Текст книги "Тени зимы (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Прошло несколько дней, насыщенных тревожным, лихорадочным ожиданием. В Зарном, казалось, воцарилось спокойствие, но под тонкой коркой обыденности клокотала тревога. Особенно это было заметно в милицейском отделе. Красников, осунувшийся и постаревший за эти дни, проводил бесконечные совещания за закрытыми дверями, пытаясь вычислить предателя. Под подозрением оказался каждый, кто имел доступ к его кабинету: от уборщика до дежурных по участку. ШепоткИ и косые взгляды отравляли атмосферу в милиции, сея семена взаимного недоверия.

А в это время в только что созданном уездном отделе ЧК, разместившемся в двух комнатах бывшего купеческого особняка на Вишневой, царила иная, деловая суета. Алексей Николаевич Гробовский, восстановленный в правах и благодаря протекции Бурдакова получивший новое назначение, примерял на себя кожаную куртку чекиста. Рядом с ним, за другим столом, обложенный папками, сидел его новый напарник – Аристотель Субботин. За работу принялись с энтузиазмом, принялись составлять списки, изучать старые уголовные дела, выискивая связки между уголовниками и политическими противниками новой власти. Гробовский, с его сыскным опытом, чувствовал себя здесь как рыба в воде.

Больница… Именно туда, в палату к Аглае, вечером пятого дня после операции заглянул Иван Палыч. Обстановка здесь была островком хрупкого, выстраданного покоя.

– Ну как мои пациенты? – спросил он, подходя к кровати.

Аглая, все еще бледная, но с уже проступившим на щеках румянцем, улыбнулась ему. В ее глазах светилась усталая, но безмерно счастливая нежность. Рядом, в аккуратно сколоченной колыбели, посапывал, закутанный в пеленки, ее сын.

– Лучше, Иван Палыч, гораздо лучше, – тихо ответила она. – Боль почти ушла. И сил прибавилось. Уже даже вставать пробовала сегодня, с помощью Глафиры.

– И очень зря! – напустил на себя строгость доктор, проверяя пульс. – Никаких геройств! Покой и еще раз покой. Организм перенес колоссальный удар. – Он перевел взгляд на ребенка. – А этот богатырь?

– Кушает хорошо, спит… Алексей вчера заглядывал, на руках держал, – голос Аглаи дрогнул. – Говорит, работа у него новая появилась, важная… В ЧК.

Иван Палыч кивнул, отводя глаза. Он понимал, какая тревога гложет молодую мать. ЧК – это не земская управа, не администрирование.

– Алексей Николаевич человек бывалый, себе на уме, – успокоил он ее, больше, впрочем, себя. – Справится. А тебе, Аглаюшка, думать нужно только о сыне. Скоро домой поедете.

Он поправил одеяло, еще раз взглянул на спящего младенца и вышел из палаты, оставив их вдвоем в теплом круге света от керосиновой лампы. Двинул в другую палату, где лежал еще один больной.

Милиционер Сашка Ефремов, несмотря на бледность и тени под глазами, увидев доктора, оживился.

– Ну что, герой, как самочувствие? – спросил доктор, подходя к кровати.

– Терпимо, Иван Палыч… – голос Сашки был слабым.

– Болит?

– Нет.

– Не верю! – притворно сурово Иван Павлович. – Укол морфия тебе еще утром делали, действие обезболивающего уже прошло – наверное вовсю сводит?

– Ну… так, не сильно, подрагивает, – честно признался тот. – Терпимо.

– Не переживай, сейчас еще один укол сделаем, легче станет.

– Скажите, Иван Павлович, рука… она будет работать?

Два дня назад, во время операции, Иван Павлович увидел всю серьезность ранения. Пуля не просто пробила плечо – она раздробила плечевую кость, превратив ее в острые, смертоносные осколки. Стандартная практика в таких условиях – ампутация. Или, в лучшем случае, неподвижная, бесполезная конечность, которая навсегда останется мертвым грузом.

Но Иван Павлович пошел другим путем. Пока Сашка отходил от наркоза, доктор набросал на клочке бумаги чертеж и послал Глафиру с этой запиской к деревенскому кузнецу Никодиму, известному своим мастерством.

– Будут тебе штифты, лекарь, – хрипло ответил тогда кузнец, разглядывая эскизы. – Тонкие, из хорошего железа. Закалю, как надо.

И сделал! Причем в очень короткие сроки – буквально за день. Впрочем, другого от рукастого мастера доктор и не ожидал. Правда, пришлось использовать серебро, металл достаточно мягкий. Однако на то были причины – платины или титана не найдешь в селе, да и кузнец просто так не выкует из него хоть что-то. А серебро, хоть и дорогой, но не такой редкий металл – взяли для этого дела чайные ложки и портсигар. Да и биологическая совместимость у него хорошая – серебро не отторгается организмом, как железо или медь.

И вот теперь, вставив эти самодельные, но идеально обработанные стержни и крепления, Иван Павлович собрал кость, как сложный пазл. Это была ювелирная работа в адских условиях, азартная ставка на будущее.

– Рука будет работать, – твердо сказал Иван Палыч, аккуратно снимая старую повязку. Рана была чистой, признаков нагноения не было. – Но при двух условиях. Первое – полный покой. Никаких движений, пока я не скажу. Второе – потом, когда кость срастется, тебя ждет долгая и, уверяю тебя, очень болезненная работа с суставами. Будешь заново учиться ей двигать. Готов?

Сашка, не отрывая взгляда от умного, уставшего лица доктора, кивнул.

– Готов. Лишь бы не инвалидом… Спасибо вам, Иван Палыч.

– Спасибо потом скажешь, когда сможешь винтовку держать. Но это еще не скоро, – ответил доктор, накладывая свежую повязку, пропитанную дезинфицирующим раствором. – А пока – спи, набирайся сил. Самое страшное позади.

– Хотелось бы в это верить… – задумчиво ответил Сашка.

– Держишься молодцом, – тихо сказал доктор. – Кость срастется. Главное – покой.

Сашка бледно улыбнулся, глядя в потолок. И вдруг задумчиво произнес:

– Жаль, конечно, что так вышло… Всё шло по плану, а тут… такой облом.

– В нашем деле редко всё идёт по плану, – философски заметил доктор, поправляя подушку. – Особенно когда кто-то знает твой план лучше тебя.

– Точно, – Сашка вздохнул и закрыл глаза, будто от боли. – Я уж думал, мы их со всех сторон накроем… Ан нет, они оказались хитрее. Прямо как в той пословице: на кого капкан ставил, сам в него и угодил.

Иван Павлович на секунду замер.

– Не ты же ставил, а нас всех подставили, – поправил он, внимательно наблюдая за лицом пациента. – Кто-то слил информацию. И этот кто-то… он, наверное, очень доволен сейчас.

Веки парня чуть дрогнули.

– Доволен недоволен… а своё уже получил, – он проговорил чуть слышно, а затем, будто спохватившись, добавил громче: – То есть Хорунжий-то, наверное, доволен, что ушел. Жаль, не вышло его взять… Я бы лично… – он попытался сделать порывистое движение здоровой рукой и застонал.

– Лежи спокойно, – строго сказал Иван Павлович, укладывая его руку обратно. – Своё ещё наверстаем. Всех найдём. И того, кто слил, и того, кому слили. Рано или поздно все ниточки потянутся.

– Точно!

– Ладно, отдыхай, – сказал доктор, отходя от койки. – Выздоравливай. Ты нам ещё нужен.

* * *

Декабрь вступил в свои владения по-настоящему, сразу и насовсем. Снег выпал обильный, пушистый, и больше не думал таять, укутав село в плотную, белую шубу. Леса оделись в тяжелые, искрящиеся на солнце шапки, а река схватилась первым, еще тонким льдом. В воздухе висел морозный, колкий дух, а короткие дни сменялись длинными, звездными и невероятно тихими ночами. В этой внезапно наступившей зимней ясности была какая-то звенящая детская восторженность, которая ощущалась во всем.

Банда Хорунжего, словно лесной зверь, почуявший за собой пристальное внимание, на время затихла, растворившись в белоснежной глуши. Ни налетов, ни грабежей. Это затишье было обманчивым и тревожным – все понимали, что хищник не исчез, а лишь затаился, выжидая момента и зализывая раны.

А между тем, по календарю незаметно подбирался сочельник – канун Рождества, праздника, который новая власть упорно старалась вычеркнуть из народной памяти, объявив его «религиозным дурманом». Но в Зарном, как и в тысячах других русских деревень, память эта жила не в указах, а в самой крови, в привычке, в тихом ожидании чуда.

С Рождеством пришла еще одна радость. Свадьба!

Иван Павлович до конца так и не верил, что все случилось.

В этот вечер школа, обычно погруженная в тишину, сияла огнями и гудела. В большом классе, откуда убрали парты, стояли сдвинутые столы, застеленные белыми, хоть и потертыми, скатертями. Стол собрали скромный, но от чистого деревенского сердца – дымилась картошка в мундирах, стояли миски с кислой капустой, солеными грибами, ржаные караваи и даже несколько запеченных гусей – щедрый дар от сельчан, благодарных доктору. В центре стола красовался скромный, но торжественный свадебный курник – пирог с мясом и яйцами.

Удалось через Гробовского и Красникова достать пару ящиков с игристым и кое-чем покрепче. Даже торт организовали.

Самыми нарядными были, конечно, жених и невеста. Иван Павлович, к всеобщему удивлению, облачился в старый, но безупречно сидевший на нем сюртук, извлеченный из сундука. Анна Львовна была в простом темно-синем платье, в волосах у нее блестела серебряная заколка, а на шее – тонкая цепочка с крошечным крестиком.

Народ собрался самый разный. По правую руку от жениха восседал Гладилин. Рядом – Виктор Красников, наконец-то сбросивший кожаную тужурку и выглядевший почти по-праздничному в чистой гимнастерке. За другим концом стола сидел Алексей Николаевич Гробовский.

И, наконец, главное чудо вечера – Аглая. Гробовский, вопреки всем запретам Ивана Павловича, принес ее на руках, укутав в полушубок и теплое одеяло, и устроил в самом теплом углу, на широкой лавке, подперев подушками. Она была бледна, но ее глаза сияли от счастья за друзей и от радости быть среди людей. Рядом, в плетеной корзине, мирно посапывал их сын, маленький Николай, названный в память об отце Алексея.

Поздравляли молодоженов. Говорили теплые слова, пожелания. Потом, когда волна первого восторга немного спала, принялись выпивать. А потом уже и в пляс пошли. Гармонист, старый Федот, заиграл сперва торжественную, а потом и плясовую. Под звуки «Барыни» пустился в пляс сам Гладилин, к всеобщему восторгу. Красников, разморенный домашним вином, затянул хриплым басом застольную солдатскую песню, и ему дружно подпели бывшие фронтовики.

Иван Павлович и Анна Львовна, держась за руки, обходили гостей, принимая поздравления. В воздухе витал дух единения и надежды, столь редкий в это смутное время. Казалось, сама жизнь на мгновение остановилась, чтобы дать этим людям передышку, напомнить о простых и вечных радостях – любви, дружбе, верности.

В самый разгар веселья Гробовский поднял свой стакан.

– За здоровье молодых! – провозгласил он, и его голос, обычно такой твердый, дрогнул. – За Ивана Палыча, который вернулся к нам с того света! И за Анну Львовну, которая его дождалась! Пусть ваш союз будет крепче любой стали и счастливее, чем в самых смелых сказках!

Громкое «Горько!» прокатилось по классу, заставляя молодых покраснеть и улыбнуться.

Когда первый шум после танцев немного поутих, из-за стола поднялся Гладилин. Его лицо выражало важную, государственную торжественность. Он постучал вилкой по стакану, требуя внимания. Все притихли, уставились на важного гостя.

Гладилин достал из внутреннего кармана пиджака листок телеграфной ленты и, поправив пенсне, поднял руку, призывая к тишине.

– Дорогие молодожены! Товарищи! – его голос прозвучал громко и отчетливо, словно на митинге или партийном собрании, и так же сухо. – Позвольте мне зачитать вам телеграмму, полученную из Москвы! От заведующего медико-санитарным отделом Моссовета товарища Николая Александровича Семашко!

В зале замерли. Получить весть из Москвы, да еще от члена Моссовета, было событием невероятным. Зааплодировали. Но Гладилин вновь постучал по стакану, прося тишины. Зачитал:

– «Москва. Моссовет. Товарищу Петрову Ивану Павловичу, земскому врачу села Зарное. Примите мои сердечные поздравления с бракосочетанием. Ваш самоотверженный труд на благо здоровья трудящихся в столь сложных условиях является лучшим примером для всех медиков республики. Желаю вам и вашей супруге, Анне Львовне, личного счастья, крепкого здоровья и новых успехов в вашей важнейшей работе. С товарищеским приветом, Н. Семашко».

В зале разразились аплодисменты. Иван Павлович, смущенно улыбаясь, пожал руку Гладилину. Быть отмеченным лично наркомом – это было больше, чем просто поздравление, это была высочайшая оценка.

– Но и это еще не все! – продолжил Гладилин, с торжествующим видом вынимая из-под стола небольшой, но увесистый ящик. – От лица уездного исполкома и лично товарища Семашко, который озаботился этим вопросом, прошу принять этот скромный, но, уверен, необходимый вам дар!

Он вручил ящик ошеломленному Ивану Павловичу. Тот распахнул крышку. Внутри, аккуратно уложенные в стружке, лежали новенькие, сверкавшие хромом хирургические инструменты: скальпели с разными лезвиями, зажимы, пинцеты, несколько игл-реверсо и даже небольшой, но грозный на вид костоправный инструментарий. В условиях тотального дефицита это было сокровищем, дороже любого золота.

– Это… это же целое состояние, – прошептал Иван Павлович, с благоговением касаясь идеально отточенного лезвия.

– Моссовет распорядился выделить для вас личный набор из трофейных немецких запасов, – с гордостью пояснил Гладилин. – Чтобы вы и дальше могли спасать жизни, товарищ Петров. На благо новой, советской медицины!

– Ну, разве это подарок для молодоженов? – недовольно протянул кого-то из гостей, явно не понимая всей его ценности. – Что им, скажете, в первую брачную ночь делать со всеми этими железяками? Скальпелем любоваться? Да и в комнату вместо вазы не поставишь.

– Поверьте, это ценнее вазы! – попытался объяснить Иван Павлович, но его перебили.

– Одними пинцетами сыт не будешь! И жене шубку на скальпели не купишь!

В зале снова рассмеялись. Гладилин поднял руку, восстанавливая тишину.

– Спокойно, товарищи! Я сказал – это не всё!

Он снова засунул руку в свой бездонный портфель и на этот раз извлёк два аккуратных, плотно упакованных свёртка, перевязанных простой бечёвкой.

– Основной подарок – от Моссовета. А это, – он торжественно протянул по свертку Ивану Павловичу и Анне Львовне, – скромный дар от уисполкома. Учитывая, так сказать, реалии момента.

Иван Павлович развязал бечёвку. В его свёртке лежала пара добротных шерстяных носков грубой вязки, но тёплых и прочных, и… небольшая, тщательно упакованная плитка настоящего шоколада. Там же, под шоколадкой, лежала пачка денег. Достаточно приличная сумма.

Иван Павлович вопросительно глянул на Гладилина.

– Бери-бери, – шепнул тот. – Это мы ребятами скинулись. На первое время хватит – и вазу купишь, и кровать, и что нужно для молодой семьи. Во втором свертке тоже деньги. От Семашко. Он тебя все задобряет и к себе зовет.

– Спасибо! – так же тихо ответил Иван Павлович, пораженный таким подарком.

– Чего там? – загалдели заинтересованные гости.

– Носки – чтобы ноги доктора в дальних выездах были в тепле, – с достоинством пояснил Гладилин. – А нитки и иголки – чтобы Анна Львовна могла штопать ему эти носки и шить одежду будущему поколению советских граждан! – он многозначительно посмотрел на молодых, и по залу прокатился одобрительный гул. – А шоколад… чтобы жизнь ваша, несмотря на все трудности, хоть изредка, но была сладкой.

Про деньги остальным гостям ничего не сказал. Впрочем, и это было одобрено присутствовавшими и все принялись кричать «Горько!».

Веселье в школе достигло своего пика. Гармонист, раскрасневшийся, вытирал пот со лба, отыграв очередную плясовую. Гости, хмельные и радостные, подпевали, стуча ложками по столам. Молодожены, сияющие, принимали поздравления. Никто, кроме Гробовского и Ивана Павловича, не заметил вдруг запозднившегося гостя – взмыленного красноармейца, явно чем-то напуганного. Его глаза метались по залу, выискивая кого-то в толпе.

Сердце Ивана Павловича сжалось. Весть, принесенная ночью на праздник, никогда не бывала доброй. Он, не привлекая внимания, сделал несколько шагов назад, будто поправляя воротник сорочки, и двинулся к выходу. Почти одновременно с ним, из другого угла зала, так же незаметно от стола отделился и Виктор Красников. Их встревоженные взгляды пересеклись – они оба поняли друг друга без слов.

У дверей, в пронизывающем холодном сквозняке, солдат, тяжело дыша, отдал честь.

– Товарищ начальник… Доктор… – он сглотнул, пытаясь выровнять дыхание. – Беда… В гостинице… Того милиционера, Сашку Ефремова, который раненый в руку был… которого вы лечили…

– Ну? – в нетерпении воскликнул Иван Павлович.

– Нашли… Убитым. Задушили.

Глава 14

Угловой, самый дальний по коридору, номер. Распахнутая настежь дверь, за которой виднелась железная койка и набитый соломой матрас, застеленный серой простыней, и казенное солдатское одеяло. Убитый милиционер, в сорочке и теплых, с завязками, кальсонах, лежал на спине, раскинув в сторону руки. Лежал как-то косо, чуть ли не поперек койки. Одеяло сползло, подушка валялась рядом, на дощатом полу, застеленном выцветшими домоткаными дорожками.

– Да уж, не «Англетер», – хмыкнув, Красников отогнал столпившуюся у дверей прислугу. – Сейчас дадите показания! Товарищ Лаврентьев, займитесь. А ты, Прохор, осмотри двор да поговори со сторожем.

– Есть! – кивнув, Деньков исчез в коридоре.

Туда же ушел и Лаврентьев, громкий голос его разбудил всех постояльцев, как постоянных, так и временных, приезжих.

– Ну? Что скажет доктор?

– Асфиксия, – Иван Палыч оторвался от трупа. – Удушение. Судя по всему, подушкой и задушили. Хотели во сне, да не получилось. Убитый проснулся, и какое-то время пытался сопротивляться… Правда, недолго.

– Хм… – взяв подушку, Красников внимательно осмотрел ее, даже зачем-то понюхал. – Ого! Кажется, женскими духами пахнет. Иван Палыч, понюхай-ка!

– Хм… точно – духи, – шмыгнув носом, согласно кивнул доктор. – Хоть и не сильный аромат, но – да, чувствуется.

Красников задумчиво погрыз ноготь:

– Что же его, женщина, что ли? Эх, Сашка, Сашка…

– Женщина? Вряд ли, – покачал головой врач. – Разве что очень сильная. Ефремов парнем был не слабым. Хоть и после операции, а все же… Нет, вряд ли женщина… Скорей, здоровенный такой бугай! Обрати внимание, Ефремов не ножом зарезан, а задушен подушкой. Что мешало просто ножом пырнуть?

– Действительно – что? – Виктор уселся на колченогий стул и вдруг всплеснул руками. – Кровь! Крови он побоялся, вот что. Ножом аккуратно пырнуть, это, брат, не каждый сумеет! Кровь может на руках, на одежде остаться. А вдруг кто заметит? Тут же тебе не квартира – гостинца, трактир. Народу хватает. Та-ак…

Вытащив из кармана часы, Красников почесал затылок:

– Та-ак… Сейчас ровно два часа ночи. Где-то около часа сосед Ефремова обнаружил труп, и сразу сообщил красногвардейцам…

– А что сосед-то так припозднился? – как бы между прочим, уточнил доктор.

Иван Палыч, конечно, не имел права вмешиваться в расследование или что-то там уточнять, но он все же чувствовал, что это дело касается многих, в том числе – и его самого, и его молодой супруги. А поэтому – хотел быть в курсе!

К тому же, расследование сразу же взял в свои руки начальник милиции, что и понятно – все-таки убит милиционер, отыскать убийцу – или убийц – дело чести. Дело уголовное, вовсе не политическое – представителя уездной Чрезвычайной Комиссии – Гробовского – даже не пригасили. Да, в общем-то, и не должны были. Хотя, учитывая специфический опыт Алексея Николаевича, Красников бы мог и… Но, не захотел.

Да, за все прошедшее время начальник милиции уже набрался кое-какого опыта, но вес же, наверное, от квалифицированной помощи отказался зря. Впрочем, ему виднее, все же – начальник. Да и Гробовского он сам же и спихнул ЧК, предложил кандидатуру.

И, тем не менее…

Иван Палыч решил как можно больше здесь уточнить, чтобы потом можно было о чем-то поговорить со старой сыскной ищейкой, что-то ему сообщить, посоветоваться.

– Сосед? Так он внизу, в обеденной зале, в карты заигрался. Компания, хорошая, говорит, собралась. Как раз сейчас его Лаврентьев допрашивает, под протокол.

Красников помассировал виски и икоса взглянул на доктора:

– Спасибо тебе, Иван Палыч! Извини, что в такой час отвлекли. Заключение о смерти потом передашь с оказией.

– Так я и сейчас могу написать, – с готовностью предложил доктор. – Только чернила да бумагу бы.

– Так в обеденной зале все! – начальник милиции обрадовано закивал. – Где Лаврентьев с допросами. И я с тобой пойду, распоряжусь, чтоб убитого на холод убрали.

Петр Николаевич, в праздничном, старинного покрое, сюртуке и при галстуке, как раз заканчивал допрос.

– Так, Никанор Силыч, еще раз – с кем играли? Опишите-ка их поподробнее. Говорите, раньше вы с ним не встречались…

– Не-а… А описать… Посейчас, припомню. Я, правда, больше на карты смотрел.

Соседом убитого милиционера оказался мелкий сельский торговец – коробейник, офеня – вздумавший сделать свой мелкий гешефт на Рождественские праздники. Не он один был такой – весь «Гранд-Отель» забит напрочь.

Коренастый, стриженый, с небольшой светло-рыжею бородою, торговец был одет в фабричную косоворотку под пиджак, и в довоенные, заправленные в яловые сапоги, брюки.

– Значит так… Трое их было… ну, я уже говорил.

Иван Палыч присел за стол рядом, шепнул:

– Чернильным прибором воспользуюсь?

– Да Бога ради! – хмыкнув, Лаврентьев подвинул чернильницу. – Перья, вон, в стаканчике. Зеленое только не берите – скребет. Ну, Никанор Силыч! Внимательно слушаю.

– Двое молодых, друг на друга похожих. Морды… ой, пардоньте, лица – круглые, стрижены оба под горшок.

– Особые приметы?

– Да какое там! Парни, как парни… – офеня вдруг усмехнулся. – Однако, не везло им. То один проиграет, то другой.

– Хорошо, – записав, Петр Николаевич кивнул. – Третий?

– Третий постарше, лет, верно сорока. Щуплый, лицо узкое, нос тонкий, с горбинкой, усики такие… небольшие, черные. Сам из себя – брунет. Одет по городскому – спинжак, рубаха серая, пальто… короткое, с каракулевым воротом. Такая же шапка.

– Так он что же, в шапке сидел?

– Не! Просто он ушел раньше. Оделся да ушел. Бывайте, говорит, робята! А с парнями мы еще просидели с полчаса.

Иван Палыч постарался запомнить каждое слово. И даже ухитрился подсмотреть в протоколе адрес – Собачий переулок, 2.

* * *

Пока то да се, гости и разошлись. Кто-то отправился на ночевку, а кто-то – на двух машинах – в город.

Иван Палыч вернулся домой около четырех часов утра. Слава Богу, хоть далеко идти не пришлось – в левое крыло, где располагались сдаваемые в найм квартиры, по сути, все те же «номера».

Молодя супруга не спала – ждала. Все в том же синем платье сидела у столика с граммофоном и перебирала пластинки.

– А, вернулся! Ну, что там?

– Убили, чего уж, – сняв пиджак, доктор подошел к рукомойнику. – Милиция землю роет – ого-го!

– Убили… – со вздохом качнула головой Анна Львовна. – Ужас какой! Молодой совсем парень!

– Бывший мой пациент.

– Ах, Ваня… Как же страшно жить!

– Но, жить-то надо, – подойдя, Иван Палыч обнял супругу за плечи.

– Надо, я понимаю, – грустно улыбнулась та. – А, помнишь, мы когда-то с тобой под эту пластиночку танцевали?

– Помню, – придвинув стул, доктор кивнул. – Под Юрия Морфесси!

– А вот и нет! – мотнула головой Аннушка. – Под Марию Эмскую. Белой акации грозди душистыя… Как лихо товарищ Гладилин плясал! И вообще, все хорошо было… И вдруг – эта смерть!

– В такое время живем, милая… – негромко заметил Иван Палыч. – Но мы сделаем его лучше! Обязательно сделаем, любовь моя.

Около восьми утра в «апартаменты» молодоженов кто-то несмело поскребся. Иван Палыч встал и, накинув домашний халат, подошел к двери:

– Кто?

Вообще-то, доктор так рано вставать вовсе не собирался, да и супруга еще спала – Гладилин предоставил обоим выходной.

– Эт я… Андрей!

– А, Андрюша! Заходи… Только – тсс… Анна Львовна спит еще. Вчера за целый день умаялась.

Мальчишка осторожно вошел, улыбнулся… В руке он держал новенькую керосиновую лампу… которую и вручил доктору.

– Вот, Иван Павлович, вам… И Анне Львовне… На свадьбу!

– На свадьбу? Ну, спасибо, Андрей… Проходи – чай, пироги.

– Да я…

– Не стесняйся! Только – тсс. Все – шепотом.

– Тогда я кипятку принесу! Ну, чтоб вам керосинку не разжигать, не шуметь… Да и с керосином ныне худо.

Андрюшка убежал…

Сей славный парнишка раньше частенько прибегал в больницу, волонтерил, помогал по хозяйству – колол дрова, снег чистил. Правда вот сейчас парень заходил все реже и реже. Похоже, новая хозяйка «Гранд-Отеля» Феклистова, приходившаяся Андрею дальней родственницей, совсем загоняла парнишку.

Так ведь и оказалось:

– Я тут и за полового, и за сторожа иногда, и дрова поколоть, и… – вернувшись, Андрюшка расположился за столом, напротив доктора.

– Ты пироги-то кушай! Вот, с картошкой возьми. Вкусный! Так тетка-то тебе платит?

– Ага, как же!

– Тсс! – Иван Палыч оглянулся на дверь спальни, прикрытую плотной синей портьерой.

– Только кормит, и за то корит, бездельником обзывает и проходимцем! В школу – какое там! А уж как узнала, что я к красным скаутам заходил – едва ль из дому не выгнала! Злая – ужас.

– Ничего, Андрей. Справится новая власть и с твоей теткой.

В стране вовсю шла национализация крупной и средней собственности, так что «Гранд-Отель», по разумению доктора, должны были скоро отобрать, отдав в ведение какой-нибудь советской гостиничной конторы. Наверное, в течение следующего года… Впрочем, могли и не дойти руки.

– Слыхал, Андрюш, что у вас тут приключилось-то?

– Да уж рассказали. Тетка вся разохалась, изругалась.

– А ты когда вчера домой ушел?

Вчера Андрюшка ушел домой, как и всегда – поздно, уже после одиннадцати вечера. Многие еще сидели: ужинали, играли в карты, да попивали местную бражку – праздники же! Народу было много, но картежников парнишка запомнил – незадолго до этого купил у офени Никанора Силыча дешевенький платочек с большой скидкой, в подарок одной девчонке. Вот и подошел, еще раз сказал спасибо и поинтересовался – не надобно ли чего?

Двух парей в косоворотках и брюнета Андрей описал точно так, как и в протоколе – офеня.

– Они поначалу сочни заказывали да борщ. Ну, до того, как играть стали, – попивая заваренный кипрей, пояснил парень. – И самогонку, да. Вчетвером сидели.

– Вчетвером?

– Ну, да, еще какой-то здоровяк с ними был, борода сивая, щеки толстые, нос красный. Пинжак городской, добротный. Плечищи – во! А боле не рассмотрел.

– А как думаешь, эти четверо давно друг друга знают?

– Думаю, давно, – утвердительно кивнул парнишка. – А брунет у них – главный. Они его все слушали и кивали. И этот, бугаинушко, тоже. Кот наш, Степка, около него вился, фырчал.

– Кот?

– Ну, он запахи не все любит… но, любопытный – страх!

– Так… – поставив чашку, доктор насторожился. – Значит, и от этого здорового пахло. Верно, рыбой… иль табаком.

– Коли рыбой, так Степка б об ноги терся и не фырчал, – хмыкнул Андрей. – А табаком от всех разит. Нет, другим чем-то… Я тоже что-то такое унюхал, когда подходил… Деколон – во! Ну, как в парикмахерских… Нарциссом пахнет… ну, у тетки такие цветки на дворе растут – на продажу.

* * *

Вечером в больницу, по пути со станции, заглянул Гробовский. Проведать молодожена.

– Хо, Иван Палыч! Так и знал что ты здесь. Молодую-то жену на больничку бросил!

– Да как тут без меня? Вот и заскочил ненадолго, – обрадовался доктор. – А ты молодец, что зашел. Давай-ка в смотровую – чайку. И пироги еще со свадьбы остались.

– Пироги – это хорошо.

Конечно, не в чае было дело. Гробовскому не терпелось узнать хоть что-то о милицейском расследовании.

И доктор его не разочаровал!

– Значит, говоришь, одеколон? Нарцисс? – выслушав, задумался чекист.

Иван Палыч кивнул:

– И от подушки точно так же пахло! Ну, от той… Я сразу припомнил – слабый такой запах нарцисса.

– Одеколон такой я не помню, – покачал головой Гробовский. – А вот женские духи – очень даже. Еще до войны был такой весьма популярный аромат. Между прочим, французский! Если не ошибаюсь, «Narcisse Noir» – «Черный нарцисс». Да, именно такие духи и были. Запах приставучий, резкий. Именно – нарцисс.

Иван Палыч вдруг хохотнул:

– Что же, выходит, мужчина женскими духами надушился?

– Да мужчина-то вряд ли, – допив чай, задумчиво протянул Алексей Николаевич. – А вот его мармузетка – вполне. Миловались, целовались… А духи хорошие – говорю ж, запах приставучий, цепкий.

– Да, но мужик не Ален Делон!

– Кто-кто?

– Ну, в смысле, не английский лорд! Человек, по рассказам – простецкий.

Гробовский вдруг запрокинул голову и рассмеялся:

– О, друг мой! Это в старые времена духами «Нарцисс Нуар» лишь дамы высшего света баловались. А сейчас… я предполагаю, кто… Есть, есть у меня одна хорошая знакомая в этом кругу. Да ты ее знаешь. Лизонька Игозина – Егоза.

– Егоза… хм…

– Ну, на мотоциклете ты ж ее подвозил, запамятовал?

* * *

Как все было дальше, Иван Палыч знал со слов Гробовского, которого расспрашивал почти каждый день, точнее – почти каждый вечер. Как и в любом другом городе, в Зареченске имелись определенного типа дома с веселыми девицами, за определенную плату готовыми на все. Правда, нынче все это немного поугасло в виду перманентного экономического кризиса.

Многие дамы, покинув своих покровительниц-бандерш, промышляли на свой страх и риск, иные же скатились до откровенных бандитских хаз и притонов. Егоза хорошо знала и тех, и других. Только вот духи «Черный нарцисс» нынче стали большой редкостью.

– Ничего, рано или поздно узнаю, – усмехнулся заглянувший к молодоженам Гробовский.

Анна Львовна как раз сейчас ушла в школу, проводить политинформацию среди новых учителей, так что можно было спокойно поговорить.

– Что же касаемо банды Хорунжего, – встав, Алексей Николаич прошелся по комнате. – Так я бы хотел подключиться к расследованию официально. Аристотель, к слову, со мною согласен. А для того, чтобы получить соизволение высокого начальства, нужно – что?

– Что? – эхом откликнулся доктор.

– Нужно все правильно доложить. И вот в этом, Иван Палыч, я тебя попрошу помочь.

Таким образом, докладную записку на имя Председателя ВЧК Феликса Дзержинского доктор и бывший сыскной составляли вместе. Гражданин Хорунжий предстал в ней не просто опаснейшим бандитом уголовником, но и убежденным контрреволюционером и организатором саботажа и диверсий.

– Вот тут надо поподробнее, – положив перо, потер руки Гробовский. – Феликс Эдмундович любит, чтобы все излагалось конкретно. Вот мы написали – контрреволюционер. А где конкретика?

Доктор усмехнулся:

– Пиши! Имеются точные сведения, что налет на товарища Бурдакова, а именно – теракт против представителя Совнаркома, проходил под антисоветскими лозунгами. Свидетели и сам потерпевший слышали оскорбительные выкрик – «красный», «краснопузый» и т.п. Ну, разве не так было? Это и приятель твой, Бурдаков, подтвердит.