Текст книги "Красная земля (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Пригнувшись, Иван Павлович пулей пролетел последние метры до здания милиции. Укрылся за углом здания напротив. Мысль о Рябинине первой вспыхнула в мозгу. Это он! Это точно он! Ловушка сработала! Алчность и авантюризм афериста взяли верх над осторожностью. Значит Шнырь не подвел, и в самом деле рассказал все, как нужно, не выдав их!

Но все же Иван Павлович ожидал ночной кражи, тихого проникновения под покровом ночи, а не этого – дерзкого, почти военного штурма посреди бела дня! Кажется, Рябинин уже окончательно потерял связь с реальностью и почувствовал себя королем мира – то на броневике он, то стреляет в центре города у милицейского участка. Но ничего, быстро охладим его пыл! И за все спросим – и за детей, и за больных сибирской язвой, и даже за Ростовцеву, которую он так коварно обманул.

Доктор пробежал к двери отдела, юркнул в распахнутую дверь.

Внутри царил хаос. В воздухе пахло порохом. Стекло от разбитых окон хрустело под ногами. В приемной никого не было, но откуда-то из глубины, из кабинета Петракова, доносились приглушенные выстрелы, крики и грохот падающей мебели.

Там!

Иван, не раздумывая, ринулся на звук. Стреляя и прикрывая себя, он ворвался в кабинет и замер на пороге.

Картина была сюрреалистичной. Василий Петраков, бледный, окровавленный, опираясь одной рукой на опрокинутый стол (а заодно и укрываясь за ним), другой стрелял из маузера. Его противник прятался за массивным сейфом. Это был Рябинин. Иван узнал его по манере двигаться – ловко, по-кошачьи, с каким-то издевательским изяществом.

На полу, возле распахнутой дверцы сейфа, валялись несколько холстов. Те самые картины. Рябинин успел их вытащить. Да видимо нарвался на вошедшего Петракова. Прижали афериста!

Увидев Ивана, Рябинин не удивился. Его глаза, холодные и насмешливые, блеснули из-под кепки.

– А, доктор! Вовремя! – крикнул он. – Помогите уговорить товарища начальника – он какой-то несговорчивый! Я ведь только за своим пришел. Сувенирами на память.

– Вражина! – прохрипел Петраков и дал еще один выстрел. Пуля отрикошетила от сейфа, звонко ударив в стену.

Рябинин даже не вздрогнул.

– Нервы, Василий, нервы. При таком раскладе долго не проживешь. Обратись к доктору, он тебе поможет. Поможете, Иван Павлович?

– Рябинин! – резко крикнул Иван, делая шаг вперед, вскидывая оружие. – Брось револьвер! Ты окружен! Кончай этот цирк!

Рябинин в ответ лишь оскалился. Его взгляд скользнул по картинам, валявшимся у его ног, потом по лицам милиционеров, что укрылись за дверьми. Он понимал, что проиграл. Но сдаваться не собирался.

– Цирк только начинается, доктор, – просипел он, и его свободная рука резким, отработанным движением рванула за пояс.

Иван первым понял, что сейчас произойдет.

– Граната! Ложись! – заорал он, бросаясь на Петракова и пытаясь свалить его за массивный дубовый шкаф.

Но было уже поздно.

Что-то полетело в центр комнаты. Расчет был прост – не убить, а создать хаос.

– Все на пол!

Милиционеры в дверях инстинктивно отпрянули.

Грохот был оглушительным. С потолка посыпалась штукатурка, со стола свалилась пишущая машинка, воздух наполнился едкой, удушающей взвесью пыли, дыма и запаха гари. Осколки табуретки, развороченной взрывом, со свистом впились в стены.

Иван, оглушенный, на мгновение потерял ориентацию. В ушах зазвенело, а в глазах все поплыло. Вот ведь черт! Под пулями ходил, от ножей уклонялся, а вот чтобы граната… это впервые.

Доктор откашлялся, пытаясь выдавить из легких дым. Пару раз отвесил себе пощечину – чтобы скорее прийти в себя.

– Держать его! Уходит! – прорычал кто-то сквозь кашель. Это был Петраков. Он, весь в белой пыли, словно призрак, поднялся на одно колено, целясь из маузера в облако дыма, где секунду назад стоял Рябинин.

Но афериста там уже не было.

Он использовал эти секунды замешательства с хладнокровной гениальностью отчаяния. Пока все падали и закрывались от осколков, он не стал прорываться к дверям, где уже оправлялись милиционеры. Вместо этого он рванул к маленькой, почти игрушечной форточке, ведущей в глухой задний двор. Она была забита гвоздем на зиму, но на это он плевал.

Схватив тяжелый дубовый табурет, оставшийся чудом целым, он с силой, нечеловеческой для его щуплой фигуры, запустил его в стекло. С треском и звоном рама вместе с гвоздями вылетела наружу, открывая узкий лаз. Туда аферист и прыгнул.

– Стой! – крикнул Петраков и выстрелил.

Пуля ударила в стену в сантиметре от головы Рябинина, осыпав его кирпичной крошкой. Тот даже не оглянулся.

Петраков выругался и начал оседать, держась за грудь.

– Лови его! – закричал Иван, вскакивая на ноги и пулей вылетая из кабинета. Он видел лишь мелькающую тень, уже перемахивающую через задний забор.

Ярость и азарт погони затмили все. Он должен был его догнать. Должен!

Не уйдет, аферист!

Доктор рванул через ограду.

Но не пробежав и пары десятков метров, вдруг почувствовал, что его нога стала будто бы ватной и странно горячей. А потом и вовсе подкосилась, не слушаясь, и доктор едва удержался, ухватившись за дерево.

Что за черт?

Он посмотрел вниз. Его правый сапог был разорван чуть выше щиколотки. Из разрыва сочилась алая, пугающе яркая кровь, быстро заливающая кожу. Осколок. От гранаты или от табуретки – неважно. Иван Павлович даже не почувствовал боли в пылу схватки, лишь теперь сквозь адреналин пробилась тупая, нарастающая волна жжения и тяжести.

– Черт! – выругался он сквозь зубы, пытаясь наступить на ногу. Боль пронзила его. Бежать было невозможно.

Подбежали милиционеры.

– Вы в порядке?

– Туда! Он побежал туда! Догнать!

– А вы…

– Со мной все в порядке! Схватите его!

Двое парней рвануло в погоню, но Иван Павлович с горечью понял – Рябинина уже не догнать.

С трудом доктор доковылял назад – нужно было помощь Петракову.

Скрюченная фигура милиционера лежала в углу.

– Василий Андреевич! Ты как? В порядке?

Петраков не ответил. Начальник милиции лежал на боку, в неестественной, скрюченной позе, его френч на груди быстро темнел, пропитываясь густой багровой кровью.

Ледяной ужас, куда более пронзительный, чем боль в ноге, сжал сердце Ивана Павловича. Он забыл про Рябинина, про побег, про все на свете.

– Василий Андреевич! – хрипло крикнул он и, хромая, почти падая, бросился к нему.

Доктор опустился на колени, скользя в луже крови, и перевернул Петракова на спину. Тот был жив. Его глаза были открыты, они смотрели на потолок, но в них уже не было привычной твердости, лишь туманное недоумение и нарастающая пустота. Из небольшой, почти аккуратной дырочки под ключицей пульсирующе, с каждым ударом ослабевающего пробитого сердца, сочилась темная кровь. Пуля, рикошетом или прямым попаданием – неважно, сделала свое дело.

– Нет, нет, нет… – забормотал Иван, судорожно пытаясь заткнуть рану руками, найти источник кровотечения, наложить жгут. Но жгут был бесполезен – и в глубине души доктор это прекрасно понимал.

– Санитаров! Сюда, быстро! – закричал он в сторону дверей, и его голос сорвался на визгливый, беспомощный вопль.

Петраков медленно перевел на него взгляд. Казалось, он с трудом узнавал его.

– Иван… – его голос был тихим, всего лишь шелестом, едва слышным над гулом в ушах и нарастающей суматохой вокруг. – Догнал… тут сволочь?

– Молчи, Василий, молчи, береги силы, – Иван срывающимся голосом прижал ладонь к ране, пытаясь хоть как-то сдавить ее. Кровь просачивалась сквозь пальцы, теплая и неумолимая. – Держись! Помощь уже близко! Сейчас мы… что-нибудь… Поможем…

Петраков слабо улыбнулся. Улыбка получилась кривой, болезненной.

– Врешь, доктор… – он попытался сделать вдох, но вместо этого его тело сотряс беззвучный, страшный спазм. – Все… вижу… Ничего… Не вышло у нас… с тобой…

– Вышло! Все вышло! – настаивал Иван. – Мы его поймаем! Держись, черт тебя побери!

Но Петраков уже не слышал. Его взгляд снова уплыл куда-то вверх, за потолок, в задымленное небо. Он искал чего-то там, чего никто из живых не мог видеть.

– Мать… – выдохнул он совсем тихо, почти беззвучно. – Прости…

Его грудь замерла. Последняя пульсация крови под пальцами Ивана ослабла и прекратилась. Взгляд, еще секунду назад полный мучительного вопроса, остекленел, утратил всякий смысл и глубину. Голова бессильно откинулась на бок.

Василий Петраков, начальник уездной милиции, умер. Просто и буднично. На грязном полу, среди осколков мебели и обрывков секретных бумаг, в комнате, пропахшей порохом, кровью и пылью. До последнего выполняя свой долг.

* * *

Иван несколько секунд сидел неподвижно, все еще сжимая его плечо, не в силах поверить. Потом его руки сами разжались. Он отшатнулся, упираясь спиной в развороченный сейф. Тишина в комнате стала абсолютной, давящей, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием.

Он посмотрел на лицо своего товарища, на которого всего пять минут назад кричал, с которым строил планы, спорил, пил пустой чай. Теперь это было просто восковое, безжизненное лицо.

Рябинин вырвался. Ушел. Но он ответит за эту смерть. За все ответит…

* * *

Прошло два дня. Два дня, которые слились для Ивана Павловича в одну сплошную, серую, болезненную полосу. Рана в ноге оказалась не страшной – осколок извлекли, зашили, обработали. Конечно, открытая рана в такой период – сибирская язва еще до конца не побеждена! – была сильным риском, но Аглая, проводившая операцию, была очень аккуратна и предусмотрительна. Операционную предварительно обработали, помыли, все инструменты прокипятили на два раза, а саму рану буквально залили спиртом. Иван Павлович в шутку предложил еще для надежности прижечь шов, чтобы исключить попадание заразы, но увидев абсолютно серьёзный взгляд Агали, поспешил сообщить, что это всего лишь шутка.

Похороны Петракова состоялись в городе, Были они короткими, скромными, прошедшими под моросящим ноябрьским дождем. Гладилин сказал речь, красногвардейцы дали залп в небо. Иван стоял молча, не в силах найти нужных слов, чувствуя на себе тяжелые, вопрошающие взгляды. Взгляды, которые искали виноватого. И он знал, что виноват – это он задумал эту авантюру с картинами, он выставил их как приманку, не предусмотрев, что Рябинин ответит не воровством, а настоящим штурмом.

Он вернулся в Зарное поздно, промокший до костей и промерзший до глубины души. Усталость была такая, что хотелось рухнуть на койку и не просыпаться сутки. Но сон не шел. За закрытыми глазами вставали картины: взрыв, лицо Рябинина в дыму, искаженное гримасой ярости, и… пустой, остекленевший взгляд Василия Андреевича.

Утром, промозглым и холодным, Доктор шел от конюшни, куда привезла его попутная телега, к больнице, почти не глядя по сторонам. И сначала не обратил внимания на двух мужчин, стоявших у входа. Фигуры в потертых, некогда добротных, а ныне истасканных шинелях, с котомками за плечами. Стояли они как-то неуверенно, переминаясь с ноги на ногу, словно стесняясь собственного присутствия здесь.

Иван уже было прошел мимо, как один из них кашлянул, и что-то знакомое дрогнуло в памяти. Он обернулся, пригляделся сквозь пелену усталости и дождя.

– Деньков? – недоверчиво выдохнул он. И глянул на второго. – Лаврентьев? Пётр Николаевич?

Те обернулись. И да, это были они. Те самые, лесные братья, что служили у Петракова в милиции, его надежная опора, пока их не забрали на тот злополучный фронт. Деньков – коренастый, крепкий, с простым открытым лицом, теперь осунувшийся и постаревший на десять лет. И Лаврентьев – интеллигентный, всегда аккуратный Петр Николаевич, теперь с недельной щетиной и глубокими тенями под глазами. Война сильно изменила их…

– Иван Палыч… – Деньков первым шагнул вперед, и его лицо расплылось в неуверенной, растерянной улыбке. – Здравствуйте.

– Господи… – Иван потер ладонью лицо, смывая капли дождя и навернувшиеся слезы облегчения. – Ребята… Вернулись! Какими судьбами?

В этот момент дверь больницы распахнулась, и на крыльцо выскочила Аглая, накинув на плечи платок. Увидев знакомых мужчин в шинелях, она замерла на мгновение, ее глаза широко распахнулись, в них вспыхнула бешеная, почти болезненная надежда.

– С фронта⁈ – крикнула она. – Вы… вы оттуда? С фронта? Вас ведь тоже забрали, как и Алексея Николаевича, прямо со службы… – она схватила Денькова за рукав шинели. – Скажите… Товарищ Гробовский? Его тоже отпустили? Он… с вами?

На лицах Денькова и Лаврентьева появилось смущенное, виноватое выражение. Они переглянулись.

– Аглая… – начал осторожно Лаврентьев. – Мы… мы в разных частях служили. Про Гробовского ничего не слышали. Простите.

Надежда в ее глазах погасла так же быстро, как и вспыхнула. Она кивнула, сжала губы, отступила на шаг, снова превратившись в строгую, собранную медсестру.

– Ясно. Простите. Заходите, обогрейтесь. Вы промокли.

Иван молча распахнул дверь, жестом приглашая их внутрь. Зашли в кабинет, разместились у печки.

– Сейчас чай поставим. Рассказывайте. Как тут оказались? Я слышал про мятеж…

– Выжили чудом, Иван Палыч, – начал Лаврентьев, глядя в пол. – После того, как нас забрали… ну, вы знаете, все покатилось под откос. Часть разбежалась, часть сдалась. А мы… – он замолчав, переглянулся с Деньковым.

– Мы примкнули к Корнилову, – тихо, но четко договорил за него тот. – Да, Иван Павлович. Мы были среди тех, кто пошел на Петроград.

В кабинете повисло тяжелое молчание. Аглая, стоявшая у двери, замерла.

– Лавр Корнилов? – переспросил Иван, не веря своим ушам.

– Он самый, – кивнул Лаврентьев. – Мы думали… тогда многие думали, что это единственный шанс навести порядок. Остановить хаос. Мы были неправы. Все провалилось. Нас разбили под Пулково. Остатки частей… сдались.

Он замолчал, делая паузу, подбирая слова.

– И вот тут… нас ждал сюрприз. Большевики… они не стали нас расстреливать. Не стали сажать. Комиссар, который принимал наше подразделение, зачитал приказ. «Отпустить всех рядовых участников мятежа под честное слово не поднимать более оружие против Советской власти». Вот так. Нам выдали пропуска и… отпустили. Как скот на вольный выпас. Шли пешком. Голодные, обозленные на всех и вся. Добрались до Зареченска, а там… – он махнул рукой в сторону, где был город. – Узнали, что Василия Андреевича… что Петракова нет. А это единственный человек, кто нам мого помочь бы в нашей ситуации. Прямо с вокзала сюда и направились.

Иван слушал, и камень вины на его душе становился еще тяжелее. Эти двое, его друзья, прошли через мясорубку гражданской войны, были на стороне тех, кого теперь называли врагами. А он тем временем затеял здесь свою маленькую, опасную игру, которая стоила жизни их общему другу.

– Я виноват перед вами, – хрипло сказал он. – И перед Василием. Это я… мой план…

И рассказал им все – про картины, про Рябинина, про план…

– Не корите себя, Иван Палыч, – произнес Лаврентьев. – Вы хотели как лучше. Василий Андреевич… он сам был начальник, сам решение принимал. Он знал, на что шел. Такая уж теперь пора – кто с оружием ходит, тот редко в своей постели помирает.

Он сказал это просто, без пафоса, с какой-то горькой, солдатской прямотой.

– У вас есть куда идти? – спросил Иван Павлович, когда эмоции немного улеглись.

Гости покачали головами, потупили взоры.

– Понятно. Идти вам сейчас некуда. Оставайтесь тогда тут.

– Мы не помешаем, Иван Палыч? – неуверенно спросил Лаврентьев, вежливость в котором не убила даже гражданская война. – Просто мы бы могли обратно в лес… Но холодно уже…

– Ну какой лес? Зимой тоже будете там жить? Оставайтесь тут. У меня закуток есть – лаборатория. Места, правда, кот наплакал. Темно, да и кислотой пахнет, но печка есть, и на полу постелить можно. Стол в сторону отодвинем, или вообще уберем – просторней будет. Не роскошно, но переночевать можно.

– Нам бы только обогреться, Иван Палыч, – простонал Деньков, с наслаждением протягивая озябшие руки к печке. – Спасибо, что не бросили. А там… видно будет. Может, что и найдется в селе под наши способности!

– Найдется, – уверенно, больше для себя, сказал Иван. – Я что-нибудь придумаю. А пока… – он посмотрел на них, на их осунувшиеся, изможденные лица, и в голове сложился план. – А пока помощью мне да Аглае будете. Дел невпроворот. Справитесь с медицинской службой?

– А чего не справится? Силы найдутся, – тут же отозвался Деньков, выпрямляясь. Для солдата предложение работы было лучшим лекарством от тоски. – Приказывайте, товарищ доктор.

– Какие уж там товарищи… – махнул рукой Иван. – Дело вот в чем. У нас тут беда была. Вспышка сибирской язвы.

Лаврентьев непроизвольно сморщился, а Деньков выдохнул:

– Мать честная…

– Да уж, – мрачно кивнул Иван Павлович. – И тот же Рябинин причастен к этому. С трудом, чудом погасили. Карантин сняли. Но… – он тяжело вздохнул, – больные еще есть. Несколько человек в изоляторе. Тяжелые. И за ними уход нужен постоянный. Аглая одна, я один… Санитаров толковых нет. Все наскоро обученные мужики, сами боятся как огня этих больных. Так что ваши руки да мужество очень кстати будут. Перевязки делать, кормить, убираться… Работа неблагодарная, опасная. Но оформить можно будет как санитаров вас, а это уже хоть какая-то зарплата – правда совсем маленькая, но зато питание горячее. Готовы?

– Конечно, Иван Палыч! Еще спрашиваешь! – твердо сказал Лаврентьев. – Мы не медики, но руки из плеч. Что скажете, то и делать будем. Как солдаты.

– Ну, тогда по рукам, – он протянул им руку по очереди. – Сейчас Аглая вас накормит чем бог послал, и с ней же познакомитесь с процедурами. Только предупреждаю – дезинфекция строжайшая. После каждого контакта с больными – руки по локоть мыть, халаты кипятить. Правила нарушать нельзя. Понятно? Это похлеще, чем сапером работать!

– Так точно, – почти по-военному козырнул Деньков.

В этот момент в дверь постучали и вошла Аглая с подносом, на котором дымились две миски с похлебкой и ломоть черного хлеба.

– Вот, подкрепись, ребята, – сказала она, стараясь говорить бодро, но усталость и тревога за Гробовского читались в каждом ее движении.

– Спасибо, сестрица, – Деньков с благодарностью взял миску, но не сдержал взгляда, зыркнул на округлившийся живот медика.

– Гробовский? – тихо спросил Деньков, когда Аглая ушла.

Доктор кивнул, улыбнувшись.

Принялись есть.

Иван наблюдал, как они ели – жадно, по-солдатски, заглатывая горячее, и как вернувшаяся с тетрадкой Аглая коротко, без лишних эмоций, объясняла им основы карантинного режима. Они слушали внимательно, кивая, готовые начать – уже в который для себя раз? – новую жизнь. Доктор понимал, как им будет сложно – он и сам когда-то начал новую жизнь – в прямом смысле.

Глава 19

Погода быстро портилась. Пошел мелкий снег пополам с дождем, Иван Палыч с тревогой посматривал на небо. Еще немного – и стемнеет совсем, да и так-то уже не шибко светло. Ноябрьские дни – они короткие, промелькнут – не заметишь.

Фундамент да прогоревшие обломки бревен – вот и все, что осталось от усадьбы Ростовцевых после недавнего пожара. Относительно целым выглядел лишь флигель, да и из того уже кто-то ушлый выставил добрую половину стекол.

– Ну, где же отец Николай? – оторвался от пепелища Виктор, старый знакомый доктора, недавно назначенный исполнять обязанности начальника уездной милиции вместе погибшего Петракова.

Ну, а кого было еще-то? Комсомолец, со средним образованием – семь классов реального училища – и хоть с каким-то опытом работы, Виктор Красников считался в уисполкоме весьма ценным кадром. Потом у как других-то в милиции, по большому счету, и не было. Так, собирались для чего-то конкретного – и это, конечно, было не дело! Ну, хоть начальника нашли – энергичного и вполне себе молодого – Виктору недавно исполнилось восемнадцать. Худощавый спортивный блондин, нынче он выглядел осунувшимся и бледным.

Именно Красников нынче привез доктора из города на старом «Лорен-Дитрихе», предоставленным уисполкомом. Следовало разобраться с поджогом и разграблением усадьбы, и дело это советская власть вовсе не собиралась пускать на самотек: все дворянские гнезда подлежали самому строгому учету на предмет конфискации и использования в интересах трудового народа.

– Эх, не уследили, – отогнав приблудившегося пса, милиционер махнул рукой. – Права Анна Львовна – славная бы была школа! Старое-то здание для новой – маловато. Э, да что уж теперь! Как отец Николай? Придет?

– Обещал – придет, – хмуро кивнул Иван Палыч. – Наш батюшка, Витя, слов на ветер не бросает. Славный и начитанный человек. Вот бы его к нам в школу!

– Что-о? – Красников закашлялся. – Иван Палыч, вы что же, предлагаете в школе Закон Божий ввести? Да за это же…

– Э, Виктор! Голову-то включи, – осматриваясь, усмехнулся доктор. – Отец Николай – человек начитанный и, так сказать, самых передовых взглядов. Он и историю может преподавать и географию – запросто!

– Да нельзя же священнику – в советской школе! При всем моем уважении… Как вы не понимаете, Иван Палыч?

Доктор все прекрасно понимал. Как врачу и человеку, ответственному за всю уездную медицину, ему вовсе не обязательно было торчать сейчас здесь, с юным начальником милиции, оказывая тому всяческое содействие в расследовании грабежа и поджога. Как врачу – нет… Однако Иван Палыч (Артем!) все же решил немножко переделать этот становившийся все более жестоким мир. В меру своих сил и знаний о будущем.

Вот сейчас и помогал Красникову: нужно же было протолкнуть куда-то Лаврентьева с Деньковым! В больничке, да и вообще в Зарном, им было слишком опасно. Пристав! С урядником! Да еще и «корниловцы», хот и прощеные советской властью. Ох, власть эта уже очень скоро озлобится, уже и создания ВЧК недолго осталось ждать! Так надо не дожидаться, а менять мир под себя… насколько получится.

Говорите, священнику в школе нельзя? Ну-ну… посмотрим… Кстати, с отцом Николаем тоже договаривался лично Иван Палыч – насчет фотографий места происшествия. Священник обещался помочь, но, вот пока что-то запаздывал.

А юного начальника милиции нужно было подбодрить!

– Вить, ты вообще, как на новом месте?

– Да плохо Иван Палыч! – Виктор махнул рукой и вздохнул. – Знаете, вот Василий Андреевич – он такой бы, такой… Все понимал, у всех учился. Даже у бывших сыскных! Вот, поручик Гробовский был – это же кладезь просто! Жаль, что его нет… А я – что? У меня и в подчинении-то никого! Все же на личных связях держится. Нет у нас сотрудников – есть только добровольцы, абстрактный вооруженный народ! А так нельзя, Иван Палыч! Сами знаете, мазурики совсем обнаглели. И после того нападения в городе шепчутся – мол, милиция и себя-то не может защитить! Потому что нет ее, милиции! На словах – есть, а по сути – нету. Ну, нельзя же так – на добровольцах… Нет, парни, конечно, хорошие, но… Сотрудники должны быть! Кадры, должности, обучение… в конце концов – хороший паек! Да, паек, а как же? Может быть, форма даже.

– Э, Виктор! – шутливо погрозил пальцем доктор. – Царскую полицию хотите возродить?

– Не царскую, Иван Палыч – народную! И не я один. Вот, и постановление вышло, – молодой человек благоговейно вытащил из кармана сложенный в четверть листок. – Так и называется «О рабочей милиции»… Вот тут и об отделах сказано! Но, пока – увы… Нескоро дело делается!

– Так, может, просто поторопиться? – улыбнулся доктор. – Штат набрать.

– Шта-ат?

– Я поговорю с Гладилиным, он против не будет… Кстати, Витя, у нас в медицине, еще хуже! Нет центрального органа вообще. И при царях не имелось, хотя, неудачная попытка была. А так, все, как и у вас. Как хотите, так и крутитесь! Ну, разве можно? Я даже об этом с товарищем Лениным говорил, председателем Совнаркома! – вспоминая ту беседу, Иван Палыч прищурился.

– Вы… Вы с Лениным говорили? – удивленно переспросил Красников.

Доктор пожал плечами:

– Ну, да. И он меня, кстати, поддержал! А вы говорите – священнику в школе нельзя. Владимир Ильич бы, знаете, что вам на это сказал? Узко мыслите, батенька! Кстати, сам товарищ Сталин – бывший семинарист! Ну, который из наркомата по национальностям… А вот, кстати, и отец Николай!

На большаке показалась одноколка, запряженная каурой лошадкою. Свернув к пепелищу, сидевший в коляске священник натянул вожжи, улыбнулся:

– Тпр-ру! Здравствуйте, товарищи миряне! Ну, что тут фотографировать?

Рядом, на сиденье, виднелся большой квадратный аппарат с треногой.

– Да вот, пожалуй, общий план… – показал Красников. – И крупно – флигель.

– А флигель-то подновить, так и жить можно! – устраивая фотокамеру, отец Николай рассмеялся.

Молодой, крепкий, подвижный, с аккуратно подстриженной бородою, он сильно прихрамывал – последствия фронтового ранения.

– Ну да, стекла вставил – и живи себе, – согласно кивнул доктор. – Тем более, хозяева-то есть. Отче! А что с ремонтом церкви? Вы ж куда-то деньги внесли…

– Да внес, – отец Николай махнул рукой. – Видать, попутал нечистый… Без толку все!

– А что за контора-то?

– «Международные цепеллины»… или как-то так! – священник поправил на голове скуфейку. – Учитель наш бывший посоветовал – господин Рябинин…

Иван Палыч едва сдержал смех: Рябинин посоветовал… ну да, ну да…

– Аферист ваш Рябинин! Вернее – наш, – нахмурился Виктор. – Даже не знаю, как его и поймать? Опять на живца? Так уже пробовали… эх!

– Так, коли аферист, надо объявления дать, в газетах, – отвернувшись от камеры, отец Николай пригладил бороду. – Награду за поимку объявить.

Красников рассмеялся:

– Ха! Награду… Разве только усиленным пайком!

– А ведь неплохая мысль! – тут же осенило и доктора. – Так ведь и надо сделать, а?

Действительно – дать во всех газетах приметы, листовки развесить на всех углах – «разыскивается опасный преступник» и все такое. Чтоб у этого гада Рябинина земля под ногами горела, чтоб с оглядкой ходил и в каждом предателя видел! Он же многих обманул, кинул… глядишь и… Все же не Фантомас – обычный человек. Хотя, да – хитрый, беспринципный, жестокий… и в чем-то даже талантливый.

– У тебя ж, Виктор, есть знакомый журналист… Ах, – Иван Палыч с сожалением покусал губы. – Это у Петракова был… Эх, Василий, Василий.

– Так журналиста и я знаю, – улыбнулся Красников. – Он в гимназии, рядом, учился. Да во все газеты приметы дадим! Которые еще не закрылись. Отец Николай… снимки-то когда готовы будут?

– Так завтра уже, – улыбнулся священник. – Вечером проявлю пластинки, отпечатаю… Господи! Так у меня же и господина Рябинина фотографии есть! Ну, со школьного спектакля, с «Гамлета».

– А вот это весьма кстати! – начальник милиции радостно потер руки. – С Иваном Палычем передадите? Он в город часто… Ну, или с Анной Львовной.

– Считайте – договорились!

Откланявшись, отец Николай пристроил камеру с треногой обратно в коляску, уселся рядом и взялся за вожжи:

– Н-но!

Иван Палыч и Красников зашагали к машине.

– Славный какой батюшка! – вдруг восхитился Виктор. – И фотодело знает, и вообще… Вот бы его к нам, криминалистом! Фотографировать, отпечатки пальцев снимать… Эх – увы! У нас же все добровольно. А вот если б паек…

– Ничего, Витя, – утешил доктор. – Думаю, скоро будет у вас и штат, и паек, и даже форма. И – автомобили!

– Ну уж, Иван Палыч – так-то уж не мечтайте!

Доктор потер переносицу и склонил голову набок:

– Говорите, добровольцы? Есть у меня на примете кое-какие старые кадры…

– Становые? – прищурился Красников. – Пристав с урядником? Да, совсем забыл… вот… читайте!

Он вытащил из кармана тетрадный листок, исписанный корявым детским почерком с большим количеством грамматических ошибок:

– «Настоясчим спешу сообчить, што в больнице в Зарном скрываются враги и контра. А именно бывший пристав Лаврентьев и с ним бывший урядник Деньков»…

– Что скажете? – испытующе поинтересовался милиционер. – Дети уже пишут!

– Да нет, Виктор, не дети… – доктор покачал головой. – «Настоящим спешу сообщить»… Дети так не говорят! Под диктовку взрослого писано… И…

Иван Палыч вдруг поднес листок к носу, понюхал:

– Борщом пахнет… Нынче у нас в трактире почти каждый день борщ! Свеклы уродилось много… А не гражданка ли это Феклистова написала? Ты б, Витя, ее б в секретные сотрудники взял. Трактир – место нужное!

– Ну, Иван Палыч – мы ж не царская охранка! – обидчиво встрепенулся Красников. – Нам такие сотрудники без надобности… Нам народ будет помогать! От чистого сердца.

– Ну-ну… И много уже помощников?

– Да вот же ж! – милиционер потряс листком.

Иван Палыч развел руками:

– Так это анонимка вообще-то…

– Ну-у… Так, что, в самом деле, враги в больнице скрываются? – подозрительно глянув на собеседника, поинтересовался Виктор.

Однако, доктора уже давно не так-то легко было смутить:

– Во-первых – не враги, а бывшие враги, прощенные, между прочим, советской властью. Во-вторых – не скрываются, а работают – санитарами. Персонала у нас нехватка, а дел полно… И, в третьих, со временем я тебе их порекомендовал к себе в милицию взять. Ну, когда штаты установят. Профессионалы крепкие!

– Вы серьезно, Иван Палыч? Пристава и урядника – в милиционеры⁈

– А что такого-то? Генералов, вон, в новую армию берут… Тот же Брусилов… И офицеров – тоже. Чем милиция хуже-то?

– Ну-у… – Красников не знал, что и ответить. – Пусть пока в санитарах… А потом – поглядим. Все-таки, бывшие царские сатрапы!

– Мое дело – предложить, – развел руками доктор. – А насчет поджигателей, Витя, я тебе список накидаю.

– Вот это было бы не худо! Иван Палыч, вас у больницы высадить?

– Да, давай там…

* * *

Кто-то сдал бывших становых. Ну да, скорее всего – Феклистова. Зачем? Решила подладиться к новой власти? Впрочем, кто угодно мог – пристава с урядником в Зарном каждая собака знала, тайну все равно было не утаить. Так что, уж, наверное, лучше так – чтоб власти в курсе. Ох, Витя, Витя… начальник из тебя… Наивный экзальтированный юноша! Вот, как с таким Рябинина ловить? А кстати, покойный Василий Андреевич ненамного и старше был. Но, конечно, пообтерся, набрался полицейского опыта… От того же Гробовского, с которым, хоть немного, но поработал. Эх, Алексей Николаевич, где ж тебя носит-то? На фонте? Так, с Германией, вроде бы, перемирие… переговоры в Брест-Литовске идут, все газеты только об этом и пишут. А, между прочим, Аглае в декабре рожать! Совсем уже скоро. А ты все не возвращаешься…

* * *

Вечером, уже дома, в гостиничном номере, в дверь вдруг постучали. Доктор непроизвольно вздрогнул. Кто бы это мог быть? Анна Львовна нынче ночевала в городе, а никаких гостей Иван Палыч, на ночь глядя, не ждал и вообще-то, планировал крепко задуматься о том, как поймать Рябинина, поскольку от нового начальника милиции толку в этом смысле пока что было, как с козла молока. А он, Артем, все же был человек продвинутый, из двадцать первого века. Сериальчики детективные посматривал, так, между делом… правда, сильно подозревал, что в сериалах все время врали, но…