Текст книги "Тени зимы (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21

Оглушительная волна ударила в спины, швырнув всех четверых в сугроб у ограды. На мгновение в округе воцарилась полная, звенящая тишина, а затем их накрыло градом мелких камешков, земли и осколков мрамора.

Иван Палыч первым поднялся на колени, отряхивая с лица снег и пыль. Голова гудела, в висках стучало.

– Все живы? – его голос прозвучал приглушенно, как из бочки.

– Цел… черт… – заковылял Гробовский, потирая ушибленное плечо. – Вот ведь… зараза!

Михаил и Коля, бледные, но невредимые, уже вставали, ошарашенно оглядываясь.

Там, где секунду назад стоял изящный фамильный склеп, зияла черная воронка, усеянная обломками камня и искореженными железными прутьями. От «небольшого особнячка» не осталось ничего.

– Ловушка… – хрипло произнес Гробовский, с ненавистью глядя на дымящиеся руины. – Знал, собака такая, что мы придем? Или догадался? И оставил нам «подарок». Настоящий Профессор.

– Уверен, что это было приготовлено для нас? – поморщился Иван Павлович. – Скорее всего так, на всякий случай. От непрошенных гостей.

Гробовский пожал плечами.

– Ты уверен, что это был не Букинист? Тот, кто подошел?

– Не уверен, – мрачно признался Алексей Николаевич. – Из склепа обзор был никудышный. Только тень мелькнула. Показалось, что не он. А потом… непонятно. Не могу ручаться.

Он махнул рукой своим помощникам.

– Осмотреть все вокруг! Каждый сантиметр!

Пока молодые чекисты, осторожно перебирая обломки, обследовали периметр, Иван Палыч подошел к краю воронки. Его взгляд, привыкший замечать неочевидное, упал на клочок бумаги, прижатый к земле уцелевшим обломком гранитной плиты. Он не был обугленным – значит, находился не внутри склепа, а снаружи. Кто-то его обронил. Возможно, тот, кто был здесь…

– Алексей, гляди, – он наклонился и поднял треугольник плотной, желтоватой бумаги. Это было письмо. Сложенное и перевязанное тонкой бечевкой. Оно явно пролежало здесь недолго – бумага была чистой, не намокшей. Точно выпало! Еще бы, такая взрывная волна! Гость явно не ожидал такого поворота, вот и рванул со всех ног. А письмо то и выпало из кармана.

Гробовский подошел, осторожно развернул лист. Текст был написан чернилами, причем явно не нашими, четким, убористым почерком. Гробовский пробежался глазами, лицо его стало каменным.

– Ну, что? – тихо спросил Иван Палыч.

– А черт его знает! – пожал тот плечами. – Ни слова на русском!

– Как это?

Иван Павлович схватил лист, глянул.

– И вправду… Немецкий язык, кажется.

– Владеешь?

Доктор покачал головой. Михаил и Петр языка тоже не знали.

Гробовский молча сунул сложенный листок во внутренний карман тужурки.

– Нам нужен переводчик. Срочно, – отрывисто бросил он. – И не абы кто. Человек, которому можно доверять. Кто его знает, что тут написано?

– Вера Николаевна Ростовцева, – сразу же предложил Иван Палыч, садясь в машину рядом с ним.

– Она же вроде по французскому спец? В школе его преподает.

– Она бывшая дворянка, свободно говорит по-французски, но и немецкий, думаю, ей не чужд. К тому же, она человек надежный.

Гробовский коротко кивнул, давая знак водителю трогаться.

– В Зарненскую школу. Быстро.

Машина рванула с места, оставляя за собой шлейф выхлопа и дымящиеся руины склепа.

* * *

Войдя в здание школы, они застали Веру Николаевну как раз за проверкой тетрадей в пустом классе. Увидев неожиданных визитеров – Гробовского и взволнованного Ивана Палыча, – она на мгновение замерла, но затем поднялась навстречу, сохраняя врожденное достоинство.

– Господа… то есть, товарищи? Чему обязана столь неожиданным визитом?

– Вера Николаевна, нам срочно нужна ваша помощь, – без предисловий сразу же начал Иван Павлович, вынимая из кармана письмо.

– Какая именно помощь?

– Лингвистическая.

Он положил треугольник бумаги на учительский стол.

– Это написано на немецком. Нам нужен перевод. Вы сможете?

– Немецкий? – женщина замялась. – Я знаю его, но не так хорошо конечно, как французский, однако все же… Мой отец считал его необходимым для образования.

– Вопрос по одному расследуемому делу, так что…

– Понимаю, – кивнула Вера Николаевна. – Конфиденциальность?

– Именно, – кивнул Гробовский.

– Насчет этого не переживайте.

Вера Николаевна взяла письмо, ее тонкие пальцы аккуратно развернули лист. Она на мгновение задумалась, вглядываясь в текст, шепотом пробуя перевести первые фразы.

– Это… это весьма специфический текст. Не литературный. Скорее… технический? Или… инструкция?

– Переводите пожалуйста, Вера Николаевна, – мягко попросил Иван Палыч. – Каждое слово важно. Как получится. Нам главное суть уловить.

– Можно я письменно, на листике? Мне так удобнее будет.

Иван Павлович и Гробовский кивнули одновременно.

Женщина взяла со стола карандаш и чистый лист бумаги и, присев за стол, принялась за работу. В классе стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом ее карандаша и сдержанным дыханием. Гробовский не сводил с нее взгляда, а Иван Палыч нервно прохаживался у окна, поглядывая на играющих во дворе детей.

Наконец, Вера Николаевна отложила карандаш и подняла на гостей взгляд. Ее лицо было бледным и серьезным.

– Готово. Но, предупреждаю, я не специалист.

– Ничего страшного! – первым схватил лист Гробовский и погрузился в чтение.

Иван Павлович не выдержал ожидания, встал рядом, тоже принялся читать.

Для господина Хорунжего. Лично.

Приветствую Вас.

Наши общие знакомые из деловых кругов Берлина передали Вам, как мы полагаем, наш скромный аванс в размере пяти тысяч царских червонцев. Убедительная просьба – считать эти средства не оплатой, а знаком доброй воли и гарантией наших серьёзных намерений.

Теперь к сути нашего предложения.

Мы заинтересованы в дестабилизации обстановки на ключевых транспортных артериях бывшей Российской Империи. Нас не интересуют мелкие стычки. Нам нужен громкий акт, который надолго парализует движение, вызовет хаос или убьет важную персону и продемонстрирует слабость властей. Что именно свершить мы решим сами.

В Вашем распоряжении, как нам стало известно, появился специалист исключительной квалификации. Его таланты нам подходят.

Мы предлагаем Вам сумму в пятьдесят тысяч золотых рублей за выполнение одной, но масштабной задачи. Конкретный объект для ликвидации будет сообщён Вам дополнительно, за день до операции, через надёжного курьера. Это мера предосторожности, которая гарантирует успех, а также нашу с Вами безопасность.

Полученный вами аванс – это доказательство наших возможностей. Остальная сумма будет ждать Вас в условленном месте после выполнения задачи. Срок на подготовку – две недели.

Не сомневаемся, что Вы – человек дела, а не слова. Деньги и хаос открывают дорогу к новой, сильной России, свободной от нынешних узурпаторов. Или к личному благополучию где-нибудь в благодатных краях – это уж как Вы сами решите.

Ждём весточки через привычный канал. Не подведите.

С глубоким уважением и надеждой на сотрудничество,

Ваш партнёр из Германской Империи.

Берлин.

Февраль 1918 года.

Повисла долгая тягучая пауза.

– Иван Павлович… – наконец выдохнула Вера Николаевна, с трудом уже сдерживаемые эмоции. – Это же… Это же государственное преступление! Измена!

Иван Палыч тяжело вздохнул, подошел и положил ей руку на плечо, заставляя встретиться с ним взглядом.

– Вера Николаевна, вы должны взять себя в руки. Мы как раз этим занимается. А вы – ничего не видели и не слышали. Ни слова никому. Иначе… – Он не договорил, но она все поняла.

– Конечно… конечно, Иван Павлович. Я… я все понимаю. И я искренне надеюсь, что вы их поймаете.

– Я тоже, – тихо ответил доктор.

– Поймаем! Уж не сомневайтесь! – бодро ответил Гробовский, пряча листок с переводом в карман.

Иван Палыч, оторвав взгляд от зловещего письма, случайно заметил на подоконнике у Веры Николаевны небольшой глиняный горшочек. В нем цвели, вытянувшись к слабому мартовскому солнцу, несколько нежных, поникших цветков. Их лепестки были пронзительно-синего, почти ультрамаринового цвета, с ярко-желтой сердцевинкой.

– А это что у вас красота такая, Вера Николаевна? – спросил он, чтобы хоть как-то разрядить тягостную атмосферу и отвлечь девушку. – В марте цветы… Редкость.

Вера Николаевна, все еще бледная, с тоской посмотрела на горшок, словно ища в нем утешения.

– Это пролески, Иван Павлович. Голубые подснежники, их еще называют. – Она нервно провела рукой по прохладному стеклу окна. – Купила у старушки Маланьи, что в избушке на краю села, у старого кладбища, живет. Знаете такую?

Иван Палыч кивнул. Знал. Бабка Маланья была известна всем – и как травница, и как блаженная.

– Так вот, – Вера понизила голос, словно делясь страшной тайной. – Она говорит, что эти пролески – особенные. Говорит, что семена ей еще мать-полька перед смертью завещала, из-за границы. И что больше ни у кого во всем уезде таких нет. Только у нее. Я думаю это и в самом деле так. Гляньте, какие красивые! Правда… они пахнут, знаете, не как весна, а чем-то холодным, металлическим… Мне от этого запаха не по себе, но красиво же…

Она замолчала, снова глядя на синие цветы с странным, смешанным чувством восхищения и тревоги.

– И вправду красивые, – кивнул доктор.

– Некогда цветы разглядывать, – шепнул Гробовский. – Пошли. Есть дела поважнее.

* * *

В комнате в «Гранд-Отеле» царили сумерки. Иван Палыч щелкнул колесиком зажигалки, и мягкий свет керосиновой лампы выхватил из тьмы озабоченное лицо Гробовского и смятые на столе листы.

– Ну, доктор, – сипло произнес Алексей Николаевич, потирая виски. – Теперь картина складывается. Весь этот сыр-бор, все эти взрывы – не диверсии ради диверсий. Это были пробы. Хорунжий тестировал своего «Профессора», как стрелок перед боем проверяет винтовку. Заодно и своим хозяевам из Берлина демонстрировал. Видал, что пишут?

Гробовский взял письмо, прочитал:

– «В Вашем распоряжении, как нам стало известно, появился специалист исключительной квалификации. Его таланты нам подходят», – он поднял взгляд на доктора. – «Таланты»! Тьфу!

– И заплатили ему за эти «пробы» по-царски, – мрачно добавил Иван Палыч. – Пять тысяч червонцев авансом… это лишь за пробу пера. Огромная сумма. А теперь ему сулят вдесятеро больше. За один, но сокрушительный удар.

– Поэтому он и рвет и мечет! Землю носом роет, чтобы совершить подлость.

Гробовский отложил листок и посмотрел в заиндевевшее окно, за которым медленно опускалась холодная ночь.

– Вопрос в том, Алексей, куда они целится? – задумчиво произнес Иван Павлович. – Какую именно «транспортную артерию» они хотят взорвать? И, главное, ради чего?

Гробовский тяжело поднялся с кресла и зашагал по комнате, его тень причудливо и резко заметалась по стенам.

– Логика подсказывает, что цель должна быть не просто значимой, а символической. Такой, чтобы эхо взрыва дошло до самых верхов. Чтобы продемонстрировать нашу… то есть их, – он поправился, – полную беспомощность.

Иван Палыч вдруг выпрямился, его глаза сузились.

– Погоди… Ты же сам говорил на последнем совещании. Слухи… о переезде.

Гробовский замер как вкопанный. В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина.

– Правительства, – чуть слышно прошептал он. – Из Петрограда в Москву.

Оба мужчины смотрели друг на друга, и в их взглядах читалось одно и то же леденящее душу осознание.

– Думаешь, оно самое?

– Они не просто дорогу взрывать собираются, – голос Ивана Палыча стал хриплым от напряжения. – Они готовят покушение. На сам поезд с членами Совнаркома. На Ленина, Троцкого… всех.

– Именно, – Гробовский с силой ударил кулаком по столу, отчего подпрыгнула чернильница. – Вот он, их «козырь»! Немцам не нужен просто взрыв моста. Им нужен хаос в самом сердце новой власти. Устранить руководство в один день. И Хорунжий с его «Профессором» – идеальные исполнители. Прибыльные, беспринципные и уже доказавшие свою эффективность.

Он снова начал ходить, но теперь его шаги были быстрыми, решительными.

– А как они узнали? – резонно спросил Иван Павлович.

– Верно, – кивнул Гробовский. – Маршрут держат в строжайшем секрете… но утечки возможны. Или они вычислят его логически – основных путей не так много. Наша задача – опередить их. Нужно срочно связаться с Москвой, с Феликсом Эдмундовичем лично! Эх, времени то совсем нет. Письмо от февраля, на подготовку дали две недели. А уже март. Значит вот-вот может случится. Предупредить нужно срочно о угрозе. А здесь… здесь мы должны найти Хорунжего и Горохова до того, как они получат финальную команду. Пока они ждут своего курьера с координатами.

Иван Палыч кивнул, вставая. Усталость как рукой сняло, сменившись холодной, ясной решимостью.

– Значит, времени у нас нет. Ни часу. Они уже на старте. И мы должны быть быстрее. Да только как мы их найдем? За что зацепиться?

– Цепляться не за что! – с отчаянием в голосе провёл рукой по лицу Гробовский. – След Букиниста простыл. Профессионал. Ни паутины, ни пылинки после себя не оставляет. Как призрак.

Иван Палыч молча зашагал по комнате. Верно, Букинист как призрак. И на кладбище наверняка он был. И цветы этой даме носил тоже он. Цветы…

– Погоди, Алексей… Цветы…

Гробовский с недоумением посмотрел на него.

– Какие ещё цветы? Ты о чём?

– Цветы! Те самые, синие, что у Веры Николаевны на окне. Пролески. Она говорила, что купила их у бабки Маланьи, что на краю села, у кладбища. И что таких больше ни у кого нет.

– Ну? – ничего не понимая, буркнул Гробовский.

Иван Павлович подошёл к столу так близко, что почти опрокинул лампу.

– А помнишь ту самую могилу? На старом кладбище, где мы искали следы Хорунжего после истории с Варварой? Там, на заброшенном участке, на тай самой могиле Эжени Несвицкой… лежал такой же букетик. Свежий. Синие пролески. Мы тогда подумали – кто-то из родственников помянул. А если нет?

Гробовский медленно поднялся с кресла. В его глазах зажегся тот самый, хищный сыскной огонёк. Он начал улавливать мысль доктора.

– Если это не родственник… – тихо, с расстановкой, произнёс Иван Павлович. – Если Горохов оставил? Принес редкие цветы. В знак почтения.

– Именно! – воскликнул Иван Палыч. – А Вера сказала, что эти цветы – редкость. Их продаёт только одна-единственная старуха. Значит, все, у кого они есть, так или иначе прошли через неё!

– Бабка Маланья… – Гробовский уже хватал с вешалки свою кожаную тужурку. – Она должна знать, кому ещё продавала свои диковинные пролески в последнее время. Если Букинист, этот старый конспиратор, был у нее, то можно напасть на след! Молодец, Иван Павлович! Это ниточка! Самая тонкая, но единственная! Едем!

– Прямо сейчас⁈ – удивленно воскликнул Иван Павлович, и кивая на окно, за которой было уже темно хоть глаз выколи.

– Сейчас, каждая секунда дорога. Бабке что-нибудь скажем, не развалится, если ночью встанет с печки.

* * *

Машина, подпрыгивая на ухабах, мчалась по темной окраине. Фары выхватывали из предрассветного мрака покосившиеся заборы, спящие избы и сугробы, отбрасывающие длинные, искаженные тени. В салоне царило напряженное молчание, прерываемое лишь рычанием мотора и скрипом рессор.

Бабка Маланья жила на отшибе, у самого старого кладбища, как и говорила Вера Николаевна. Одинокий домик с покосившейся трубой, тонущий в сугробах, казался нежилым. Но из окна бился в черноту узкий лучик света – свечи или коптилки.

Гробовский, не дожидаясь, пока вислоусый Карасюк заглушит мотор, уже выпрыгнул на снег, за ним – Иван Палыч и оба молодых чекиста.

– Обойти дом! – отрывисто скомандовал Алексей Николаевич. – Никого не выпускать!

Он решительно толкнул калитку, и они с доктором шагнули в сени. В ту же секунду из-за угла избы метнулась тень. Низкая, быстрая, в темном пальто и картузе.

– Стой! – крикнул Гробовский.

Тень рванула к пролому в заборе, ведшему в сторону кладбища.

– Это чего же? Бабка так бегает? – удивленно спросил Иван Павлович, вглядываясь в темноту.

Нет, это была не Маланья.

– Букинист! Ей-богу он! – прорычал Гробовский, выскакивая следом.

Грянул выстрел, оглушительно, разорвал предрассветную тишину. Белый снег вспыхнул на миг багровым. Тень споткнулась, дернулась, как марионетка, и рухнула лицом в сугроб.

– Держи его! – Гробовский подскочил к раненному, перевернул на спину.

Это был он. Седоватый, с тонкими, интеллигентными чертами лица, которые сейчас исказила гримаса боли. Букинист. Горохов. Пуля чекиста попала ему в грудь.

– Жив еще, – склонившись над ним, констатировал Иван Палыч, врачебный рефлекс оказался сильнее всего. Но помощи уже не было: рана была смертельной.

Доктор скинул меховые перчатки, ими же попытался зажать рану.

Гробовский встал на одно колено. Быстро все поняв по хмурому лицу доктора, принялся расспрашивать Букиниста.

– Ну что, Прокофий Игнатьевич? Игра окончена. Говори, куда собрались заложить бомбу? Куда⁈

Тот хрипло, с кровавым пузырем на губах, рассмеялся. Его глаза, острые и ясные, с безумием смотрели на Гробовского.

– Собрались? – просипел он. – Ошибаешься, товарищ чекист… Не собрался… а уже… заложил.

– Что значит «уже»? – совсем тихо переспросил Гробовский.

– Все… уже… кончено. – Букинист с трудом перевел взгляд на бледное, предрассветное небо. – Часы… заведены… Скоро… громыхнет. Очень скоро.

– ГДЕ⁈ – Гробовский тряхнул его за плечи, но тот лишь беззвучно закашлялся. – Где бомба, сволочь⁈ В каком поезде⁈ На каких путях? Отвечай!

Но Букинист уже не слышал. Его взгляд стал остекленевшим, устремленным в одну точку. На его губах застыла жуткая, торжествующая ухмылка. Ухмылка человека, который знал, что он уже победил. Что его последнее и самое страшное творение уже работает, и остановить его невозможно.

Он был мертв.

Глава 22

В карманах убитого букиниста оказалась лишь всякая малозначимая мелочь – бумажник с деньгами, ключ, запасные патроны. Так ведь, а что и хотели-то? Старый эсер-максималист, Горохов был человеком весьма осторожным, приученным к конспирации. Стало быть, и шпионское послание на кладбище обронил вовсе не он! Кто-то другой… курьер? Ну и растяпа!

– Иван Палыч, труп осмотри! Ну, у себя там…

Молча кивнув, доктор велел везти тело в больницу. Правда, что-то вдруг привлекло его внимание.

– А ну-ка, постойте-ка!

Иван Палыч поднял безжизненную ладонь, осмотрел… и задумчиво потер переносицу:

– Алексей Николаич! Глянь.

– А что такое? – заинтересовался Гробовский.

– Под ногтями – грязь, и сама ладонь… – доктор понюхал. – Похоже, на машинное масло! А ведь покойник был человек аккуратный… И явно не пролетарий. Откуда тогда масло, грязь? Загадка! Что же он, на завод устроился?

– А, может, и так, – потеребив усы, промолвил чекист. – И это его последнее слово… Словно насмехался! Что значит – уже заложил? А курьер как же? В письме же ясно написано – за день. А этот… Просто соврал? Не похоже. На смертном-то одре… Скорей, похвастался, и очень даже уверенно. Вот, мол, я вас как!

Доктор покачал головой, глядя, как чекисты несут труп к машине:

– И все же, кто был на кладбище? Кто потерял письмо? Что за растяпа такая? Письмо адресовано Хорунжему. Почему прямым текстом? Чтобы запутать следы?

– Гм… не думаю, – Гробовский вытащил портсигар. – Просто немцы еще плохо знают Хорунжего. Только еще начали с ним работать… или начинают. Ждут, когда заглотнет крючок. А потом все и появится: и шифры, и тайнопись, и все такое прочее. Сейчас же… Ну, провалится Хорунжий – и что? От чьего имени послание? Какие-то абстрактные «друзья из Берлина». Велят устроить теракт. Да еще и пишут об этом открыто! И кто ж сие воспримет всерьез? Думаю, письмо мог потерять курьер…

– Но, что он делал на кладбище? – переспросил доктор. – Следил за нами? Или ждал Горохова?

– Скорей, Хорунжего, – Алексей Николаевич достал из портсигара папиросу. – Просто совпадение, так иногда случается. И гораздо чаще, чем мы думаем. А Горохов действовал сам по себе! Он ведь в своем деле артист, и не терпит хозяев и их приказы! И бомбу он, наверняка, заложил… Где-то здесь, в городе! Ну, а главная цель, о которой должен сообщить специальный курьер… Да, это, скорее всего – поезд, мост, разъезд…

– Думаю, что, скорее всего – поезд, – согласно кивнул Иван Палыч. – Так логичнее. А мост, разъезды… утопия! Мосты все охраняются, а по какому разъезду пойдет литерный состав – поди, угадай. Нет, поезд – надежнее. Там много мест, куда можно спрятать бомбу – очень мощную! У Хорунужего такая, наверняка, уже есть. Завтра же телеграфирую в ВЧК, Дзержинскому! Попрошу, чтобы прислали курьера – вопрос-то секретный. И ты, Иван Палыч – не болтай!

Ну, что доктор тут мог ответить? Только хмыкнул:

– Да ла-адно!

Так и не закурив, Алексей Николаевич убрал папиросу обратно в портсигар и зябко поежился:

– Ну, что? Пойдем, бабулю поспрошаем. Заодно согреемся.

Травница сидела за столом с поддатыми губами, то и дело косясь на божницу с сумрачным портретом Николая Угодника. На вошедших она особого внимания не обратила, лишь кивнула – садитесь, мол.

– Ну, бабушка Маланья, рассказывай! – усевшись, улыбнулся Гробовский. – Что у тебя за гость был?

Старушка подслеповато прищурилась:

– А что рассказывать-то? Заходил недавно два раза – цветы покупал. Цветы-то мои многим глянутся. Тем более, зимой. Вот и посейчас пришел… Взял букетик, да чайку попить не успел – вас увидал, да выскочил.

– Ну, так, а что за человек-то? Знаете вы, его нет ли?

– Да знаю немнош-шко, как не знать, – травница махнула рукой. – Сказал, Василием Васильичем зовут, книгами торгует. А токмо я и другое помню!

Последнюю фразу Маланье произнесла куда как громче!

– Помню, он и ране еще заходил… До войны ишо. Году, верно, в восьмом. Только-только бунт большой кончился. Тогда поляком каким-то прозвался.

Ничего больше травница не рассказала, видать, и вправду, не знала. Иван Палыч с Гробовским вышли на улицу. Темнело. Чекист, наконец, закурил…

– А, вот он тут прятался, – доктор с любопытством прошелся до угла.

На снегу виднелись следы, рядом, в сугробе лежал маленький синенький букетик… и еще… бумажки какие-то, что ли…

Ну, да! Горохов явно что-то рвал и весьма торопливо! Правда, много чего уже успел унести ветер.

Иван Палыч наклонился, подобрав уцелевшие обрывки.

– Ну? Что там у тебя? – бросив окурок в снег, заинтересовался Гробовский.

– А вот! – доктор протянул на ладони обрывки какой-то бумажки…

– Бумага плотная. На какой-то мандат похоже… – протянул Алексей Николаевич. – Ни черта тут в этой темени не видать! Пойдем-ка к машине…

Там уже, в свете фар, рассмотрели буквицы…

Какой-то «уск» и «спьера»…

– «Уск» – это, судя по всему, «пропуск», – Гробовский покусал губы. – А что такое «спьера» – ума не приложу!

– Наверное, какой-то революционный деятель, – предположил Иван Палыч. – Но, кто именно на ум не идет! Что за «пьера» такая?

Водитель, товарищ Карасюк, пригладил усы и вдруг громко расхохотался:

– Ну, вы, товарищи даете! Так Робеспьер же! Моторный завод имени Робеспьера! Ну, бывший «Левенцовъ». У меня там племянник работает… Да знаете же, газеты недавно писали. У них народный директор недавно сбежал. Со всем оборотным капиталом!

* * *

На моторный завод доктор, конечно же, увязался с чекистами. Тем более, ему туда все равно нужно было по службе – аттестовать медицинский пункт. Вот вместе, на чекистском авто, и поехали.

– Завод очень хороший… был… – завод, как завод, – информировал по пути молодой сотрудник Коля Михайлов, бывший студент техноложки. – До войны считался самым престижным! Шутка ли – двигатели! Конечно, не свои разработки, по лицензии «Испано-Сюизы». Но, тем не менее! Самое передовое производство. Автомоторы, авиационные начали делать. В Южную Америку поставляли – в Бразилию, Аргентину. Да в Сербию и в Италию даже! Там уже знали: «Левенцовъ» – это марка!

– Понятно, – Иван Палыч кивнул. – Бренд! Ну, американцы так раскрученные марки называют… ну, очень хорошие. И что с двигателями сейчас?

– Инженеры еще есть, и хорошие, – продолжал Коля. – Ну, а на самой фабрике – бардак. Текучка, пьянство… Рабком никак не может нормальную работу наладить! Но, старые заделы есть.

Гробовский тут же насторожился:

– То есть, если наладить, то получается – свои моторы у нас будут. Так?

– Так. И для авто, и авиационные! Для «Илья Муромцев», ага.

– Так кой же черт до сих пор не наладили? – не сдержавшись, выругался доктор. – Завтра же доложу Гладилину. Пущай разгребает весь этот бардак.

– А ведь – хорошая цель получается, – протянул Алексей Николаевич. – Перебить хребет будущему! Одна-ако…

* * *

На заводе имени Робеспьера (бывшем «Левенцове») царили суета и неразбериха. Из цеха доносился какой-то гул… и даже слышалось пение:

Смело, товарищи, в ногу,

Сердцем окрепнем в борьбе!

– Спевка у нас, – пробегая мимо, крикнул какой-то парень в спецовке. – Готовимся к конкурсу революционной песни!

– Лучше бы двигатели делали… И порядок навели! – убирая мандат, хмыкнул доктор. – Товарищ! Товарищ! Где тут у вас медпункт?

– А вона!

Обернувшись, парень указал рукой на отдельно стоявшее здание с выбитыми стеклами верхнего, третьего этажа.

– Красиво! – подал плечами Гробовский. – Завитушечки разные, орнамент… Ар-Нуво!

Иван Палыч пораженно открыл рот:

– А ты что, Алексей Николаич, в архитектурных стилях разбираешься?

– Да было оно дело в подобном особнячке… до войны еще, – скромно пояснил сыскарь. – Вот и наблатыкался.

Из отрытой двери здания донесись крики. Нет, песен там не пели… Скорей, кого-то ловили… или даже дрались:

– Хватай! Хватай его! Заход сзади!

– Давайте, давайте, господа! Подходите, кто смелый! А ведь могу и стулом огреть.

Донесся звук удара, треск и жалобный крик:

– Ах ты ж, курва!

Чекисты переглянулись…

– А ну-ка, ребята, живей! – вытащив наган, распорядился Гробовский.

Молодежь, Коля с Михаилом, со всех ног бросились в помещение. Начальник с доктором вошли сразу за ними, не особенно и торопясь – чай, не мальчики.

– Да я щас тебя, сука, пристрелю! Именем революционного пролетариата!

В кабинете размахивал маузером небольшого росточка тип в куртке из чертовой кожи. Круглоголовый, с пошлыми коротенькими усами щеточкой, он чем-то напоминал нашкодившего кота. Перед ним, с ножками от венского стула в руках, стоял некий господин лет тридцати пяти в распахнутой офицерской шинели со споротыми погонами, накинутой поверх добротной шевиотовой пары. Узколиций, высокий, подтянутый, с узкими усиками и небольшой «эспаньолкой», он явно был из «бывших». Впрочем, об этом можно было судить и по манерам.

По бокам маячили двое парней в залатанных гимнастерках, один из них держался за спину – видать, только что получил стулом по хребту.

– Ну, хватит тут мебель ломать! – войдя, громко приказал Гробовский. – Уездный отдел ЧеКа!

Круглоголовый тут же опустил маузер и подобострастно представился:

– Лапиков, Григорий Кузьмич. Председатель здешнего рабкома. Вот… вражину поймали! Пробрался на завод, понимаешь… С диверсионными целями!

– Да тут у вас везде диверсия! – выбросив ножки, нервно расхохотался «вражина». – Двор весь захламлен! Вместо работ – пенсии поют! Мне даже пьяные встретились… Довели завод до ручки… п-пролетарии!

– А это не твое дело, гад! – Лапиков вновь выхватил пистолет.

– Спокойно! – быстро предупредил Алексей Николаевич.

Позади послышались шаркающие шаги:

– Кто тут про медицинский пункт спрашивал?

В кабинет вошел худенький старичок с длинной седой бородою, в накинутом на плечи пальто, из-под которого виднелся темный костюм и светлая сорочка с галстуком-бабочкой.

– Арсентьев, Павел Петрович, фельдшер… Господи! – старичок вдруг удивленно взглянул на узколицего. – Неужто… Виктор Фаддеевич! Вы⁈

– Здравствуйте, Павел Петрович, – неожиданно улыбнулся задержанный. – Рад, что хоть кто-то стался. А инженеры? Все разбежались?

– Да не все… Розонтов остался, Пахомов, Вержбицкий…

– А вот это славно! Значит еще не все потеряно!

– Так, гражданин… – прервал беседу Гробовский. – Вы вообще, кто такой?

– Я? – усевшись на стул, «вражина» заложил ногу на ногу и вытащил портсигар. – Ах, да, забыл преставиться. Виктор Левенцов… бывший хозяин всей этой конторы.

– А-а-а! – снова закричал председатель рабкома. – Я же говорю – контра! Товарищи из ЧеКа! Надо ж его скорее…

– Так! Разберемся. Посторонних прошу покинуть кабинет, – Алексей Николаевич, пододвинув еще один стул, уселся напротив задержанного. – Ну, гражданин Левенцов… И зачем вы сюда явились?

– Курите! – бывший хозяин раскрыл портсигар. – Это хорошие… Португальский табак. Зачем явился? Не поверите – наниматься в инженеры! У вас все газеты трубят – требуются. А за завод у меня душа болит… Всей жизни дело! Отец покойный начинал потом я… Да я этот завод, как свои пять пальцев знаю!

– Ах, так… – начальник ЧеКа, как бывший сыскной, соображал быстро и был начисто лишен предрассудков. А потому тут же спросил, где на заводе самое уязвимое место.

– Ну, которое, если взорвать – и все, нет завода!

– Есть такое место. Конструкторское бюро с испытательной консолью! – дернувшись, Левенцов нервно вскочил со стула. – Вы сказали – взорвать? И кто? Немцы?

– Они.

– Сволочи! Они и в шестнадцатом году пытались. И… и когда ожидается взрыв?

– Сегодня. Может быть, уже прямо сейчас!

– Так что же мы здесь стоим, господа? Я все покажу… Идемте!

Вслед за бывшим хозяином чекисты и доктор поднялись на второй этаж, в небольшой светлый зал. Чертежные доски, модели двигателей у стен, станки… У распахнутого окна курили двое молодых людей в тужурках.

– Игорь! Ярослав! – Левенцов бросился к ним…

– Виктор Фаддеич! Вы… вы как…

– Рад, что вы… Ладно, некогда… Вот, товарищи спросят.

Велев парням аккуратно начинать обыск, Гробовский подошел к инженерам и задал несколько вопросов.

– Посторонние? – Игорь Вержбицкий почесал затылок. Худощавый, с тонкими пальцами и длинными кудрявыми волосами, он выглядел, как творческий интеллигент.– Да вроде бы…

– А ведь были! – ахнул плотненький Пахомов. – Ну, вспомни, Игорь… недавно совсем мастер приходил. Пожилой такой, шустрый. Видать, из новых…

– А! Ну да, был. Вытяжку чинил! Сделал быстро.

– Так работает вытяжка-то?

– Сейчас включим…

– Стоп! – закричал Гробовский. – Ничего не включать. Парни! А ну-ка, гляньте… Только прошу – осторожно.

Взобравшись на верстак, юный чекист Коля Михайлов принялся шарить руками в широком раструбе…

– Пусто пока… Ага! Вроде бы… Есть!

Чекист вытащил из раструба небольшой фибровый чемоданчик с затейливой ручкой.

– Тяжелый, гад… – поудобнее перехватив чемоданчик, Николай взял его за ручку…

Что-то щелкнуло…

– Алексей Николаич, куда ставить-то?

– Не ставить! Держать! – вдруг яростно выкрикнул Левенцов. – Ни в коем случае не отпускать ручку!

– Вы что-то знаете? – Гробовский был тут как тут.

Виктор Фаддеевич сухо кивнул и сглотнул слюну:

– Да, я с таким штуками уже сталкивался. Тут два взрывателя. Один – часовой, и другой – нажимной, «на дурака». Как только вы отпустите ручку…