Текст книги "Тени зимы (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Дверь в палату с грохотом распахнулась, впуская запыхавшегося доктора.

– Иван Павлович… – тут же подскочил к нему Гробовский.

– Успели переодеться, – шепнул тот. – Сказали с Аглаей что-то приключилось…

– Вот…

Гробовский растеряно указал на лежащую на кровати девушку, неестественно бледную, почти синюшную.

– Она вдруг, ни с тог они с сего…

Иван Павлович сбросил пальто, подошел ближе. Прощупал пульс. Частый, нитевидный.

– Аглая, слышишь меня?

Она слабо замотала головой, глаза были закрыты.

Иван Павлович резко повернулся к тумбочке, взял тонометр, с силой накачал манжету на ее руке, прильнул к фонендоскопу. Ртутный столбик пополз вверх, зашкаливая за отметку 200. Лицо доктора стало каменным.

– Систолическое за двести… Диастолическое… Господи, сто двадцать, – он прорычал это сквозь зубы, срывая манжету. Его пальцы провели по лодыжкам Аглаи, нажали – ямки от отека не сходили долгие секунды. – Моча была сегодня?

– Я… я не знаю… – потерянно прошептал Гробовский. – Мы же вместе с тобой были…

– Судороги замечал, вчера, или раньше? Хотя бы подергивания? – Иван Павлович оттянул веко Аглаи, глянул зрачок. Реакция на свет была вялой.

– Нет, вроде… нет… Не замечал я никаких подергиваний. Иван Павлович, что с ней⁈

Вместо ответа доктор схватил со стола стакан – видимо, Аглая пила воду. Резко плеснул ей в лицо. Алексей Николаевич вскрикнул от неожиданности, но Иван Павлович был неумолим. Он снова потряс ее за плечо.

– Аглая! Открой глаза!

Она слабо застонала, веки дрогнули. Взгляд был мутным, неосознанным.

– Аглая, как зрение? Мелькание? Мушек перед глазами не было? – сыпал вопросами Иван Павлович, уже растирая ей виски каким-то резко пахнущим составом.

– Постой… Жа-жаловалась… да, вчера… сказала, в глазах темнеет… – вспомнил Гробовский.

– И голова болела? Сильно?

– Да! Просила занавесить окно…

Иван Павлович отшатнулся от койки. Его собственное лицо покрылось капельками пота.

– Ну? – осторожно спросил Гробовский.

– Преэклампсия, – произнес доктор хрипло, и слово прозвучало как приговор. – Тяжелейшая. Почечная недостаточность, гипертензивный криз, генерализованные отеки. Сейчас все это перейдет в эклампсию. Судороги, инсульт… послеродовая эклампсия еще страшнее. Она умрет. Оба умрут.

– Иван Павлович… – только и смог выдохнуть Гробовский и доктор выругал себя – нельзя было этого говорить вслух. Но больничные навыки не так-то просто истребить, даже пребывая в чужом теле.

Но диагноз был точным. Если не поспешить и не принять срочных мер, то…

– Мне нужно мочегонное! И сердечные препараты! Сульфат магния, чтобы судороги снять!

– Так ведь нет судорог…

– Будут! И совсем скоро!

Иван Павлович подскочил к шкафу, где лежали препараты, принялся их искать.

– У нас их нет, – совсем тихо, одними губами прошептала Аглая.

– Черт! – в сердцах выругался Иван Павлович, вспомнив, что недавно и сам делал ревизию запасов.

Доктор схватился за голову, делая усилие над собой. Потом резко выпрямился и посмотрел прямо в глаза Гробовскому. Взгляд его был ледяным, профессиональным.

– Единственный способ остановить этот процесс – прекратить беременность. Сейчас. Немедленно. Пока не начало кровоизлияние, а почки не отказали полностью.

Алексей Николаевич замер, не понимая.

– Прекратить? Да ты что…

– Алексей Николаевич…

– Что ты такое говоришь⁈ Как? Роды вызвать? Но она же не может…

– Не роды, – Иван Павлович произнес слова четко и ясно, чтобы не осталось никаких сомнений. – Кесарево сечение. Sectio caesarea. Прямо сейчас. Это не вариант, Алексей. Это единственный шанс. Единственный. Решай.

– Да как же… ведь ребенок…

– Если все сделать аккуратно, то ребенок не пострадает.

– Тогда… – Гробовский тяжело задумался, не решаясь сказать последние слова.

– Алексей Николаевич, – вдруг подала голос Аглая. – Выбора нет. Иван Павлович, делайте. Только прошу, если вдруг что… и встанет выбор… в общем…

– Аглая…

– Иван Павлович, это моя воля, слышите? Ребенка сохраните. Обещайте!

– Обещаю, – совсем тихо прошептал доктор.

Иван Павлович принялся поспешно доставать с полок убогие запасы: пачку стерильных бинтов, пузырек с карболовой кислотой для дезинфекции, несколько скальпелей. Его руки двигались быстро и уверенно, но Гробовский видел, как они дрожат.

В палате повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Аглаи. Алексей Николаевич смотрел то на жену, то на друга, готовящегося к немыслимой операции. Весь ужас мира лег на его плечи в этот миг.

– Иван Павлович…

– Алексей, ты мне поможешь.

– Что⁈

– Мне ассистент нужен.

– Да я же не врач!

– Аглая вон тоже так говорила, а теперь земский доктор! – попытался пошутить Иван Павлович, но Гробовский не улыбнулся, продолжая растеряно смотреть на бледную жену.

– Не переживай, основное буду делать я. Ты нужен чтобы подавать все необходимое. Думаю, с этим справишься.

– Хорошо, – закричал головой Гробовский. – Как скажешь. Все сделаю, лишь бы…

– Ставь кипятиться воду. Да побольше.

Забегали, засуетились. Подготовили операционную. Помогла Глафира, которая тоже пришла на помощь. Пора было приступать к самому сложному.

Иван Павлович с ледяным спокойствием проверял стол – скальпели, принадлежности, бинты. Но когда он повернулся к Алексею Николаевичу, маска дала трещину. В глазах Гробовского стояла бездонная усталость и тяжесть предстоящего.

– Алексей, – его голос был тихим, но резал слух, как сталь. – Я должен тебе кое-что все же сказать.

Он шагнул ближе, глядя прямо в глаза другу.

– Предстоит сложная операция. Это не лечение раны. Это полостная операция высочайшей степени риска. Сейчас я буду резать кожу, подкожную клетчатку, апоневроз, мышцы, брюшину… и стенку матки. Каждый слой – это сосуды. Кровотечение. Сам понимаешь, что мы не в столичной больнице, а в сельской. И много у нас нет.

– Иван Павлович, я все понимаю. Риск.

– Верно, – кивнул доктор. – Риск. И очень большой. Но если…

– Делай, что должен, Иван Павлович, – перебил его Гробовский. – И да поможет тебе Бог.

* * *

– Вымой руки. По локоть. Этим. – он кивнул на таз. – Потом надень перчатки. Будешь подавать то, что я буду просить. И смотреть. Все время смотреть на нее. Если она пошевелится, скажешь мне сразу. Понял?

Гробовский кивнул, его движения стали резкими, почти автоматическими. Он подошел к тазу и сунул руки в едкий раствор.

Иван Павлович взял скальпель. Лезвие снова блеснуло.

– Начинаем.

Керосиновая лампа отбрасывала на стены нервные, пляшущие тени, сливающиеся в единый причудливый хоровод с силуэтами людей, склонившихся над телом. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным едким запахом карболовой кислоты и сладковато-медным духом крови. Тишину нарушало лишь хриплое, прерывистое дыхание Аглаи, да редкие, отрывистые команды, звучавшие как выстрелы.

Дали обезболивающее. Выждали нужное время.

– Пора, – тихо произнесла Глафира, убедившись, что препарат начал действовать.

Доктор кивнул. Нужно было отстраниться от всего, но как это сделать, когда на столе Аглая? Сложно.

– Тампон. Держи. Крепче.

Точная работа скальпеля и руки. Алексей Николаевич охнул, но Иван Павлович даже не посмотрел на Гробовского. Его взгляд был прикован к зияющему разрезу на обнаженном, неестественно бледном животе Аглаи. Его руки в грубых хирургических перчатках, выкрашенных в бурый цвет карболкой, двигались с пугающей, отточенной быстротой. Он работал молча, сосредоточенно, каждая мышца его лица была напряжена до предела.

– Алексей, в порядке? – сухо спросил доктор, видя, как тот начинает паниковать.

– Да… все нормально…

– Держись, ты можешь.

– Да… могу…

– Промокай. Здесь. Сильнее.

Глафира подала бинт, вату. Бледная как полотно, с огромными, полными слез глазами, она выглядела не лучше Гробовского. Но, надо отдать ей должное, исправно выполняла поручения – металась между столом и тумбочкой с инструментами, живо подавала стерильные бинты, меняла воду в тазу, подливала карболку. Руки ее тряслись, и она кусала губу до крови, чтобы не разрыдаться, не упасть в обморок. Вид крови, страданий Аглаи, этого ужасающего вторжения в живое тело – все это било по ней с чудовищной силой. Но она держалась.

«Тоже далеко пойдет», – подумал доктор, делая очередное рассечение тканей.

Операция конечно была кошмаром, танцем на лезвии бритвы без страховочной сетки. Ни надежной анестезии – лишь смоченная в эфире тряпка у носа Аглаи, ни электрокоагулятора, чтобы мгновенно прижигать сосуды. Каждую кровоточащую артериолу Иван Павлович брал в зажим, перевязывал кетгутом, который казался здесь доисторической роскошью. Кровь сочилась, подтекала, заливала рану, и Гробовский, стиснув зубы, промокал ее тампонами, которые мгновенно становились алыми и тяжелыми.

– Ретрактор. Шире. Не дай ей сомкнуться.

Иван Павлович углубился в разрез. Вот блеснула гладкая, перламутровая поверхность брюшины. Еще один точный разрез – и взору открылась темно-багровая, мощная стенка матки, пронизанная толстыми сосудами.

– Вижу, – выдохнул он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме холодной концентрации. – Плацента… не там. Частичная отслойка. Еще бы час… и внутреннее кровоизлияние. Прямое следствие преэклампсии.

Он посмотрел на Гробовского. Взгляд их встретился на мгновение.

В этот момент Глафира, подавая новый стерильный тампон, робко, почти шепотом, спросила:

– Иван Палыч… а что это… преэк-лампсия? Это от нервов?

Иван Павлович не отрывался от работы, его руки продолжали свое страшное дело, но он ответил, говоря тихо и быстро, как на лекции, чтобы заглушить собственный ужас и дать им всем точку опоры в этом хаосе.

– Нет, Глаша, не от нервов. Нервы лишь усугубляют. Это тайна, которую медицина еще не разгадала до конца. – Он ловко поймал зажимом кровоточащий сосуд. – Представь, что организм беременной… сходит с ума. Он начинает бороться с самой беременностью, с ребенком, как с чем-то чужеродным.

Глафира замерла с тазом в руках, широко раскрыв глаза.

– Сосуды по всему телу… спазмируются. Сжимаются. Отсюда – дичайшее давление, которое рвет их изнутри. – Он кивком показал на лицо Аглаи. – Отсюда отеки, потому что жидкость уходит в ткани. Почки перестают фильтровать – в моче белок, отравление организма начинается. А голова болит потому, что и сосуды в мозгу сжаты. Это как медленный яд.

Алексей Николаевич, слушая, сглотнул, глядя на жену с новым, леденящим пониманием.

– И… и что же делать? – прошептала Глафира.

– Единственное известное нам лекарство – это прекратить беременность. Убрать причину. – Иван Павлович сделал глубокий вдох, готовясь к следующему, самому ответственному этапу. – Иначе… иначе наступает эклампсия. Судороги, как при падучей. Мозг не выдерживает. Инсульт. Или сердце. Или почки отказывают полностью. Смерть. Или матери, или обоих.

В палате повисла тягостная тишина, нарушаемая лишь бульканьем крови в тазу. Теперь они понимали весь ужас азарта, в который они играли.

– Нам повезло, что уже почти срок.

– Повезло… – кивнула Глафира, но уверенности в ее голосе совсем не было.

– Маточный разрез, – голос Ивана Павловича снова стал жестким и безжалостным, отсекая лишние мысли. – Будет сильное кровотечение. Готовь тампоны, Глафира. Все, что есть. Алексей, держи ретрактор. Крепче.

Следующие движения были молниеносными и ювелирными. Скальпель рассек мышечный слой матки. И тут же из разреза хлынула темная, густая кровь, смешанная с околоплодными водами.

– Тампон! Держи! – крикнул Иван Павлович, и Гробовский, поборов рвотный спазм, вдавил в рану целый сверток марли. Кровь тут же пропитала ее, но напор ослаб. – Глафира! Помогай!

Руки Ивана Павловича исчезли в глубине раны. Он работал на ощупь, его лицо было искажено напряжением.

– Вот… – прошептал он. – Ловлю…

И он извлек его.

Маленькое, синевато-багровое, скользкое существо, обвитое белесой пуповиной. Оно было совершенно неподвижным и безмолвным. Тишина.

– А чего… – одними губами прошептал Гробовский. – Почему… молчит?

Иван Павлович быстро, почти грубо, отсосал слизь изо рта и носа ребенка резиновой грушей. Потом пережал и перерезал пуповину, перевязав ее тем же кетгутом. Затем положил младенца на стерильную простыню на соседнем столике и начал интенсивно растирать его спинку похолодевшими пальцами.

– Дыши, – бормотал он сквозь зубы. – Ну же, дыши, черт тебя дери, дыши!

Глафира замерла, прижав окровавленные руки к груди. Алексей Николаевич не дышал.

Тишина. Давящая, звенящая, бесконечная.

– Ну же! – рявкнул доктор.

И тогда раздался звук. Слабый, хриплый, похожий на писк брошенного котенка. Потом еще один. И вот он, яростный, требовательный, полный жизни крик новорожденного разорвал мертвую тишину палаты.

Иван Павлович замер на мгновение, его плечи бессильно дрогнули. Он закрыл глаза, и по его запачканному кровью и потом лбу скатилась капля.

– Мальчик, – он обернулся к Гробовскому, и его голос сорвался. – Алексей… У тебя сын!

Он взял ребенка, быстро завернул в теплую пеленку, которую подала Глафира, и протянул отцу.

Гробовский взял сына на руки. Его собственное тело вдруг затряслось в немом, судорожном рыдании. Он прижал к своей окровавленной груди этот маленький, теплый, неистово кричащий комок жизни. Крик ребенка, этот первозданный вопль ярости и торжества, был самым прекрасным звуком, который он когда-либо слышал. Глафира, не выдержав, разрыдалась, уткнувшись лицом в свой фартук.

Но триумф длился недолго.

– Алексей, – голос Ивана Павловича снова стал жестким и безжалостным. Он уже стоял над Аглаей, его руки снова были в ране. – Положи его. Теперь твоя жена. Глафира, успокойся и подай шовный материал. Самый толстый кетгут. Иглу-реверсо.

Ликующий ужас в глазах Гробовского сменился новым, леденящим страхом. Он бережно положил запеленутого, хныкающего сына в приготовленную корзину, накрыл ее чистой тканью и вернулся на свой пост. Самое сложное было впереди.

Теперь предстояло зашить матку. Слой за слоем. Каждый шов должен быть идеальным, иначе – кровотечение, некроз, сепсис. Иван Павлович работал медленнее теперь, с хирургической педантичностью. Его пальцы, уставшие и затекшие, продолжали творить чудо, сшивая разорванную плоть.

– Подай… еще один тампон… Промокай… – его голос стал сиплым – сказывалось волнение, которое так трудно было унять.

Гробовский и Глафира, забыв про усталость и отвращение, снова стали его руками и глазами. Они промокали кровь, подавали нити, держали края раны.

Наконец, последний шов на коже был наложен. Иван Павлович отступил от стола, снял перчатки, выбросил их в таз с окровавленной водой. Он был бледен, как смерть, его руки тряслись уже не скрываясь. Он подошел к умывальнику и, прислонившись лбом к прохладной стене, простоял так несколько секунд, тяжело дыша.

– Все, – он обернулся. – Сделал все, что мог. Теперь… все в руках Божьих и в ее организме. Сепсис… Перитонит… Будем бороться, чтобы не допустить этого.

Он посмотрел на зашитую рану Аглаи, на ее бледное, безжизненное лицо, на корзину, из которой доносилось тихое, недовольное квохтанье.

– Теперь будем ждать.

* * *

Потянулось время. Несколько часов превратились в настоящую пытку. Алексей Николаевич, не смыкая глаз, сидел у кровати, держа руку жены и посматривая на корзинку с ребенком. Иван Павлович, изможденный, дремал в углу на стуле, вздрагивая при каждом шорохе.

Аглая застонала, слабо повернув голову, выходя из отключки.

– Аглаюшка? – голос Гробовского прозвучал тут же, над самым ее ухом. Он был хриплым от усталости и напряжения. – Милая, ты слышишь меня?

Она медленно открыла глаза. Увидела лицо мужа – изможденное, с огромными темными кругами под глазами. Но в этих глазах горела такая тревога и такая надежда, что ей захотелось плакать.

– Алексей…

Ее вдруг глаза расширились от ужаса. Она попыталась приподняться, но острая, режущая боль внизу живота пригвоздила ее к кровати. Поняла.

– Ребенок? Что с ребенком?

Гробовский не смог сдержать широкой, сияющей улыбки, которая разгладила все морщины на его лице. Он сжал ее руку крепче.

– Живой! – выдохнул он. – Живой, Аглаюшка! Сын у нас! Сын!

– Слава Богу!

Слезы хлынули из ее глаз.

– Сын… – прошептала она, пробуя это слово на вкус. – Покажи… Дай на него посмотреть.

В этот момент проснулся Иван Павлович. Услышав ее голос, он мгновенно вскочил и подошел к кровати, уже снова врач, а не измученный человек.

– Не двигайся, Аглая, – сказал он мягко, но твердо, кладя руку ей на лоб, проверяя температуру. – Лежи. У тебя очень серьезная операция была. Любое напряжение – опасно.

– Иван Палыч… – она посмотрела на него, и в ее взгляде была бездонная благодарность. – Спасибо.

– Потом спасибо, – он отмахнулся, уже проверяя повязку на ее животе. – Сейчас главное – покой. Алексеюшка, принеси ей ребенка. Только осторожно.

Гробовский кивнул и подошел к корзине, стоявшей в самом теплом углу палаты, возле печки. Он бережно, с какой-то почтительной робостью, взял на руки туго запелёнатый сверток.

– Как себя чувствуешь? – тут же начал опрос доктор. – Боли? Тянет? Температура?

– Иван Павлович, все нормально.

– Вот… смотри, – Гробовский опустился на колени у кровати, чтобы она могла видеть, не поворачивая головы.

Аглая затаила дыхание. Он был таким маленьким. Красненьким, сморщенным, как старичок. На его личике застыла недовольная гримаса. Он был самым прекрасным, что она видела в своей жизни.

– Здравствуй, сынок, – прошептала она, и слезы снова потекли по ее вискам. Она протянула палец, коснулась его крошечной, сжатой в кулачок ручки.

Мальчик во сне пошевелился и чмокнул губками.

В этот миг все – и боль, и страх, и усталость – отступило. Осталась только всепоглощающая, тихая, безграничная любовь.

Иван Павлович, наблюдая за этой сценой, отвернулся и смахнул непрошеную влагу с глаз. Он посмотрел на зашитую рану, на бледное, но уже живое лицо Аглаи, на счастливого отца. И впервые за долгие часы в его душе затеплилась слабая, но упрямая надежда. Возможно, самое страшное действительно позади.

Глава 11

Все та же «Изотта-Фраскини», высланная Гладилиным, доставила в город троих. Анну Львовну, Иван Палыча… и Гробовского. Анна Львовна должна была срочно отчитаться об открытии школ, и не в уисполкоме, а перед наркомом просвещения Анатолием Луначарским. Срочно обо всем доложить, используя современнейшие средства связи – то есть, по телефону. Так и было записано в телефонограмме от Совнаркома, принятой вчера секретарем Ольгой Яковлевной. Там же указывалось и точнее время доклада, а председателю исполкома Зареченского Совета предписывались обеспечить и связь, явку. Вот Сергей Сергеевич и выслал машину…

Оказией воспользовался и доктор – ситуация с Аглаей была очень сложной, Иван Палыч надеялся раздобыть в городе целый ряд лекарств, а заодно и проконсультироваться по телефону с товарищем Семашко. Николай Александрович возглавлял в Москве комитет по здравоохранению, и, наверняка, лично знал многих медицинских светил. Номер для связи у доктора имелся.

Что же кается Гробовского, то его вызвали в милицию, давать показания по поводу налета на товарища Бурдакова. Кроме того, Алексея Николаевича просили зайти в исполком, так передал водитель.

Вот, все втроем и пошли…

Стоявший на крыльце часовой хорошо знал и Анну Львовну, и доктора, пропустил без вопросов, даже не спросив мандата. А на Гробовского лишь покосился.

– Это к товарищу Гладилину. С нами, – на всякий случай сообщила Мирская.

Поднимаясь по знакомой лестнице, Иван Палыч ощутил нечто вроде ностальгии. Вспомнился шестнадцатый год, уездная земская управа, Чарушин… Где-то сейчас рыщет Виктор Иваныч? Эх… Хороший человек и знающий управленец, такого бы подобрать на будущее.

– О, явились, не запылились! – завидев вошедших, Ольга Яковлевна вынула папиросу изо рта.

Ох, и дым же был! Точно – комаров травить можно.

– Проходите! Сергей Сергеевич ждет.

Все трое зашли в кабинет председателя… Говоривший с кем-то по телефону Гладилин махнул рукой, указывая на ряд стоявших у стены стульев.

С царских времен в кабинете почти ничего не поменялось. Все те же стулья, тяжеловесные конторские столы, шкафы с папками, на конах – коричневые казенные портьеры, наверное, заставшие еще правление Александра Освободителя. Только вместо парадного портрета государя императора – бородатый Карл Маркс.

– Так… так… Гробовский здесь уже, я его к тебе направлю. Чуть позже! Ну, все, Виктор, пока…

Председатель едва успел положить трубку, как аппарат зазвонил вновь.

– Ага! – подмигнул Серей Сергеевич, снимая трубку. – Вот, Анна Львовна, уже по вашу душу… Да, Зареченск, Гладилин… Я! Плоховато слышно… А, вот сейчас – хорошо! Товарищ Луначарский? А… кто-кто? Феликс Эдмундович? Ну, да! Краков, Мариацкий костел, Сукенницы… от жандармов прятались… Да, помню, помню… Ну, здравствуй, Яцек, Якуб, Переплетчик… Как тебя только не звали. Здравствуй, дорогой! Что хотел? ЧеКа? А что это? Чрезвычайная комиссия… И? Что от меня-то надо? Людей… Хм… Ну, посмотрю, конечно, но, сам понимаешь, знающие люди сейчас на все золота! Ладно, Феликс, придумаю что-нибудь, обещаю… Слушай, мы тут звонок из секретариата Луначарского ждем… Ну, до видзенья! Всего.

Повесив трубку, Гладилин пожал плечами:

– ЧеКа какая-то! Людей хотят. Хотя бы парочку… с оперативным опытом. Да где ж я таких найду! Все уж давно разобраны.

В приемной вдруг послышался шум, хохот, и в кабине вошел плотненький, небольшого роста, товарищ, с круглым простецким лицом и рыжеватыми усиками. Распахнутое английское пальто, брюки-галифе, френч.

– Здравствуйте, товарищи!

– Товарищ Бурдаков! – подскочил Гладилин. – Позвольте вам представить…

– Да знаю я всех, – хохотнул петроградец. – В Зарном ведь школу открывал… А потом – сами знаете… Алексея я у вас заберу для разговора!

– Да пожалуйста. Потом пусть в милицию идет… Слышал, Алексей Николаевич?

Поднявшись, Гробовский молча кивнул.

– А с этим вашим, Красниковым – что? – нахмурился Бурдаков. – Наказали?

– Объявили строгий выговор! – Сергей Сергеевич вздохнул и глянул на телефон.

– Я б его вообще уволил, – недовольно процедил визитер.

– Ну-у… Уволим, а кто работать будет? Еще в какую-то ЧеКа людей просят, – председатель обиженно развел руками. – Кстати, Михаил Петрович, случайно, не знаете, что за комиссия такая?

– Дзержинский там заправляет. Ну, поляк наш из ВРК, – Бурлаков лениво повел плечом. – Уже человек сорок набрал, особняк на Гороховой заняли. А чем занимаются – черт его знает. Борются с контрреволюцией и саботажем. Как сам Дзержинский сказал – ведут предварительные расследования. Как там дольше у них будет – не знаю, но Владимир Ильич их поддерживает.

– Понятно, – снова вздохнул Гладилин. – Значит, людей придется искать…

Громко зазвонил телефон.

– Да? Да-да! Анна Львовна Мирская… Здесь! Передаю трубку…

Товарищ Бурдаков вывел Гробовского в коридор и вытащил золотой портсигар с императорским вензелем:

– Кури, Алексей! Отойдем, вон, к окошку.

Оба встали у форточки, закурили.

– Еще раз благодарю!

– Да пОлно…

Бурдаков поднял глаза:

– Гладилин сказал – у тебя с женой что-то неладно?

– Тяжелые роды, кесарево, – хмуро отозвался Гробовский.

Уполномоченный выпустил дым:

– Понимаю. Если какие лекарства нужны – говори! Все будет.

– А вот это бы… У доктора список! – спохватился Алексей Николаевич. – Я сейчас…

– Стой, не дергайся. Вечером с тобой все равно встретимся… – собеседник хитро прищурился и глянул в окно. – Столовую «Эгалите» знаешь?

– Бывший ресторан «Тройка», кажется.

– Ну да, он и есть. Мы там с тобой вечерком и посидим. Так сказать обговорим все! Нет, нет, никаких отговорок не принимаю. Тебе ведь жизнь строить надо. Я помогу. Так что, встречаемся… – улыбнувшись, Бурдаков чуть помялся и понизил голос. – Кстати та фемина… Лиза… Журналисточка… Ты ее знаешь?

– Так, как-то видал…

Дама полусвета Лизанька Игозина по кличке Егоза была давним агентом Гробовкого и старое ремесло свое не забыла.

– А нельзя ее как-то… ну, пригласить? – пригладив пошлые усики, исподволь поинтересовался уполномоченный.

Алексей Николаевич пожал плечами:

– Да найдем. Зареченск, чай, не Петроград…

– Вот! – обрадовано дернув шеей, Бурдаков, словно таракан, распушил усы. – Хорошо бы найти, хорошо бы… И еще одно, Алексей. Тебе сегодня в милицию, по этому делу. Я им там нагоняй устроил! Ты там об этой Лизаньке особо-то не упоминай. Хорошо?

– Договорились! Я ведь ее и не знаю.

Пока Гробовский разговаривал с уполномоченным из Совнаркома, Анна Львовна успел доложить Луначарскому о состоянии школьных дел в Зареченске и уезде, после чего, окрыленная, умчалась по делам.

Иван Палыч же попросил у Гладилина разрешения позвонить в Москву, товарищу Семашко.

– Да звони, чего уж, – махнул рукой председатель. – В милицию зайти не забудь. Красников уже на место происшествия ездил… Теперь вас всех допросить осталось. Ну, и накрыть всю банду!

Усмехнувшись, доктор снял трубку и принялся крутить ручку:

– Девушка! Девушка! Это из исполкома, Петров. Мне Москву бы…

Иван Палыч продиктовал номер.

– Да, да, бывший бельведер графа Строганова! Ныне – здравкомитет… Ага, ага… Жду…

Минуты через две в трубке послышалось какое-то шипение:

– Да? Слушаю! Кто это? А мне бы товарища Семашко… Это из Зареченска беспокоят. За-ре-ченск! Доктор Петров, Иван Павлович… да, да… жду… Ох, ты ж… Здравствуйте, Николай Александрович! Тут у нас такие дела…

Что и сказать – повезло! Поговорив с Семашко, доктор еще получил консультацию от профессора по женским болезням, весьма кстати казавшегося в комитете, поле чего попрощавшись с Гладилиным, махнул на извозчике по аптекам.

* * *

В милицию доктор явился в одно время с Гробовским. Красников их разом и вызвал:

– Коли что, один другого дополните.

О том, что такое настоящий допрос, начальник уездной милиции, увы, пока что имел малое представление, ибо с судебными следователями в старые времена не общался в силу слишком юного возраста. Поэтому допрос больше напоминал беседу.

– Итак, товарищ Гробовский, как эти налетчики выглядели?

– Я видел троих. Роста среднего, по виду – крестьяне. Вида – обычного. Косматые, с бродами. В плащах! – сыскарь спрятал улыбку. – Такие плащи любят в банде Сеньки Кривого. Форсят!

– Что еще за Сенька Кривой? – насторожился Виктор. – Помнится, и товарищ Бурдаков про него упоминал.

Сеньку Кривого Гробовский выдумал там же, на месте импровизированного налета, а потому сейчас мог говорить все, что душе угодно:

– Сенька Кривой… Говорят, он из банды Хорунжего. Но, это пока только слухи…

– Хорунжий, – искоса глянув на доктора, протянул милицейский начальник. – Да о его банде мы уже много что знаем! И, главное – место дислокации! Скоро брать будем. Думаю, солдат у товарища Субботина попросить, красногвардейцев.

– Вот! – обрадовался Гробовский. – Давно пора брать! Тогда точно про налетчиков узнаем.

– Н-да… – Красников задумчиво покусал губы. – Ладно. Еще раз пройдемся по приметам. Итак… Налетчики были верхом. Один конь – гнедой, второй – буланый… или серый – тут товарищ Бурлаков не уверен.

– Буланая была лошадь, – уверенно заявил Гробовский.

Виктор кивнул:

– Хорошо, пусть так. Теперь о бандитах. Волосы у всех косматые. У двоих – седловатые, у другого – рыжие. Один – усатый, двое – с пегими бородами. Как выразился потерпевший – словно из пакли. Так, Алексей Николаевич?

– Ну-у-у… так.

– А вот теперь – показания некоей Анны Степановны Прониной из Зарного! – торжествуя, начальник подвинул к себе протокол. – О том, что в местной школе пропали предметы бывшего театрального кружка. Грим, театральный клей, три парика: два – седых и один – рыжий. Еще какая-то красная жидкость… И две накладные бороды из пакли! Ну, что скажете?

– Скажу, что бандиты тщательно планировали налет, – пожал плечами Гробовский. – И для начала забрались в школу – взяли парики и бороды для маскировки.

– Вот! И там их мог кто-то видеть. Сторож, правда, спал… Он всегда по ночам спит… Так! Теперь… – Красников потер руки. – Женщина–фотограф! Ну, которая уехала с потерпевшим в машине… И которую вы, Иван Павлович, на своей мотоциклетке подвезли. Вы ее знаете?

– Я – так первый раз вижу, – хмыкнул сыскарь.

– А вы, Иван Павлович?

Доктор поежился – в кабинет было весьма прохладно, Красников экономил на дровах.

– Да тоже незнаком. Она же из города!

– А приметы? Я так думаю – она вполне могла быть наводчицей!

– Наводчицей?

Тут оба свидетеля стали отвечать наперебой, запутывая Красникова и другу друга.

– Ну-у… Пальто такое… светло-зеленое…

– Да нет, Иван Палыч! Темно-зеленое!

– Ну да – зеленое. Туфли такие…

– Сапожки… Шляпка, как шляпка.

– Горжетка еще! Кажется, беличья.

– Да нет – из кошки!

– Волосы светлые…

– Блондинка… но не яркая… Фотоаппарат такой, с гофрой, не очень большой…

– Да мы на нее и внимания-то особо же обращали.

– И все ж нашлись такие, что обратили! – вдруг засмеялся Виктор. – Вот, что показала та же Анна Степановна Пронина…

Начальник зачитал протокол:

– Пепельная блондинка лет тридцати, рост средний, телосложение худощавое, лицо узкое, овальное, на левой щеке небольшая родинка, возможно просто «мушка». Глаза серо-голубые, ресницы длинные, брови выщипаны «в ниточку». Похожа на американскую киноактрису Глэдис Купер, снимавшуюся в фильмах… Впрочем, это неважно… А, вот – одежда. Полупальто английского кроя, из зеленой тафты, с накладными карманами, такие шили примерно год назад в ателье Шлихевича на бывшей Второй Дворянскоц (нынешней Второй Пролетарской) улице. Ателье летом закрылось… Ну, установим, найдем… Горжетка из куницы, не новая, с потертым ворсом, плющевая осенняя шляпка с синим искусственным цветком – розой. Про фотоаппарат лучше спросить у нашего священника, отца Николая…

Начальник взял другой протокол:

– Спросили отца Николая… Пресс-камера фирмы «Гоэрц-Аншютц», черного цвета, деревянная, с латунным затвором, оборудована видоискателем, приспособлена для быстрых снимков и для переноски… А теперь – внимание!

Красников продолжал, подняв верх указательный палец:

– Камера дорогая, редкая, специально для корреспондентов. В Зареченске таких было всего три. Одна – в редакции газеты «Вечерний Зареченск», вторая – в «Зареченском вестнике» и третья – у купца первой гильдии Епифана Нифонтова, фотографа-любителя, ныне сбежавшего в Парагвай.

– Куда только люди не бегут! – подивился Гробовский.

Милицейский начальник, между тем, продолжал:

– Мои сотрудники выяснили: газеты эти выходят и сейчас. Ни в одной из них корреспондентки с таким именем нету! Фотокамеры же – да, на месте. А бывший слуга Нифонтова сказал, что камеру у них украли еще в начале марта.

Иван Палыч поспешно опустил глаза: «сотрудники выяснили»… эх-х, знал бы ты, Витя, как все на самом деле было!

На столе у Красникова зазвенел телефон – убойного вида аппарат с черной эбонитовой трубкой и бронзовыми раструбами, одновременно чем-то похожий на маневровый паровоз и английский пулемет «Льюис».