Текст книги "Подлинная история русского и украинского народа"
Автор книги: Андрей Медведев
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)
«Всем, кто знает австрийский парламентарный строй, известно, что попеременно – то в Вене, то в Будапеште – собирались на совещания так называемые делегации австрийского и венгерского парламентов. В 1912 году председатель украинского клуба (Австрийского Парламента) др. Кость Левицкий во время заседаний делегаций внес от имени своего клуба военному министру Schoenaich’у интерпеляцию такого содержания: «Известно ли Вашему Превосходительству, что в Галиции существует много русофильских бурс (общежитии. – Прим. авт.) для учащейся молодежи, воспитанники которых получают право одногодичной военной службы и достигают офицерского чина? Как выглядят шансы войны, если в армии, среди офицеров, есть столько врагов-русофилов? Известно ли Вашему Превосходительству, что среди населения крутится масса русофильских шпионов, которые кишмя кишат, а рубли катятся между народом? Что намерены сделать Ваше Превосходительство, чтобы на случай войны обеспечиться перед русофильской работой, которая между народом так расширяется?»
То есть украинские депутаты публично огласили донос на русских галичан. И заодно фактически спросили – ну так как, репрессии-то будут? Ответ вскоре был получен, репрессии начались.
В 1913 году на всю Австро-Венгрию прогремел Мармарош-Сиготский процесс. В карпато-русском селе Изе не было своего православного священника, а крестьяне очень хотели, чтобы он появился. Село считалось одним из центров православия в Закарпатье, причем надо пояснить, как люди стремились к вере: они построили на свои деньги молельный дом, но его сожгли полицейские, тогда местные жители стали собираться в горах и лесах, чтобы помолиться.
Александр Кабалюк
Гонения привели к тому, что и жители окрестных сел стали переходить в православие. А священника они решили воспитать сами – отправили одного из местных студентов Александра Кабалюка на обучение в Российскую империю. Он выучился, был рукоположен, у Константинопольского патриарха получил грамоту, позволявшую служить. В 1911 году он вернулся в родное Закарпатье, устроил там домашнюю церковь, в Изу его не пускали, он сумел пробраться туда тайно, провел службу, и после этого на него объявили настоящую охоту. А православных жителей села подвергли пыткам, желая выяснить, где находится Кабалюк. Людей подвешивали за ноги на дереве и держали так, пока из горла, носа и ушей не начинала литься кровь. Священник был вынужден сдаться сам, еще арестовали более 200 его прихожан. Дела тридцати из них дошли до суда, им дали сроки от полугода до трех лет, Александру Кабалюку дали 4 года.
Интересная деталь – в разгар процесса чешские социалисты и представители рабочих партий устроили славянский митинг в поддержку подсудимых. Так вот украинцы пообещали митинг разогнать, хотя в итоге так этого и не сделали.
А годом ранее, в 1912-м, в Австрии был начат процесс против нескольких «москвофилов», который вошел в историю под названием Львовский процесс 1912–1914 годов. Задержанных было четверо: Максим Сандович, Игнатий Гудима, Семен Бендасюк, Василь Колдра. Это были молодые русские активисты, которые не скрывали свою идеологию. Они открыто заявляли о симпатиях к православию, о духовном единстве русинов и русских, о том, что русская культура является столь же родной и для Прикарпатской Руси. Максима Сандовича и Игнатия Гудиму арестовали первыми. Гудима служил священником в селе Залучье, Максим Сандович, который тоже был священником, остановился у него по пути из Львова в свой приход. На Сандовича кто-то донес, что якобы, проходя по мосту через реку Черемош, он измерял его шагами.
Обыски в домах священников ничего не дали, но их доставили в тюрьму. Они давно находились под подозрением властей, потому что оба умышленно и осознанно перешли из униатства в православие, оба учились в Российской империи, в Житомирской духовной семинарии, и оба были там же рукоположены в сан. Через несколько дней после ареста священников задержали двух студентов Львовского университета. Василя Колдру обвинили в создании читален в русских селах, а Семена Бендасюка – в пропаганде «русского патриотизма».
По обвинению в госизмене и шпионаже всем четверым полагалась смертная казнь, причем Сандович, Гудима и Бендасюк не были отпущены под залог, их держали в тюрьме все два года, пока шло следствие. Польские, немецкие, украинские газеты Австро-Венгрии в те годы хором писали о том, что Галиция наводнена русскими шпионами, что им передают из России деньги на борьбу против Габсбургской монархии, что при обысках у священников нашли тысячерублевые купюры, при том, что таких вообще в России тогда не печатали. Но статьи о русском заговоре появлялись снова и снова.
Доказать вину русских активистов властям очень хотелось, но было сложно, потому что за пропаганду православия священников наказать никак не могли, за русские читальни студентов – тоже. Доказать измену и шпионаж тоже не выходило, потому что основой обвинения были доносы и показания полицейских провокаторов. Улик – денег, листовок, запрещенной литературы, в суд предоставить так и не смогли. Те книги, что изъяли при обысках, австрийским законам не противоречили. Например, «Тарас Бульба» на русском языке не смогли признать подрывной литературой.
Свидетелями обвинения, помимо полицейских, выступали и активисты украинских партий. Адвокаты же позвали в суд крестьян, прихожан Гудимы и Сандовича, их пришло более ста человек, и все они говорили лишь о том, что да, священники – люди, глубоко верящие и в общность Руси, и в православное единение. Но наказывать за мысли и убеждения научились только сейчас, и то лишь на Украине. И хотя прокурор просил признать обвиняемых виновными в измене, присяжные 6 июня 1914 года признали русских активистов невиновными по всем пунктам обвинения, и их тут же освободили из-под стражи.
Семен Бендасюк и Василь Колдра почти сразу после этого уехали в Россию. Их это спасло. Потому что через два месяца началась Первая мировая война. И судьба оставшихся в Галиции Максима Сандовича и Игнатия Гудимы сложилась трагически. Но об этом чуть позже.
Особую роль во Львовском процессе сыграла позиция некоторых российских политиков и российской прессы, которая писала, что этот суд демонстрирует очевидный произвол австрийских властей. А еще в один из дней в зале суда появились депутаты Государственной Думы.
Их было четверо, и их поступок заслуживает того, чтобы назвать их поименно. Священник Вячеслав Якубович, священник Михаил Митроцкий, земледелец Павел Макогон, адвокат Валериан Лашкевич. Потому что это был один из тех редких случаев, когда представители Российской империи вступились за Галицкую Русь. Тех российских деятелей, кто помогал русинам в 19 – начале 20 века, можно буквально пересчитать по пальцам. Это не фигура речи. Их было на самом деле мало, а сама Российская империя галицийских русских словно и не замечала. За это предательство, за наплевательское отношение к русскому делу и к росту украинских настроений, империя заплатила сполна. Но еще большую, страшную цену заплатила Карпатская Русь, залитая кровью в 1914 году.
Глава 12
Карпатская Русь и русские либералы. или немного о любви к России
В 1911 году, выступая перед депутатами Государственной Думы, граф Владимир Бобринский, один из правых лидеров, сказал: «Как любить Русь и бороться за нее, надо всем нам поучиться у галичан».
Надо сказать, что в Российской империи в целом, даже у образованной части населения, представление о Галиции было довольно смутное – полагали, что это одна из беднейших провинций Австро-Венгрии. О том, что там живут русские люди, которые ежедневно сражаются за свою «русскость», за свой язык и веру, знали очень немногие. Граф Бобринский изначально относился к их числу. В молодости, как многие его ровесники, он придерживался либеральных взглядов, участвовал в студенческом движении, поэтому Московский университет он так и не закончил, а пошел в лейб-гвардейский гусарский полк и высшее образование получил позднее уже в Эдинбургском университете. Крупный землевладелец, хозяин заводов, он пошел в политику уже убежденным консерватором. Современники вешали на него ярлык русского националиста, хотя, конечно, он был просто яростным патриотом.
В июле 1908 года в Праге состоялся Славянский съезд, это был конгресс, на который съехались по приглашению чешских политиков 250 делегатов. Русские, польские, хорватские, галицкие, сербские, болгарские, чешские политики и общественные деятели, представлявшие панславянское движение. Газета «Биржевые ведомости» писала:
Владимир Бобринский
«Славянский съезд
(От собственных корреспондентов)
Русские в Праге
ПРАГА, 30-го июня (13-го июля). Вчера в 3 часа в Прагу прибыли 15 русских делегатов. Среди прибывших члены Думы Маклаков, Н. Н. Львов, гр. В. Бобринский, проф. Бехтерев и делегат съезда русской печати А. А. Стахович. <…> В Праге на вокзале русских ждала торжественная встреча. <…> Вечером в городском театре состоялся парадный спектакль».
Движение панславизма возникло в конце 18-го – начале 19 века, славянские мыслители Восточной и Южной Европы поначалу заговорили о славянском единстве и культурной общности, а к середине 19 века это уже стало движение за самоопределение славянских народов, находившихся под властью в первую очередь Австро-Венгрии. Более того, была сформирована теория о политическом и языковом объединении славян под властью России. И мало кому известно, что, например, на первом Славянском конгрессе в Праге в 1848 году все участники, среди которых почти не было собственно русских из Российской империи, за исключением разве что знаменитого анархиста Михаила Бакунина, решили, что за основу для флагов своих славянских освободительных движений они возьмут русский бело-сине-красный триколор. Это решение оказалось эпохальным. Посмотрите на флаги Хорватии, Сербии, Словении, Словакии, непризнанной республики Сербской, флаг Закарпатских русинов и даже флаг Чехии (хотя сами чехи утверждают, что их флаг не имеет отношения к панславянскому движению).
В 1867 году российские панслависты организовали Славянский съезд в Москве. И вообще, Россия играла в панславянском движении серьезную роль. Правда, не на государственном уровне. Идеи панславизма были чрезвычайно популярны у военных, например, идейным панславистом был генерал Михаил Скобелев. Но государство эти идеи считало довольно опасными, потому что славянское освободительное движение в Австро-Венгрии неизменно вело к сепаратизму и крушению империи.
В Петербурге опасались, что такое сотрясение основ ударит по России рикошетом. В Вене, как я упоминал, напротив, были уверены, что крушение России укрепит Габсбургскую монархию. Время показало, что русские опасения были обоснованными, после Первой мировой войны рухнули обе империи. Так вот конгресс 1908 года был созван для обсуждения культурного единства славян. По сути же, обсуждали перспективу появления независимых славянских государств, а также их будущее взаимодействие с Россией, если такое все же случится, например, если Австро-Венгрия станет федерацией. Тогда – вот интересное дело – впервые обсуждали возможность таможенного объединения славянских государств с Россией. Хочу напомнить, попытка Украины в 2014 году вступить в Таможенный союз России, Беларуси и Казахстана закончилась Майданом и государственным переворотом. А еще в 1908 году прозвучало предложение о создании всеславянского банка.
17 (04) июля 1908 года
Русское Слово. Славянский съезд (По телеграфу от наших корреспондентов).
ПРАГА, 3 (16), VII. Сегодня съезд единогласно принял постановление о необходимости создать славянский банк с временным центральным правлением в Праге, а затем, когда финансово-правовое положение России позволит, перевести его в Петербург с филиальными отделениями в главных славянских центрах.
То есть у России потенциально возникала возможность влиять на славянские народы Европы и поддерживать их и таким образом влиять на общеевропейскую геополитику в целом. При этом в Петербурге, скорее всего, не до конца понимали, какой инструмент влияния получает империя. Потому что дальше разговоров о славянском банке дело не пошло.
Так вот на этом съезде депутат Госдумы граф Бобринский познакомился с депутатами из Галиции. И был поражен общением с ними. Он не сразу вернулся в Россию, успел посетить Львов, причем как раз когда там шла подготовка к выборам в местный сейм, он стал свидетелем ожесточенной борьбы между «москвофилами» и украинцами. Он потом честно признавался:
«Я не знал, что за границей существует настоящая Русь, живущая в неописуемом угнетении, тут же под боком своей сестры – Великой России».
Владимир Бобринский попытался оказать помощь Галицкой Руси. Он обращался и в правительство, и к императору. Но все было тщетно. Чиновникам не была интересна Галиция, населяющие ее русские, тем более что их и русскими-то многие не считали. Уже перед началом Первой мировой войны, в феврале 1914 года, в записке, поданной на имя императора Николая Второго, Петр Дурнов, бывший российский министр внутренних дел, писал про Галицию так:
«Нам явно невыгодно, во имя идеи национального сентиментализма, присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь. Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское или мазепинское движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров»[40]40
Документ был впервые опубликован в СССР в журнале «Красная новь» (1922, № 6).
[Закрыть].
Тогда Бобринский стал действовать сам. Основал «Галицко-русское благотворительное общество», стал финансировать русскую прессу во Львове и Буковине. Это на его деньги издавались газеты «Червонная Русь», «Русское слово» и «Галичанин», он помогал собирать пожертвования для помощи культурным учреждениям Галиции и для содержания русских школ с общежитиями. Еще пожертвования позволяли галицким русским юношам приезжать учиться в Россию. Дело в том, что правительство империи субсидировало обучение в университетах молодежи из Болгарии, Сербии, Черногории и даже Словении. Русским галичанам никаких субсидированных мест не давали. «Галицко-русское общество» в России взяло на себя и просветительские функции. На собраниях общества как раз и рассказывали о том, что в Галиции живут не только поляки и немцы, не абстрактные «австрийцы», а русские люди, которые до сих пор считают себя частью Русского Мира. Россия на официальном уровне их не замечала. Даже когда в Галиции начались карательные судебные процессы над русскими активистами.
5 марта 1913 года Владимир Бобринский предложил принять резолюцию к властям: «Собрание выражает горячее пожелание, чтобы правительство русское во исполнение исторических заветов России нашло способы воздействия для прекращения бесчеловечных страданий православных…»
Тогда же он написал обращение на имя премьер-министра Владимира Николаевича Коковцова, где были такие слова:
«Защита русского дела на Днестре и Сане есть защита его на Днепре, и, работая в Галиции, мы работаем для нашей национальной самообороны». Он предупреждал власти, что в Карпатской Руси австрийцы «стали искусственно и насильственно насаждать украинское мазепинство в самой ужасной его форме – ненависти ко всему православному и всему русскому».
Но единственным за долгие годы шагом правительства России навстречу прикарпатским русским было решение Петра Столыпина в 1911 году разово помочь «москвофильским» партиям Галиции, им перечислили 11 тысяч рублей, и в австрийской прессе тут же как по команде начали писать о русских рублях, что идут на подрыв единства империи.
Так что более Россия официально никогда не помогала «москвофилам»-политикам, и русским в Галиции вообще. Общественные организации делали это до самой революции. Например, «Комитет помощи голодающим в Червонной Руси» собрал и отправил нуждающимся крестьянам Прикарпатья свыше 100 тысяч рублей. Граф Владимир Бобринский сам не раз ездил в Галицию и Буковину, он встречался с лидерами русского движения, причем делал это совершенно открыто. Когда его обвиняли в попытке создания на царские деньги русофильской партии, он отвечал: «Русофильская партия» не имеет смысла, поскольку в Галичине среди русских не может быть русофильской партии, ибо русские не могут быть русофилами или русофобами; француз, венгерец, немец может быть русофилом или русофобом; русские же могут быть просто русскими».
Граф даже выступал свидетелем защиты на Мармарош-Сиготском процессе. Его активность власти Австро-Венгрии, конечно, раздражала. Русский консул в Будапеште писал в МИД:
«Венгерское правительство уверено, что российское правительство не причастно к пропаганде среди угроруссов, но… уверено, что таковая пропаганда ведется на деньги Священного Синода и гр. Бобринского».
Бобринский же предлагал, чтобы МИД империи из секретных фондов перечислял деньги общественным организациям, а уже они давали бы их политикам Карпатской Руси. Собственно, сегодня, например, Госдеп США так и финансирует все НКО по всему миру. Но в Петербурге инициативу графа не одобрили, всем было ясно, что Европа неуклонно идет к большой войне, осложнять отношения с Веной никто не хотел. Однако военные согласились с тем, что иметь «агентов влияния» в Галиции было бы неплохо, учитывая возможный скорый вооруженный конфликт.
Штаб Киевского военного округа писал, что «по наступлении в пределы Галиции предполагается воспользоваться тяготением Русской Галицийской Партии к России, с целью расположить к ней местное население. Орудием этого могут служить, во-первых, сельские священники, пользующиеся огромным влиянием на местное население; далее некоторыми представителями этой партии, которые при необходимости (если война, безусловно, предвидится в ближайшем будущем) могли бы и в мирное время вести агитацию в пользу России».
Случайно или нет, но эти планы стали известны в Вене, что в итоге в 1914 году сказалось на судьбе русских галичан. А МИД империи было вынуждено оправдываться, что «если под словами «русская пропаганда» понимать деятельность, направленную на отторжение от Габсбургской монархии земель с русским населением, то нет никакого сомнения в том, что императорское правительство вовсе не причастно к подобной деятельности».
Так что никакой официальной помощи от России в итоге русские галичане не получили. Позорное пятно на истории нашей страны. Единственное оправдание для нас всех – это деятельность графа Бобринского и тысяч русских, как сейчас сказали бы, волонтеров. Очень любопытную запись о деятельности Бобринского оставил Илья Терох, уже упоминавшийся мной ранее галицко-русский публицист.
«Возвратившийся в Россию гр. В. А. Бобринский поднял шум о положении дел в Галичине. У русских властей он не имел успеха, а либеральная и левая пресса тоже не поддержала его только потому, что он был в Думе правый, и как бы по указке, единодушно отнеслась к делу враждебно, считая русских галичан националистами, ретроградами, а украинофилов либералами, прогрессистами»[41]41
Илья Тёрох. Этапы Украинизации. Свободное слово Карпатской Руси. 1960. № 9/10.
[Закрыть].
И на самом деле, в среде русской интеллигенции, в среде российских либералов украинское движение не только в Галичине, но и в Малороссии всегда находило необычайно теплый прием и поддержку. Так что сегодняшние оценки событий на Украине отечественными либеральными политиками и журналистами на Украине – это, можно сказать, традиция.
Украинофильство в 19-м и в начале 20 века казалось одной из прогрессивных форм протеста против «кровавого режима», правящего «бездарной страной». Кроме того, либералы всерьез рассуждали о колониальном положении Малороссии, об угнетенном украинском народе, которому даже не дают газеты читать на родном языке. По сути своей антигосударственная позиция русского интеллектуального класса с середины 19 века сильно не изменилась. Быть русофобом, не любить власть в частности и страну в целом, презирать народ, потому что в нем сплошь психология раба, желать сделать «эту страну» чуть ближе к «нормальным странам» Запада – все это было и осталось признаком человека мыслящего, «прогрессивно настроенного».
Николай Чернышевский
Каждый русский либерал точно знает, в чем беды России – власть не та и народ не очень, и точно знает, как все изменить, потому что у него есть большой багаж шаблонных моделей построения свободного общества, где невидимая рука рынка сама наладит экономику, и на выборах к власти приходят люди сплошь приличные и образованные. Русский революционер, народоволец Сергей Степняк-Кравчинский в книге «Подпольная Россия», изданной, кстати сказать, в Лондоне в конце 19 века (ну где же еще русскому борцу за свободу книгу издать), писал:
«…у нас есть класс, способный мгновенно разнести революцию по разным концам России. Этот класс после крестьян сильнейший в государстве, и он пропитан глубоким и сознательным недовольством. Он имеет крепкие корни в почве, и его не нужно организовывать, потому что он организован самостоятельно и довольно тесно путем общественной службы и постоянного интеллектуального общения. Мне не нужно называть его. Этот класс известен в радикальском мире под кличкой «либералов», причем он предполагается однородным по убеждениям и отождествляется с чисто буржуазными либеральными партиями, какие нам известны за границей».
В либеральной матрице у России нет никакого особого пути, и православие равно мракобесию, а сильная власть – это уже почти диктатура, и Россия сама по себе не самоценна. Вот Украина – да. Украина в сознании русских либералов еще в 19 веке была такой вот «нероссией», свободной, прозападной страной. При том, что и сейчас, и тогда русская интеллигенция демонстрировала вопиющее, дремучее невежество в украинском вопросе, в истории Украины-Малороссии, кормясь дикими мифами вроде упомянутой «Истории русов». Историк Николай Ульянов замечал, что Николай Чернышевский может считаться образцом такой безграмотности, а в целом либеральная пресса всегда была на стороне украинофилов. Позволю себе привести весьма пространную цитату.
«Ничего не знавший о Малороссии, кроме того, что можно вычитать у Шевченко, а о Галиции ровно ничего не знавший, он выносит безапелляционные и очень резкие суждения по поводу галицийских дел. Статьи его «Национальная бестактность» и «Народная бестолковость», появившиеся в «Современнике» за 1861 г., обнаруживают полное его незнакомство с местной обстановкой. Упрекая галичан за подмену социального вопроса национальным, он, видимо, и в мыслях не держал, что оба эти вопроса в Галиции слиты воедино, что никаких других крестьян там, кроме русинов, нет, так же как никаких других помещиков, кроме польских, за единичными исключениями, тоже нет…
Нападая на газету «Слово», он даже не разобрался в ее направлении, считая его проавстрийским, тогда как газета была органом «москвофилов». Зато те, что подбивали его на выступление, отлично знали, на кого натравливали. Получив в 1861 г. первые номера львовского «Слова», он пришел в ярость при виде языка, которым оно напечатано. «Разве это малорусский язык? Это язык, которым говорят в Москве и Нижнем Новгороде, а не в Киеве или Львове». По его мнению, днепровские малороссы уже выработали себе литературный язык и галичанам незачем от них отделяться. Стремление большинства галицийской интеллигенции овладеть, как раз, тем языком, «которым говорят в Москве и Нижнем Новгороде», было сущей «реакцией» в глазах автора «Что делать». Русская революция, таким образом, больше ста лет тому назад (от момента публикации книги Н. Ульянова. – Прим. авт.) взяла сторону народовцев и больше чем за полсотни лет до учреждения украинского государства решила, каким языком оно должно писать и говорить. Либералы, такие как Мордовцев в СПБургских Ведомостях, Пыпин в Вестнике Европы, защищали этот язык, и все самостийничество, больше, чем сами сепаратисты. «Вестник Европы» выглядел украинофильским журналом. Господствующим тоном, как в этом, так и в других подобных ему изданиях, были ирония и возмущение по поводу мнимой опасности для целости государства, которую выдумывают враги украинофильства. Упорно внедрялась мысль о необоснованности таких страхов. По мнению Пыпина, если бы украинофильство заключало какую-нибудь угрозу отечеству, то неизбежно были бы тому фактические доказательства, а так как таковых не существует, то все выпады против него – плод не в меру усердствующих защитников правительственного режима. Украинофильство представлялось не только совершенно невинным, но и почтенным явлением, помышлявшим единственно о культурном и экономическом развитии южнорусского народа. Если же допускали какое-то разрушительное начало, то полагали его опасным исключительно для самодержавия, а не для России»[42]42
Николай Ульянов. Происхождение украинского сепаратизма.
[Закрыть].
После принятия, например, Эмского указа русская либеральная общественность отреагировала протестами, демонстрациями против указа, а либеральная пресса вовсю клеймила режим. Известен случай, когда знаменитый лингвист, профессор Орест Миллер, на собрании плакал оттого, что «нашим южным братьям не дают Божьего слова читать на родном языке». Хотя всем было понятно, что указ направлен прежде всего на пресечение ввоза пропагандистской литературы из Галиции. А о том, как «ущемляли» украинский театр, я уже писал выше. Когда указом Николая Второго была учреждена Государственная Дума, все попавшие в нее левые и либеральные партии однозначно встали на сторону украинофилов. Милюков, Керенский, Кокошкин – все будущие члены Временного правительства поддерживали украинские партии и движения. Известный украинский деятель Александр Шульгин, инициатор создания Союза украинских студенческих землячеств в России, писал про Милюкова, что «мы ему всегда будем признательны за его выступления в Думе».
Сочинения Михаила Грушевского, эта многотомная русофобская подделка об истории Украины-Руси, печатались на русском языке и продавались в Петербурге, их читали, и никто не видел в этом проблемы. Более того, серьезные историки относились к творчеству Грушевского вполне снисходительно. Его будто не замечали, хотя любой специалист по истории Древней Руси и Великого Княжества Литовского мог без труда развенчать теорию Грушевского. Например, Венедикт Александрович Мякотин, русский историк, один из лучших специалистов по истории Малороссии и Польши, автор статьи «Казачество» в словаре Брокгауза и Эфрона, прекрасно понимал, что измышления Грушевского – это невероятный бред с точки зрения науки. Но Мякотин был либералом, социалистом, не раз арестовывался полицией, и поэтому украинскому движению крайне симпатизировал. Критиковать украинскую идею он стал лишь в эмиграции в Праге, после революции.
Понятно, что профессура видела и труды Грушевского, и рассуждения других, совсем ныне неизвестных сторонников независимой Малороссии, хотя в начале 20 века слово «украина» уже начало широко входить в общий лексикон. Но в среде интеллигенции, причем не только либеральной, считалось дурным тоном критиковать кого-либо, кто находится по любым причинам в оппозиции к власти. Любой критикующий мог подвергнуться остракизму и осмеянию – вот ведь непрогрессивный «ученый жандарм», так, например, в открытую травили Тимофея Дмитриевича Флоринского, русского ученого, слависта, одного из лучших византологов. Василий Зеньковский, русский религиозный философ, богослов, культуролог и педагог, писал о нем в своих воспоминаниях в книге «Из моей жизни», выражая ту самую либеральную снисходительную точку зрения:
«Припомним, однако, ту жестокую борьбу, которую вел покойный проф. Т. Д. Флоринский (мой коллега в Киевском университете) за то, чтобы признать украинский язык не особым языком, а особым «наречием», что филологически, конечно, стоит рангом ниже. Надо признать, что с строго научной точки зрения вопрос, является ли «украинска мова» языком или наречием, может быть решен и в одну, и в другую сторону: помимо самой условности терминологии и за одно, и за другое решение есть солидные объективные аргументы. Но из филологической сферы этот спор – еще до революции [в 1900-х гг.] – был перенесен в область политики: защитники учения о «наречии» стояли за неотделимость Украины от России не только в политической, но и культурной сфере, отвергали самый термин «Украина», «украинский» – заменяя его «Малороссия», «малорусский». Официальная точка зрения на «малорусский» вопрос опиралась на всю эту аргументацию Флоринского и его сподвижников, проводя, по существу, начало русификации. Только если Флоринский и его группа оправдывали всю систему цензурных насилий, которыми пользовалась тогда власть в Юго-Западном крае, то были и такие «антиукраинцы» (напр. П. Б. Струве, проф. Леон. Н. Яснопольский), которые не мирились с этой системой цензурных насилий как по общим основаниям либерализма, так особенно потому, что эти насилия лишь усиливали, как всегда, украинское движение, облекая его венцом мученичества. Общая позиция заключалась здесь в тайном или прикрытом отвержении самого понятия «украинской культуры», дозволительными формами считалась лишь песня, художественный узор да еще кулинария».
Тимофей Флоринский
В 1919 году Флоринский был расстрелян в Киеве. Долгое время считалось, что с ним расправились большевики, но в эмигрантских кругах все же считали, что это сделали украинские активисты. А его работа «Малорусский язык и «украінсько-руський» литературный сепаратизм» до сих пор остается актуальной, и ее можно рекомендовать любому интересующемуся историей создания украинского языка. Не возникновения, а именно что создания. Он детально разбирал формирование языка на основе польской лексики. И в частности на примере деятельности Научного общества имени Шевченко, которое возглавлял Михаил Грушевский.
«…вполне справедливо замечание одного из галицких писателей, что современная художественная литература малорусов не представляет единого выработанного языка, а множество отдельных языков, как то: языки Старицкого, Франко, Чайченко, Ол. Пчилки и т. д.
Такими же чертами характеризуется и научный «украiнсько-руський» язык, создаваемый «Обществом имени Шевченко». Единства в языке отдельных ученых, помещающих свои труды в изданиях общества, не замечается: каждый пишет на свой лад. Все сотрудники «Товариства» сходятся лишь в одном: в своей боязни пользоваться терминами и выражениями общерусского языка; все они в большей или меньшей степени заполняют свою речь чужими, преимущественно польскими или, реже, немецкими выражениями и новыми коваными словами самого разнообразного чекана. Отсюда новосоздаваемый ученый язык отличается крайней искусственностью и малопонятностью. Больше всего, однако, в нем заметно господство польской стихии: научная терминология по разным отраслям знания вырабатывается главнейше под влиянием польского языка. Представлю несколько данных в подтверждение этого положения. Начать хотя бы с самого названия общества – «Наукове товариство», которое прямо взято из польского – «Towarzystwo naukowe». Беру наудачу отдельные страницы из разных изданий «Товариства». Вот, например, годовой отчет о деятельности «Товариства» за 1898 год, читанный в главной своей части председателем М. С. Грушевским в общем собрании. Всего на нескольких страницах находим такое обилие польских слов: льокалнi сьвяткования (lokalne swiatkowanie), институцiя (instytucya), не рахуючись (rachować sie), з перспективами переносин з помешкання до помешкання (pomieszkanie), на решти (na reszte), роскавалкованоi (kawałek) вiтчини, вплинула (wpłynela) на розвiи взагалi культурних iнтересiв, кошта (koszta), наукова часопис (czasopis naukowy), мусимо, мусить, мусило (musieć, musial и т. д.), увага (uwaga), до детайлiчного перегляду (przeglad), поступ (post^p), публiкация (publikacya), справоздане (sprawozdanie), уконституувався, штука (sztuka), мова (mowa), субвенциi, квота (kwota), випадки (wypadek), сотворити дотацию, резервовий, каменица (kamienica), официни коштом, урядженя (urzadzenie), друкарня (drukarnia), друкарняных справ (sprawa), складач (skladacz – наборщик), видане (wydanie), спилка (spolka), аркуш (arkusz), до президиi сформовано (zformować), курсор (kursor), книгарня (ksi^garnia), оферту (oferta), засягав гадки (zasi^gać), ремунерував працi (praca), товариство (towarzystwo), велика вага (waga), преважного (przewazny), обход (obchód), споряджене (sporzadzenie), шануючи (szanować), затверджене (zatwierdzenie), видатки (wydatek), репрезентатив, кавция, вартiсть (wartość), запас накладiв (nakład), запас паперу (papier), фарба (farba), заiнтабульовано, рахунок (rachunek), сперанди, зиск (zysk), переклад (przekład) и т. д.
И таких чужих и кованых слов можно набрать из изданий «Товариства» на целый том, а то и больше. Спрашивается: что же это за язык? Ужели мы имеем перед собою настоящую малорусскую речь? Не служит ли этот искусственный, смешанный малорусско-польский язык резкой насмешкой над литературными заветами того самого Шевченко, имя которого носит «Наукове товариство»? В самом деле, какая непроходимая пропасть между языком Шевченко, Костомарова, даже Кулиша и новосоздаваемым «украiнсько-руським» языком галицких ученых с их «головой» – г-ном Михаилом Грушевским. Не пришел ли бы в ужас и содрогание и сам покойный М. П. Драгоманов, если бы увидел, что его весьма ценные монографии по малорусской народной поэзии и другие статьи, изданные в свое время на общерусском языке, теперь явились в «перекладе» на никому не понятную уродливую «украiнсько-руськую мову»? Ведь если дальнейшая обработка этой «мовы» пойдет все в том же направлении, то есть под воздействием польского литературного языка, то галицкому писателю не трудно будет добраться до черты, отделяющей речь русскую от польской, и придется признать «украiнсько-руськую мову» за одно из наречий польского языка, как это некогда и сделал украйнофильствующий поэт Тимко Падура. Но в таком случае, как справедливо замечает профессор Будилович, человеку с самостоятельным талантом «лучше уж перейти к чистому польскому языку, чем писать на смешанном русско-польском жаргоне, напоминающем гермафродита».
Алексей Шахматов
