есть.

– Лаборатория? – Березин усмехнулся, поправляя на плечах намокшее пальто. – Громко сказано, Иван Павлович. Так, комнатушка с парой микроскопов да набором реактивов. Для самого простого анализа. Для сложных исследований – увы, не оборудованы. А что вы хотите исследовать?

Иван Павлович похлопал по портфелю, где в отделении для бумаг лежала та самая травинка, оброненная старухой Ненилой. Маленький, невзрачный стебелёк с перистыми листьями и желтоватыми цветочками. Но в нём, возможно, скрывалась разгадка. Или очередной ложный след.

– Вот это, – сказал он, не раскрывая портфеля. – Белену. Hyoscyamus niger. И, если можно, образцы тканей умерших. Особенно тех, кто умер недавно – офицер, учитель, жена инженера. Печень, желудок, кровь – что сохранилось.

Березин посмотрел на него с пониманием. В глазах его мелькнуло что-то – то ли надежда, то ли тревога.

– Думаете, это оно? – спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что их кто-то подслушает. – Думаете, их травили?

– Не знаю, – честно ответил Иван Павлович, и в голосе его прозвучала усталость – та самая, что накапливается после долгих часов бесплодных размышлений. – Не знаю, Николай Иванович. Но проверить обязаны. Если в крови или внутренних органах найдутся алкалоиды белены – у нас будет версия. Хотя бы одна, хоть как-то объясняющая происходящее. Если нет – будем искать дальше. Искать, пока не найдём, или пока не кончатся умершие.

Он помолчал, глядя на серое, низкое небо, с которого всё сыпал и сыпал мелкий, противный дождь. Капли стекали по лицу, по воротнику, по полям шляпы, но Петров не замечал их. Мысли были далеко – там, в промозглом подвале морга, где лежали тела с застывшими улыбками.

– Идёмте, – сказал он наконец и, резко развернувшись, зашагал обратно – туда, откуда они пришли.

Березин поспешил за ним, и некоторое время они шли молча, только хлюпала под ногами вода да шуршал дождь по крышам и мостовым.

* * *

Больничная лаборатория оказалась именно такой, как описал Березин: маленькая комнатка в полуподвале, с одним окном под потолком, выходящим на уровень земли, отчего в помещении всегда царил серый, сумеречный свет. Даже в полдень здесь приходилось зажигать лампу, а в пасмурные дни, вроде сегодняшнего, сумрак сгущался до такой степени, что предметы теряли чёткие очертания, расплываясь в серой мгле.

Вдоль стен тянулись деревянные столы, заставленные склянками, пробирками, спиртовками и штативами. Всё это хозяйство выглядело старым, но ухоженным – видно было, что за инструментами следят, моют, чистят, хотя обновить их уже давно не было возможности. В углу, на отдельном столике, под марлевым колпаком стоял микроскоп – немецкий, ещё довоенный, с потемневшей латунью и потёртыми окулярами, но чистый, с любовью протёртый. Рядом с ним – банки с заспиртованными препаратами, стопка пожелтевших журналов «Врачебное дело» за прошлые годы, несколько потрёпанных справочников по фармакологии.

Пахло здесь резче, чем в остальной больнице. Спирт, эфир, формалин – эти запахи въелись в стены, в дерево столов, в занавески на окне. К ним примешивался ещё какой-то химический дух, кисловатый и острый, – то ли остатки реактивов, то ли просто память о бесчисленных опытах, проводившихся в этой тесной комнатушке.

– Вот наше хозяйство, – Березин развёл руками, и в этом жесте было и смущение, и гордость. – Честно скажу, Иван Павлович, для серьёзных исследований оборудования маловато. Для Петрограда или Москвы – конечно, смех один. Но для нашего города – сойдёт. Кое-что сделать можно. Вы только говорите, что нужно, а мы уж как-нибудь приспособимся.

Иван Павлович прошёлся вдоль столов, бегло оценивая наличие реактивов. Спирт, эфир, серная кислота, нашатырь, несколько солей – сульфат меди, хлорид натрия, какие-то ещё, без этикеток. Йод, марганцовка, пара банок с мутноватыми жидкостями – то ли растворы, то ли просто заготовки. Для простых химических тестов – достаточно. Для полноценного токсикологического анализа – конечно, нет. Но выбирать не приходилось.

– Что нам нужно определить, – заговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к Березину. Голос его в этом замкнутом пространстве звучал глухо, почти торжественно. – Белена содержит алкалоиды: гиосциамин, атропин, скополамин. Это вещества, которые воздействуют на нервную систему. В малых дозах вызывают возбуждение, галлюцинации, эйфорию. В больших – паралич дыхания и смерть. Причём смерть может наступить во сне, без судорог, если доза подобрана точно. И тогда человек уходит тихо, с улыбкой, думая, что видит самый прекрасный сон в своей жизни.

Он помолчал, глядя на свои руки, на пробирки, на мутное окно. Мысли его текли медленно, осторожно.

– Если наши умершие получили дозу белены, мы должны найти её следы. Не обязательно в желудке – если яд ввели через укол, его там не будет. Но в печени алкалоиды накапливаются. Там они могут сохраняться даже спустя несколько дней.

Он подошёл к микроскопу, проверил окуляры, покрутил колёсико фокусировки. Механизм работал плавно, без скрипа – микроскопом пользовались часто и бережно.

– Микроскопом мы алкалоиды не увидим, – продолжил он, оборачиваясь к Березину. – Слишком малы. Нужны химические пробы. Реакция Витали – с серной кислотой и раствором аммиака. Если есть атропин, появится фиолетовое окрашивание, потом перейдёт в вишнёво-красное. Можно ещё пробу с хлорной водой и фенолом – но для этого нужны свежие реактивы. Есть у вас хлорная вода?

Березин слушал внимательно, кивая. Слушал так, будто говорил сейчас перед ним не доктор, а человек, прилетевший из будущего, – странно, непонятно, но очень интересно. Глаза его горели тем особенным огнём, какой загорается у людей, когда они вдруг видят просвет в тёмном, запутанном деле.

– Хлорная вода есть, – сказал он уверенно. – У Семёна Марковича, провизора. Он для своих нужд делает. Если надо – сбегаю, попрошу.

– Успеем, – остановил его Иван Павлович. – Сначала образцы. Без них хоть с хлорной водой, хоть с серной – гадание на кофейной гуще.

Березин кивнул, уже соображая, что нужно делать.

– Понял. Значит, нужны образцы. Я сейчас схожу в морг, возьму ткани у тех троих. Что конкретно брать?

– Печень, – ответил Иван Павлович, и голос его стал деловитым, собранным. – Алкалоиды накапливаются в печени. Это первое. Второе – желудок, содержимое, если сохранилось. Даже если яд ввели не через рот, следы могли выделиться с желудочным соком. И третье – кровь, если можно. Но с кровью сложнее: она уже свернулась, изменилась. Но попробовать стоит.

Березин слушал, запоминая.

– Печень, желудок, кровь, – повторил он. – Я мигом.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и шаги его затихли в коридоре. Петров остался в лаборатории один.

Он подошёл к окну – точнее, к тому месту, где оно угадывалось в стене. Сквозь мутное, давно не мытое стекло виднелись только чьи-то ноги, проходящие мимо, да мокрая трава на заднем дворе. Серый свет, запах реактивов, тишина. Хорошее место для размышлений. И для тревоги.

Он достал из портфеля травинку, осторожно положил на чистый лист бумаги, разгладил пальцами. Белена. Hyoscyamus niger. Маленькое, невзрачное растение с перистыми листьями и некрасивыми желтоватыми цветками. Сорванная до рассвета знахаркой, которая встретила его злобой и проклятиями. Которая явно что-то скрывала. Которая боялась.

«Совпадение? – подумал Иван Павлович, глядя на травинку. – Или нить?»

Он вспомнил глаза старухи – чёрные, колючие, полные такой лютой ненависти, что становилось не по себе.

«Чего ты боишься, Ненила? – мысленно спросил он. – Кого ты покрываешь? Или что скрываешь?»

Ответа не было.

Минут через двадцать дверь скрипнула, и вошёл Березин. В руках он нёс завёрнутые в марлю образцы и несколько пробирок с мутноватой жидкостью. Лицо его раскраснелось от быстрой ходьбы, на лбу выступила испарина.

– Вот, Иван Павлович, – сказал он, осторожно выкладывая принесённое на стол. – Печень от всех троих, кусочки приличные, по пятьдесят граммов примерно. Желудок – только у офицера сохранилось содержимое, у учителя и женщины пусто, уже опорожнились перед смертью. Кровь… что осталось, то в пробирках. Но она старая, конечно, за сутки многое изменилось. Боюсь, толку от неё мало будет.

– Хорошо, – Иван Павлович принялся разворачивать образцы, разглядывая, нюхая, оценивая. – Спасибо, Николай Иванович. Приступим.

Он подошёл к столу, закатал рукава, тщательно вымыл руки над раковиной – воды в лаборатории не было, пришлось пользоваться принесённым кувшином. Потом достал из портфеля свой набор инструментов – скальпель, пинцет, ножницы, несколько чистых пробирок – и разложил их на столе.

– Начнём с печени учителя, – сказал он, беря первый образец. – Вы записывайте, Николай Иванович. Всё, что я буду говорить. Пригодится.

Березин кивнул, достал из ящика стола потрёпанную тетрадь и огрызок карандаша, приготовился писать.

В лаборатории стало тихо. Только слышно было, как Петров режет ткань, как позвякивают пробирки, как шипит спиртовка. И за стеной – далёкие, приглушённые звуки больничной жизни: шаги, голоса, стоны.

Анализ начинался. И вместе с ним – надежда на то, что истина наконец приблизится.

* * *

Процедура исследования заняла несколько часов. Иван Павлович работал методично, с той тщательностью, которая вырабатывается годами лабораторной практики и которая со стороны может показаться медлительной, даже занудной – но только тот, кто сам держал в руках скальпель и пробирку, понимает: в таких делах спешка хуже ошибки. Ошибку можно исправить, испорченный материал – никогда.

Березин помогал молча, без лишних слов. Подавал реактивы, записывал результаты, зажигал спиртовку, когда пламя начинало гаснуть, протирал пробирки, менял фильтры. Работали они слаженно, будто много лет просидели рядом за одним столом, – та особая профессиональная синхронность, которая возникает между людьми, понимающими друг друга без объяснений.

Сначала приготовили вытяжки из тканей. Небольшие кусочки печени – серые, влажные, с характерным запахом, от которого у непосвящённого перехватило бы горло, – измельчили скальпелем, залили спиртом в колбах, подогрели на спиртовке, осторожно помешивая стеклянными палочками. Потом профильтровали через самодельные бумажные фильтры – Березин вырезал их из старых газет, больше было не из чего. Получилась мутноватая жидкость, желтоватая, с лёгким отливом – то, что могло содержать следы алкалоидов, если они вообще были.