Текст книги "Оборотный город. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Белянин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 54 страниц)

– Здорово, казачок.

Девица Ефросинья приветственно цыкнула на меня зубом, провела себе когтем под горлом и скорчила такую рожу, что любая цепная собака испугается. Поэтому я предпочитал смотреть на неё обычным человеческим зрением. Не спасает, конечно, но всё ж хоть что-то…

– Да ты не боись, я на тя зла за прошлый раз не держу, – неверно истолковав моё молчание, обнадёжила бабка. – Даже так скажу, с того момента, когда мы с тобой наполеоновским воякам черепа лопатой били, не было у меня такого развлечения, как тем барынькам носы напудренные друг дружке под юбки шёлковые да кринолиновые сунуть! А они меня ить ещё и шампанским с мадерой наперебой поили безответственно, вот я и отвела душеньку…

– Что ж, тогда… рад был посодействовать, – прокашлялся я. – Позволите под ручку?

– Ох ты ж мне, честь-то какая, – ясной зорькой зарделась бабка Фрося, просовывая руку мне под локоть. Медные головы львов молча выпустили чёрные струйки дыма из хищно раздутых ноздрей… – Поняла, матушка, поняла, – тут же низенько присела моя провожатая. – Интимственных видов на Иловайского не имею, облизываться не буду, а коли и сам начнёт чё вкусное за углом предлагать, дак откажусь, отбрыкаюсь от греха подальше! А ежели вот опосля…

– Мне повторить? – ещё строже напомнил Катин голос из динамиков.

– Не, не, ясно же всё! А тока там у него ещё денщик бесполезный, счёт у меня к нему, матушка, должок с него за дело личное. Веришь ли, всю как есть связал, на сеновал пьяную притащил, а сам, скотина бородатая, так ни разу и не…

– Фрося, ты у меня мягкие намёки понимать когда научишься?

Левая львиная морда так ловко плюнула тонкой струёй синего пламени, что мы оба едва отпрыгнули. Причём я-то в сторону, а девица Ефросинья – прямо мне на руки! Наступила очень нехорошая пауза. После таких точно убивают…

– Бежим, что ль? – жалобно пискнула злобная старая мегера, котёнком прижавшись к моей груди. Я успел рвануть с места ровно за пол минуточки до того, как сзади забушевало яростное пламя Катенькиной ревности. Отдышаться мы смогли только за углом…

Дальше, аж три квартала, шли практически молча, не общаясь и не разговаривая на отвлечённые темы. Я незаметно вытирал ладони о штаны, поскольку в лохмотьях нищенского платья бабы Фроси нетрудно было и стригущий лишай подцепить. А она тоже, видать, проигрывала в голове все возможные варианты отмазки, когда Хозяйка призовёт её к ответу за прыжок ко мне на ручки. То есть оба хороши, а значит, по-любому обоим достанется…

– Всё, пришли, казачок, – через некоторое время объявила девица-красавица. – Вон те кирпичная стенка, в неё иди, как уже хаживал, и будешь у себя наверху.

– Спасибо, бабуль, – коротко козырнул я. – А на Прохора моего не сердитесь, он о вас же беспокоился, говорил, вас в таком пьянючем виде на тарантасе доставили, да и буйную-у…

– Да знаю, знаю, есть за мной такая слабость, как выпью без меры, так и буяню без удержу. Раз связал, значит, было за что. А тока вот что не воспользовался… обидно… чисто по-женски!

– Понимаю, – вздохнул я, лихорадочно выдумывая, как выгородить верного денщика. – Но у него вообще с женщинами сплошной косяк… Избегает он их. Неудачный брак. Он с похода вернулся, а она оказалась ведьмой, чего в принципе и не скрывала, ибо ей оно нравилось…

– Шабаш, чёрный козёл с похабной задницей, полёты без одёжи на метле… кому не понравится?! – завистливо закатила глаза бабка Фрося и дала отмашку: – Ладно, возьму плюну да и прощу. А ты вали давай отсель, не искушай меня без нужды.

– А фигу вот вам, никуда он не пойдёт! – грозным хором раздалось сзади.

Мы обернулись – три ведьмы из тех, что гоняли меня сегодня утром, выстроившись в ряд, скалили зубы, готовясь к решительному броску. Все трое битые-перебитые, в грязи, синяках и перьях, слюной исходят до пупа, дрожат от предвкушения, как припадочные, но отступать не намерены ни на миг! Упёртые бабы у нас на Руси, всей нечисти нечисть, уважаю! Я выхватил нагайку, убить не смогу, но отмахаться, пожалуй, и получится…

– А ты, Фроська, за нас иди, – хрипло крикнула старшая фурия. – Небось свои, поделимся!

– Нельзя мне, девочки, – с глубочайшим сожалением, разрываясь от жалости к самой себе, вздохнула рослая крестьянская красавица. – Ить сама Хозяйка казачка проводить велела. Не доведу – опять в зиму ноги брить заставит, вы её знаете…

Три голые ведьмы испустили трагический стон, честно говорящий, что с этой пыткой знакомы не понаслышке. Моя спутница пихнула меня локтем:

– Так ты чё встал-то, Иловайский? Беги, те говорят!

Я не стал задерживаться на «спасибо, до свиданья, всем привет, ещё загляну» и «не поминайте лихом», а с места рванул прямо на стену.

– Предательница!!! – хором взвизгнули сзади, а героическая бабка Фрося очертя голову бросилась на подруг с прощальным стоном:

– Не для меня-а придёт весна, не для меня Дон разольё-отся…

В первый раз, когда мы с Прохором верхом на возвращённом арабе сбегали из Оборотного города, то вот именно через эту стену и шли. Поэтому главное – ни о чём не думать, разбежаться, зажмуриться и…

Я открыл глаза, уже стоя на кладбище, едва не влетев носом в круп преданного жеребца. Арабский скакун моего дяди тоже никак не ожидал такого внезапного выскакивания с моей стороны, и то, что я чудом не получил копытом по зубам, несомненно, только его заслуга. Мы оба побледнели, оба выдохнули, принюхались друг к другу и только тогда кое-как успокоились.

– Ты в порядке? – первым делом спросил я.

Он чуть удивлённо повёл ушами, вроде да, ничьих попыток угнать его заметно не было, трупы чумчар рядом не валялись…

– Ну и ладушки, у меня тоже всё хорошо, – ответил я на его вопросительное всхрапывание. – Давай-ка теперь поскорее до дому до хаты. Мне тут для Прохора лекарство передали…

Араб завилял хвостом и пару раз так выразительно хлопнул длиннющими ресницами, что я сдался:

– Да, да, Катенька передала. А тебя велела по шее похлопать и сказать, что ты умница. Доволен?

Мой конь упоённо заржал, высоко вскидывая передние копыта, удовлетворённо помесил ими воздух, делая стойку, и быстренько подставил мне спину. Залезай, брат, поехали! В общем, до села мы добрались добрым галопом за считаные минуты: когда ему надо, этот белоспинный нахал может быть необычайно резвой скотиной…

Свободные от службы донцы приветствовали меня свистом и гиканьем, сельчане с вопросами не лезли, чиновные или полицейские лица по пути не попадались, а вот собачье привидение, конечно, увидеть ещё разок очень хотелось бы. Причём не когда-нибудь, а именно сейчас. На скаку одним ударом нагайки можно и волку матёрому череп проломить, так чего бы на привидение не попробовать поохотиться? Но, увы, всё это так, пустые мечты да иллюзии…

Слава Господу нашему, Иисусу Христу, да матери его пресветлой, Царице Небесной, с моим больным денщиком за всё время моего отсутствия ничего не случилось. То есть лежал он там же, где я его оставил. Даже не лежал, а полусидел, укрывшись тулупом, и что-то намурлыкивал про себя…

– Ох, нечистая сила, как тебя перекосило! Сам весь в пыли, конь в мыле, а молчишь чего? Али убил кого и спешишь под кровать, преступление скрывать?

– Прохор, хватит, а? – Я спрыгнул с седла и сразу потрогал рукой лоб своего боевого товарища. – Чёрт подери, да ведь жар так и не спадает! А лекарь где?

– Обещался вечером зайти, как с губернаторским врачом совещание проведёт.

– Да, прости, забыл… Он же предупреждал. Ну и ладно, я был в Оборотном городе, тебе привет от Катеньки и вот… лекарство! Новое, полезное, с корицей и лимоном. У тебя нет аллергии на цитрусовые?

– Чего-чего у меня нет? – не понял он, потому что книжек не читает. Зачем ему читать, он у нас сам сочинитель.

Укоризненно покачав головой, я быстро запалил костерок, подогрел в котелке холодный чай и, как учила моя кареокая разумница, высыпал туда всё, что было в первом пакетике с нарисованной кружкой и лимоном. Размешал, принюхался, вроде пахло вкусно…

Прохор поморщился для вида, однако выпил и даже не сплюнул ни разу. Зато потом сразу потребовал, чтоб я сел напротив и обстоятельно рассказал ему всё. Почему нет, только коня в стойло отведу и…

Не так оно оказалось просто. В стойле меня ждали. Причём оба сразу. Два махровых упыря-патриота виновато подняли руки вверх:

– Да мы тока на минуточку, по-соседски, так сказать… Чё ты сразу за саблю-то хвататься? Иловайский, это ж мы!

Я сунул до половины вытащенный клинок обратно в ножны. Только вот этих лысых клоунов мне сегодня ещё и не хватало…

– Ваше благородие, ты с кем там лопочешь?

– Да мы энто, дядя Прохор, – осторожно высунулись немытые рыла моих вечных подельников. – Тока не убивай сразу. Хотя ежели Моню, то его грохай, он интеллигентских кровей, его можно. Братан, ты за?

Моня привычно выдал затрещину этому «внебрачному сыну трудового народа» и повинился:

– Простите нас, люди добрые. Извините, что к вам обращаемся. Сами мы, конечно, местные, но денёк не задался и…

– Короче! – За моей спиной, сурово и неумолимо, как эскадрон кавалергардов с палашами, встал старый казак. В отличие от меня, его взгляд на нечистую силу демократией и толерантностью не настолько испохаблен. Он её где видит, там и бьёт, без лишних вопросов, сантиментов и научных теорий о едином сосуществовании всех разумных видов на планете. Даст разок в зубы, и собирай их по кругу на три версты, если дальше не улетели!

– Прохор, не надо. – Я грудью загородил ребят.

– Не, Иловайский, всё путём… Пущай уж лупит!

– Чего путём? Кого лупит? – рявкнул я на обоих самоубийц. – У него жар, сами не видите, что ли?! Нельзя ему ни волноваться, ни лишних движений, ни…

– Да я им без лишних движений наваляю, – начал было мой денщик, засучивая рукава, но покачнулся, побледнел, и те же упыри едва успели подхватить его, не дав брякнуться навзничь…

– Чё с ним? Мы ж его ни разу и не тронули. – Шлёма недоуменно обернулся на меня. – Хотя пахнет и аппетитно, но мама учила больных не есть, мало ли какую заразу подхватишь там, где и самому посмотреть неудобно и другому показать – тоже без удовольствия…

Мы втроём отнесли тяжеленного Прохора на сено, уложили, укрыли, убедились, что он придремал и в сознании, и тихо отошли в сторонку.

– Плохо его дело, – заметил Моня, тревожно озираясь по сторонам. – Кабы не чума ещё али чёрная оспа…

– Сплюнь, на язык тебе это слово! – рыкнул я. – Просто тут… ситуация такая… Зверь на него вчера напал. Причём ваш зверь, из Оборотного города, мне Хозяйка тварь эту в волшебной книге показывала. То ли волк, то ли собака какая, но злющая-а…

Упыри навострили оттопыренные уши, и мне пришлось быстренько, без особых прикрас и лишних диалогов, описать вчерашнее происшествие с сегодняшними последствиями. И про пса этого серого, и про странные синяки с зелёным отливом, и про нашего полкового лекаря, и про Катины обещания выяснить, нарыть, помочь и про…

Я остановился, когда понял, что разговариваю сам с собой, У Мони и Шлёмы были абсолютно индифферентные лица, и смотрели они подозрительно пустыми глазами не на меня, а на что-то за моей спиной. Как же оно меня достало, это вечное повторение пиковых ситуаций, кто бы знал?! Я молча выхватил пистолет и выстрелил из-под левой руки ещё до того, как обернулся. Серое облако, стоявшее посреди двора, вздыбило колючую шерсть, оскалило клыки и с хриплым воем исчезло в подзаборной щели…

– Значит, серебра боится, – с трудом унимая усиленное сердцебиение, предположил я.

Упыри дружно кивнули. Пару минут мы все трое молчали, каждый думая о своём. Но на это раз недолго, лично я быстро сообразил, что к чему, почём и почему. То есть по какой такой причине двое кровопийц с ближайшего кладбища припёрлись в православное село Калач на Дону прямо посреди бела дня…

– Вы ведь знали о нём? Потому и прибежали на нашу конюшню в пустое стойло прятаться, что сами боитесь этого привидения? И сюда сейчас оно не Прохора добивать пришло, а за вами увязалось. Так за каким хреном горбатым вы нам этого пса снова сюда притащили, а?!

– Слышь, хорунжий, ты тока не руби, не стреляй, не дерись, не матерись, и мы сами на себя полное признание подпишем, – сразу сдался Моня.

Шлёма, может, и рад был бы чуток построить из себя невинно обиженного, но в воздухе ещё витал запах пороха после моего пистолетного выстрела, и он махнул рукой:

– А-а, чего уж зазря выёживаться, всё как на духу поведаем, правду-матку порежем, ничего не утаим! Нам, мужикам, чё друг от друга скрывать, мы ж, поди, не бабы, у нас всё на виду, пропадай моя телега! Теперь-то уж, коли так, и мы не станем, поскольку и сами… по ноздри… в этом самом! А я тебе, Иловайский, напрямую так и скажу…

Я молча подкинул разряженный пистолет в руке, подумал и сунул воронёным стволом Шлёме меж зубов. Он механически захлопнул пасть.

– Вот и помолчи, – поддержал меня Моня, устало вздохнул, виновато поковырялся в носу, вытер коготь со всем наковыренным о рубаху друга и доступно пояснил: – Вчерась пополудни многие того зверя видели. По всем параметрам вроде как привидение серое. По улицам бегало, в тени держалось, кого испугало, кому зубы показывало, но в целом пристойно всё, без жертв. А на нас вдруг напало! Мы с напарничком у Вдовца сидели, на одну рюмочку разлакомились, да и ему нормальное общение тоже необходимо, всё ж один как сыч, тока пьяную речь и слышит… Выходим тихо-мирно, в лавочку к Павлуше направляемся, и вдруг оно из подворотни как сиганёт! Мы – в стороны! Оно между нами да лбом в стену кирпичную и… так и ушло…

– И чего страшного, привидения не кусаются вроде?

– Они и на своих не бросаются, – печально покачал головой упырь, опять сунул было коготь в нос, но, перехватив мой взгляд, тактично передумал. – Мы-то со Шлёмкой и не испугались поначалу. Но при лавке Павлушиной опять эта тварь ровно из-под земли выросла да как зарычит, как кинется! Мы, шустрые, и на сей раз увернуться сумели, а вот мяснику нашему здорово досталось. Вроде только вскользь энтот зверь его колену и задел, а распухла нога в считаные минуточки…

Я кивнул, снял папаху, повесил её на торчащую из Шлёминых зубов рукоять пистолета и крепко призадумался. Упыри, по чести говоря, ребята не робкого десятка: и на меня не раз в атаку лезли, и против Хозяйки голос подавали, и со скелетами французскими рубились отважно, то есть труса по любому поводу не празднуют! А если вспомню, как они с чумчарами беззаконными резались, так и тем более ясно: неспроста они от какого-то хвоста собачьего прячутся, у казаков защиты ищут, не всё там единоцветно мазано.

Получается, спасай плохих и считай это хорошим делом? Как говорит тот же Прохор: «Ежели голым задом в малиновое варенье сесть, так вроде оно вареньем и останется, да тока кто его с тебя ложкой есть захочет?» Вот именно, дураков и извращенцев мало, а нечисть от беззакония спасать только нам и остаётся…

– Потому мы к тебе и рванули, – продолжил Моня, видимо, мои мысли были слишком явно написаны у меня на лбу. – Думали, ты ж характерник, наипервейший на весь Дон!

– Не подлизывайся.

– Все так про тебя говорят! Нам-то чего… Мы с пониманием, что тебе за нас заступиться ни верой, ни службой, ни чисто по человеческим соображениям не положено. На то не в обиде. Вот тока… ежели он неспроста на нас напал? Да и Прохора твоего не случайно зацепило? Что, коли науськали эту зверюгу бесплотную по наши да ваши души…

– Откуда у вас душа-то, нехристи?! – в сердцах сплюнул я, раздражённый единственно Мониной несомненной правотой. А потом мне в голову стукнулась ещё одна нехорошая мысль, но самое паршивое, что упырь опять озвучил её первым.

– А если он после нас да тебя ещё и за Хозяйку возьмётся? От привидения, поди, замками да заборами не убережёшься…

Я скрипнул зубами и резко встал. Моня прав, от привидения вообще ничем не убережёшься, вон серебро сквозь него прошло и лишь отпугнуло. А напади эта погань ночью да исподтишка? Эдак и пистолетов с собой не натаскаешься, и серебра не напасёшься.

Катерина права, надо посоветоваться по этому вопросу с калачинским батюшкой. У священников самый большой опыт в борьбе с ирреальным, если уж даже он ничего не подскажет, тогда… Вот тогда и будем отчаиваться, а пока рано, Бог не выдаст, свинья не съест. Хотя насчёт свиньи не уверен, слыхал всякое…

– Я в церковь.

– А мы? – обречённо уточнил Моня.

– А вы тут сидите. Присмотрите за Прохором, он уснул вроде. Лошадей почистите. Поить, кормить не надо, сытые покуда. Если без меня Фёдор Наумыч зайдёт, это лекарь наш, высокий такой, на кочергу в пенсне похожий, то…

– Прятаться, что ль? – рискнул подать голос намолчавшийся Шлёма, честно возвращая мне обслюнявленный пистолет. – Дак можем и не успеть, коли без стука заявится.

– Ну… тогда… – Я бросился в дальний угол конюшни, вытащив ворох старого барахла – драные рубахи, дырявые сапоги и всё такое, во что не жалко переодеться для грязной работы. – Накиньте что поприличнее. Сойдёте за батраков. По-мужицки говорить сможете?

– Помалу размовляем, – перемигнулись оба. – Да только ты уж тоже шибко не задерживайся там. Мы бы и с тобой, только…

– Только кто вас хоть на полверсты к православному храму подпустит, – ровно подтвердил я. – Марш одеваться, и за дела. Прохора не тревожить и не будить! Он спросонья на руку горячий, а в таком состоянии так ещё и соображает туго… Пришибёт, а мне за вас отвечать!

– Больной, дело ясное, – согласились упыри, и я больше не стал тратить времени даром, а снял с пояса саблю, оставил разряженный пистолет, подумал, сесть ли на коня, решил, что не стоит, и почти бегом отправился в самый центр Калача, к престольному храму Святого Николая-угодника. С батюшкой личного знакомства свести покуда не доводилось, но по шумной эпопее с иконой Рильской Божьей Матери я помнил, что он седенький, вменяемый, честный и… упёртый, как любой старый пень! А стало быть, именно такой советчик мне и нужен…

До крепенького сине-зелёного пятикупольного храма дорога много времени не съела. Правда, пыталась какая-то разбитная бабёнка, выглянув из окошка, заманить меня на пироги, но я отказался в самой вежливой и критической форме. Знаем мы таких, зовут вроде искренне, без всяких намёков, а зайдёшь – так и вправду никаких намёков и нет, только кровать расстеленная да карты игральные на столе рядом с бутылью самогонною лежат. Дескать, гадай, казачок, а не то хуже будет. И ведь не отбрешешься уже, типа не пью, не гадаю, не мужчина…

Подбежав к храму, я спервоначала обошёл его по кругу, присматриваясь, а не мелькнуло ли где и здесь это странное привидение? Кто его разберёт, может, оно на освящённую землю ступить и не посмеет, а вот из-под ограды или из-за куста лебеды как набросится да как укусит до зелёных синяков! Брр…

Сам собор вблизи мне ещё больше понравился, он был старый, но очень ухоженный, чувствовалось, что его настоятель бдит за своей паствой и спуску не даёт никому. Не сам же он в свои пожилые годы всё здесь красит, чистит, намывает, да ещё и садик с цветником розовым в порядке содержит.

Я перекрестился у ворот на золотые купола и, сняв папаху, шагнул во двор, где практически сразу был атакован двумя резвыми старушонками. Эдакой парой божьих одуванчиков с внешностью «страшнее смертного греха» и незыблемым убеждением в собственной правоте, типа «мы-то уж пожили, знаем…».

– Ты кудый-то, собрался, солдатик?

– Здравствуйте, бабушки, только я казак.

– А-а… ну тады иди отсель, – с какой-то непонятной моему мужскому уму логикой вывели старушки. – Казаки-то вона тама стоят, чё им в нашем храме делать? Тута ить молиться надо, а не саблями махать…

– Да я и пришёл помолиться, – попытался объясниться я бабулькам, которые только сдвинули плечи, намереваясь оборону держать крепко. – Мне бы батюшку увидеть.

– То ему молиться, то отца Силуяна смотреть, а? Подозрительный какой-то… А ты не шпиён ли, часом?! А ну перекрестись!

Я молча осенил себя крестным знамением. И как оказалось, зря…

– Ага! Шпиён он и есть! Не обрядно крестится-то, вроде и по-православному, а без старания, без смирения в лице, и глаза бесстыжие, вона как зыркает-то… Пошёл вон отсель, басурманин чёртов! Нет тебе входа в божий храм! Гони его, Дормидонтовна-а, пинками гони, метлой али поленом. Ужо покажем охальнику…

– Да что ж я сделал-то?

– Пошёл отсель! – по-прежнему ничего не объясняя, насели бабки. – Не с такими-то мыслями в храм люди ходют, не так к таинству свечепоставления и молитвы христианской склоняются, а?! Может, загодя готовиться надо, у старых людей прощения испросить, одёжу почистить, сапоги до блеску навощить да со смирением, со слезами в глазах, с болью сердечною к порогу дома Христова на коленях припасть… Тады, может, Боженька тя и услышит, да и по милости безмерной всё как есть простит! Понял, да?

– Понял, бабушки, – скрипнул зубами я, потому что они мне и слова сказать не давали.

– Ну а раз понял, так и пошёл вон, касатик, – ласково резюмировали обе, чинно поправляя платочки. – Покайся, смири гордыню, взор опусти, так и под престольный праздничек, стал быть, и заходи. Чего уж, мы ж небось тоже не римляне какие, а добрым-то христианам завсегда рады…

Угу. Я так понял, что если бы при них сам Иисус Христос не с тем ревностным воодушевлением за церковную ограду ступил, так они бы его, как выкреста обрезанного, и на порог храма не допустили. Ну что ж, одуванчики, вы меня плохо знаете…

Я молча опустил голову, сделал два шага назад вниз по ступенькам и, резко обернувшись, одним диким прыжком прорвался внутрь. Даже не перекрестившись на пороге, я ещё успел добежать до алтарной части, увидеть изумлённо оборачивающееся ко мне лицо батюшки и… Страшный удар по затылку отправил меня в чёрное небытие с весёлыми смеющимися звёздочками и чирикающими птичками! Хреново-то ка-а-ак…

И ведь главное, когда лежишь в отключке, никаких полезных, отвлечённо-философских мыслей в голову не приходит, так, ерунда всякая. Видел моего дядю целующимся со Шлёмой. Причем последний плевался, плакал и вырывался, взывая к несуществующей совести какой-то Энн Райс. А потом ещё Катенька, в своём прозрачном халатике, со мной под руку по селу шла, и всем оно страшно нравилось, особенно старосте. И ещё мой жеребец арабский дядиного рыжего ординарца за ухо укусил, пожевал, а оно вроде как ядовитое оказалось, и у араба по всей шкуре чёрные полосы пошли, ровные, как у зебры африканской.

То есть, сами видите, одна глупость беспардонная в подсознание лезет, и не отмыть её, не выскрести, как остатки подгорелой каши со дна котла. Приходится смотреть, скорбеть и мучиться тайнами психоанализа да болью в маковке… Чем же это они меня так?

– Вставай, вставай, раб божий. – Кто-то деловито похлопал меня по щекам и влажной ладонью потрогал лоб.

Я глубоко вдохнул, память возвращалась медленно, без особой охоты, исключительно под давлением обстоятельств.

– Ты по делу, военная душа, али духовного окормления ради? – заботливо осведомился всё тот же суровый мужской голос и куда-то в сторону громко добавил: – А ты, Дормидонтовна-а… Ох, попомни моё слово, ещё раз кого без разрешения хайдакнешь подсвечником по голове, так я тя саму отсель пинками с лестницы спущу!

– За что ж, батюшка? – сдавленно охнул кто-то с жалостливым, бабьим придыханием.

– За то, что свечи горящие по всему храму рассыпала! Пожар мог заняться, и полыхало бы здесь всё, аки в геенне огненной, из-за глупости твоей несусветной. А ты вставай, сын мой! Ишь, тоже удумал себе, разлёгся прямо перед аналоем, ни перепрыгнуть его, ни обойти…

Я медленно раскрыл глаза. Надо мной гордо возвышался маленький седенький поп калачинского храма. Отец Силуян, добродушно усмехаясь в густую серебряную бороду, подал мне жилистую твёрдую руку и помог встать. Спасибо. Теперь бы ещё и вспомнить, зачем я вообще сюда припёрся? Что-то подсказывало, что не на исповедь…

– Здорово дневали, святой отец.

– И тебе не болеть, сын мой.

Маленький настоятель поднырнул мне под мышку, крепко удерживая меня в вертикальном положении. Это правильно, ноги ещё разъезжались, словно у нетрезвой коровы на льду в парном катании, а в башке как будто улей с пчёлами перевернулся и все жужжат.

Оглянувшись, я приметил двух бабулек божьих одуванчиков, смущённо теребящих платочки, у той, что слева, в сухоньких ручках всё ещё подрагивал здоровущий церковный подсвечник, ставящийся под главную храмовую икону. Вот, значит, чем они меня приласкали, всё дяде расскажу-у!

– Не гневись на пожилых людей, – наставительно порекомендовал батюшка.

– Да уж не рискну….

– Вот и правильно, по-христиански: простил, да и забыл. Старушки у нас хорошие, только усердны порой до чрезмерности, но это ж не со зла, а по возрастному скудоумию.

– Отец Силуян?! – обиженным дуэтом взвыли бабки.

– Цыц, а не то прокляну! – не хуже отца Григория рявкнул православный священник. – Вымелись обе вон отсель, мне со служивым человеком о военной политике Российской империи на Балканах да в Греции побеседовать надобно. Один на один!

Старушки вышли, пятясь задом и ворча на меня, словно цепные псы. Тоже жуть та ещё, запомнят и подстерегут в тёмном переулке, а им терять нечего, они своё отжили, им, поди, и на каторгу прогуляться одно удовольствие. Всё не дома с внуками сопливыми нянчиться, а путешествия за казённый счёт да смена обстановки приятно расширяют кругозор…

– Ты о чём призадумался, казаче? – встряхнул меня отец Силуян. – Что-то морда твоя усатая мне знакома. Ты, сын мой, часом не тем самым Иловайским будешь, что гаданиями да предсказаниями народ честной с панталыку сбивает?

– Никого я не сбиваю…

– Ага, тот самый, значит. Ну хорошо хоть не врёшь. Ещё раз спрашиваю: чего в храме хотел?

– Совет мне нужен, – решился я. – Можете выслушать не перебивая?

– Уж, поди, за столько лет на исповеди всякого наслушался. Ты ещё меня чем удиви! – качая бородой, перекрестился батюшка и кивнул: – Реки кратко и осмысленно, ибо время моё – сие есть дар Господний, и не по годам мне им разбрасываться. Уловил?

– Так точно!

– Ну давай, благословляю, рассказывай.

При максимальной краткости, смелости, скорости, сокращении деталей и упущении подробностей мне удалось уложиться в десять минут. То есть реально я дал понять, что на моего денщика напало агрессивное привидение, военный врач разводит руками, и нет ли способа защититься от этой серой зверюги (не от врача!) какой-нибудь полезной в данном конкретном случае специфической молитвой?

Батюшка, если по мудрости и опытности своей и понял, что ему скормили лишь охапку сена с целого стога, то всё равно докапываться правдоискательством не стал. Подумал, похлопал меня по спине и куда-то ушёл к себе за алтарную часть. Вернулся быстро, передал мне маленький медный образок на простой верёвочке и велел повесить его на шею Прохору.

– Это святой Варфоломей. Большой силы человек был, изгнанием бесов прославляем, так, может, и от привидения бесчинного вас убережёт. А денщику своему прикажи теперь вот эту свечу медовую зажечь да и молиться денно и нощно о спасении души своей грешной, ибо не просто так твари адские за ним явилися. Чует отродье сатанинское добычу лёгкую, ох как чует… Крепче в вере надо стоять, казак!

– Благодарствуем. – Я, как и положено, приложился к его руке. – А что, вот кроме молитв о душе и образка и свечки, ничего такого понадёжнее нет?

– А чего ж ты ещё хотел? Конюшню тебе, что ли, прийти освятить?! Оно и можно, конечно, да только занят я, раньше следующей пятницы и не жди.

– Понятно…

– И вот ещё что, хорунжий Иловайский, – с лёгким нажимом добавил отец Силуян. – Ты учитывай, что я тебе чисто по-человечески поверил. Не прогнал, не высмеял, а выслушал, как просил, не перебивая ни разу. А ведь от сказок твоих то ли пьяным веселием, то ли глупостью молодой, то ли забавой безмозглой над старым, необразованным священником сельским тоже ох как тянет… Сие уразумел, сын мой?

– И за то ещё раз благодарствуем, – смиренно поклонился я, понимая, что ловить тут больше и впрямь нечего.

Пора возвращаться. Батюшка ещё раз перекрестил меня на прощанье и даже сопроводил на выход. Да что там – больше! Он так и стоял в дверях, проверяя, чтобы меня за порогом ещё чем по шеям не огрели. Две скромные бабуленьки изо всех сил делали вид, что даже и не смотрят в мою сторону, но их пальцы, намертво сжимающие древки метлы и грабель, ясно выказывали их истинные намерения.

А я ж, как вы помните, без оружия пошёл, с одной нагайкой за голенищем. Так что, едва вышел за ворота, сразу давай бог ноги, только они меня и видели! Отдышался уже у самого нашего забора, попробовал пощупать затылок, обнаружил там солидную шишку величиной в пол куриного яйца. Надо срочно в рукопашники податься и в одиночку больше по сельским улочкам не ходить, только со своими, и не менее как впятером…

А уже у ворот столкнулся нос к носу с выходящим на улицу доктором. Фёдор Наумович был привычно навеселе, хотя и несколько задумчив, словно что-то его тревожило.

– А-а, это вы, Иловайский, – вяло пробормотал он, словно бы и не ко мне обращаясь. – Ну что я могу сказать-с… Да ничего-с! Не знает современная медицина такого метафизического заболевания, однако-с если же хорошенько подумать, то…

– Что? – с надеждой вскинулся я.

– У вас рубль есть? Взаймы-с, верну на неделе, честное благородное!

– Нет у меня денег…

– Жаль, жаль, ну тогда я пошёл-с. – Он попытался меня обойти, но не тут-то было, мои пальцы сжали его рукав стальной хваткой. Когда надо, я и коня на скаку присесть заставлю, а не то что щуплого полкового лекаря…

– Что с моим денщиком?

– Болен.

– Знаю, помню, в курсе, не забыл. – Незнакомое львиное рычание начало клокотать у меня в горле. – Что с ним, уже не спрашиваю, но чем лечить и как спасти от рецидива, вы мне посоветовать можете? То есть лучше бы вы посоветовали, ей-богу…

– Тогда повторюсь, готовьтесь к худшему-с. – Ни капли не испугавшись моих бешеных глаз, лекарь, эта клистирная душа, поправил пенсне, дохнул на меня утренним перегаром и деловито продолжил: – Температура упала, и я бы рекомендовал в ночь-с растереть ему спину водкой. Синяки-с не уходят, но всё шире разрастаются, набирая силу и цвет-с. Сам синяк твёрдый, даже иглой не протыкается, что противоестественно-с и с медицинской точки зрения необъяснимо. Ваш Прохор ничего-с не ест, это очень плохо. Уговаривайте, кормите силой. И побольше горячего-с питья! Никаких лишних движений, постельный режим-с. А его земляков из Новочеркасска гнать в шею! Обоих-с! Как вы, вообще, их допустили-с к уходу за больным: руки грязные, ногти годами не стрижены, одеты-с в тряпьё вонючее да ещё, возможно, вшивое – антисанитария ужасающая! Я их в баню под конвоем отправил!