Текст книги "Подлинная история русского и украинского народа"

Автор книги: Андрей Медведев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

На фоне общего национального русского ренессанса Галиции эта встреча произвела огромное впечатление и на интеллигенцию, и на простых крестьян. Вдруг, после сотен лет угнетения, национального унижения, люди поняли, что они часть большого русского мира. Но Российская империя предала Галицкую Русь второй раз. Если бы Петербург тогда решил забрать Галицию у Австро-Венгрии, то официальная Вена ничего не смогла бы противопоставить силе русского оружия. Ослабленная войной страна была рада, что вообще уцелела, и то благодаря лишь русским штыкам. Вместо этого Россия спокойно вывела свои войска и даже не подумала о возможности возвращения части русского народа под свою опеку. Историк Андрей Дикий по этому поводу писал:

«Действия России во время революции в Австрии трудно признать полезными для национальных интересов России. Вместо того, чтобы содействовать, фактически уже происшедшему, распадению сильнейшего соседа на Западе – Австрии и вернуть России исконные русские земли – Червонную Русь, что диктовали интересы России, русское правительство спасает этого соседа и оставляет в его владении эти части Киевской Руси. Объяснение, что действия России были продиктованы желанием сохранения принципа легитимности и недопущения успеха восстания против законного монарха, не выдерживает никакой критики. То же самое русское правительство с тем же самым императором (Николай I) в 1829 году активно поддержало греческих революционеров, восставших против своего законного монарха – турецкого султана, и в Адрианопольский мирный договор с Турцией внесло пункт 10, гласящий: «Греция становится независимым от Турции государством».

Объяснение этой, безусловно, вредной интересам России, политики во время революции в Австрии, вероятно, надо искать в немецком происхождении династии, немецком засилии при дворе вообще и влиянии тогдашнего русского министра иностранных дел Нессельроде (австрийского немца, даже не говорившего по-русски), в частности»[21]21
  Андрей Дикий. «Неизвращенная история Украины-Руси». Москва. Алгоритм. 2014.


[Закрыть].

Национальное русское возрождение в Галиции в 50-е годы продолжалось еще активнее, чем до этого. Прежде всего потому, что уже выросло как раз то первое поколение русских учителей, просветителей и униатских священников, которые ощущали себя именно русскими, а не ополяченным безликим населением. Они преподавали в народных школах, которые находились в ведении церкви, они развивали язык, появилась русская научная литература. В 1857 году была издана трехтомная «История Галиции» Дениса Зубрицкого, имена писателей и культурных деятелей Головацкого, Петрушевича, Малиновского, Лозинского, Могильницкого знали по обе стороны Карпат.

Вот что интересно – в Российской империи, в Малороссии, униатское духовенство было проводником польских идей, в Галиции же, напротив, именно униатская церковь стала борцом за русскую идею. Собственно, политическим лидером русской Галиции был униатский митрополит Григорий Якимович. Это как раз он создал и первым возглавил «Главную Руськую Раду». И в то время, когда киевские интеллектуалы в Кирилло-Мефодиевском братстве сочиняли украинскую идею и думали, как бы разделить Россию, галицкие мыслители мечтали об объединении с великой Россией, которая, впрочем, плевать на них хотела, при этом окормляя малороссийских сепаратистов всех мастей.

Галицкое русофильство было во многом определено тем, что, знакомясь с русской литературой, галичане понимали – язык у них с русскими один, культура одна, да и история до определенного момента общая. В 1865 году ведущая газета Галичины «Слово» открыто выступила с доказательством того, что галицкие «русины» и великороссы – один народ, а язык «русинов» – лишь диалект русского, что существует лишь один русский народ, от Карпат до Тихого океана, и не нужно создавать никакой «русинский» литературный язык, потому что и русский тут всем понятен. Вопрос о языке газета подняла не зря.

Потому что для Венского двора русские превращались в новую угрозу. С ростом национального самосознания империя мириться еще могла и даже вполне себе использовала его против поляков. А вот ситуация, когда в одной из провинций народ начинает говорить, что он вообще-то часть другого, великого народа, живущего по другую сторону границы, Вене казалась крайне опасной. И снова по принципу «разделяй и властвуй» в Галиции власть была отдана полякам. Губернатором стал поляк, все члены местного парламента и так были только поляки, и вся внутренняя политика была перенастроена на новую дерусификацию. На сдерживание промосковских, пророссийских настроений. Промосковский в этом случае не опечатка, да, столицей России был Петербург, но русское движение в Галиции называли «москвофильским». Первая атака на русскую культуру была предпринята в 1859 году, власти решили заменить алфавит. В качестве поддержки этого решения в этом же году в правительственной типографии в Вене на немецком языке была напечатана брошюра знаменитого чешского филолога Йожефа Иречека Uber den Vorschlag das Rutenische mit lateinischen Schriftzeichen zu schreiben – «О предложении русинам писать латинскими буквами». Иречек цель реформы объяснял прямо:

«Пока русины пишут и печатают кириллицей, у них будет проявляться склонность к церковнославянщине и тем самым к российщине. Церковнославянское и русское влияние настолько велики, что грозят совсем вытеснить местный язык и местную литературу».

Граф Голуховский, наместник Галиции, и правда приказал заменить кириллицу латиницей, и галицко-русские газеты должны были начать печатать латинскими буквами. Последующая реакция русского населения получила название «азбучной вой ны». Русские устроили массовые протесты против реформы. Собирались собрания, Русская рада отправляла петиции, в газетах печатались возмущенные статьи. В итоге реформа алфавита так и не прошла, а вот в русской среде началось массовое увлечение литературным русским языком и собственно литературой. Во Львове возникло литературное общество имени Пушкина. В галицких селах стали отмечать дни русской культуры, и первый памятник Александру Пушкину появился вовсе не в Москве, на Тверском бульваре, а в одном из галицких сел. Василий Иванович Кельсиев, русский ученый и революционер, писал о галичанах следующее[22]22
  Кельсиев В. И. Галичина и Молдавия. Путевые письма, СПБ, Печатня В. И. Головина, 1868.


[Закрыть]:

«Их связывает одно чувство, одна мысль – что все они, без исключения, русские, что каждый шаг их должен быть в пользу Руси и что каждый промотанный крейцер есть крейцер, украденный у народа русского. И среди этих людей, волею-неволею, более и более начинаешь любить Россию, ценить свои силы и понимать, что русский народ, при всех его племенных особенностях и наречиях – один и тот же народ, несмотря на унию, на старообрядчество, молоканство, хлыстовство, на кацапство и на хохловство».

Однако Галиция постепенно становилась польской провинцией. Польский язык был в школах, судах, администрациях, и в 1863–1864 годах произошел важный поворот в жизни этого региона. Туда бежали тысячи поляков после подавления восстания. С ними прибыли и тысячи молодых малороссиян, считавших себя отныне «украинцами». Тогда-то во Львове впервые услышали это непривычное слово, появились первые украинские, точнее, как тогда говорили, украинофильские, газеты. Деятель Галицкой Руси Осип Мончаловский в статье «О названиях «Украина», «украинский» писал:

«Термин «украинский» вместо «малорусский» не был в Галицкой Руси известен до 1863 года. Его принес к нам польский повстанец Павлин Стахурский-Свенцицкий (Павло Свий), получивший от тогдашнего наместника Галичины, графа Агенора Голуховского, место преподавателя малорусского языка в академической гимназии во Львове. Этот Стахурский-Свенцицкий усердно распространял среди галицко-русской молодежи украинофильский сепаратизм и фонетическое правописание и пытался ввести употребление латинских букв вместо русских. Эту пропаганду вел Стахурский-Свенцицкий не только во время преподавания в гимназии, но и в издаваемом им журнале «Siolo», в заголовке которого значилось, что он «poswizcony rzeczom ludowym ukrainsko-ruskim». Таким образом, Стахурский-Свенцицкий первый в Галицкой Руси употребил термин «украинско-русский», ввиду чего он, польский революционер, является духовным отцом нынешних галицких «украинцев».

Именно в те годы в львовской украинофильской газете «Мета» (в переводе с польского – «цель») впервые напечатали сочиненный в Малороссии текст песни «Щэ нэ вмэрла Украйина», будущего украинского гимна. Про эту газету Василий Кельсиев, позволю себе еще раз его обширно процитировать, в неоднократно упомянутой книге о путешествии по Галичине и Молдавии, которая особенно ценна тем, что Кельсиев в прошлом был идейным революционером и либералом, написал так:

«Мету» следовало бы перепечатать в России и распространить как можно шире, если думают, что украинофильство имеет какую-нибудь будущность. Характеристикою этого единственного органа русского сепаратизма можно указать то, что в нем нет ни одной дельной статьи. Все какие-то пробы пера разных гимназистов и студентов. «Мета» войну объявляет москалям – и не приводит ни одного довода, почему именно Малоруссии не нужны москали и почему она с ними жить не может. Она прямо говорит, что рассчитывает только на студентов и чуждается стариков и вообще зрелых людей… т. е. всего, что знакомо с жизнью не по теориям, а на практике, что идет за реальным, а не за фантазиею.

«Мета» львовская, кажется, запрещена у нас – и это очень жалко. Я прочел ее от доски до доски: нет лучше возражения против антиславянского правописания, как эти брошюры, лежащие теперь передо мною. Я не стилист, и много великорусских народных выражений попадается в этих строках, но все, что я говорю, и все, что будет напечатано в столбцах «Голоса», где появятся мои строки – все это поймет каждый православный, потому что я пишу книжным, хаотическим языком, полурусским – полуцерковным, который свято блюдет память Нестора, Кирилла и Мефодия, который туго поддается всяким нововведениям. А эта «Мета», кому она понятна? «Вируэмо, що пидiль великоi руськоi отчини на двi, двом цiсарством влученi, териториi одностайному розвозвi народности хоч и неконче сприяв, однак и не заваджав, тому порозуминне и повднанне в моментах розвиття вiд политичнего интересу независлых, з повним правом дiятись може!»

Честное слово даю, что ничего не понимаю, хоть и занимался славянскими наречиями и хоть понимаю здешнего мужика. Кому нужен такой язык? Мужик галицкий не поймет его, несмотря на русизмы, и поляк не поймет, несмотря на полонизмы. Пало украинофильство в Галичине единственно потому, что никто не хотел подписываться на «Мету», никто не сочувствовал ее сепаратистскому направлению…»

Вот в последнем русский этнограф Василий Кельсиев страшно ошибся. Украинское движение вовсе не пало, а как раз наоборот – стало тараном против русского движения. Хотя его первые представители в Галиции, судя по воспоминаниям Кельсиева, выглядели довольно жалко, и при прочтении этих строк невольно возникает образ современного нам свидомого украинского патриота, подрабатывающего между прочим где-то на стройке в Польше или Подмосковье:

«В моих странствиях мне случалось не раз встречаться с вышеупомянутыми украинскими казаками, воевавшими против нас под предводительством батьки-атамана Адама Вылежинского. Это были разные не кончившие курса студенты, гимназисты, мелкие чиновники, которые в Киевской, Волынской и Подольской губерниях гарцевали на конях, распевали украинские думы и мечтали о том, что придет золотое время, когда южнорусский народ встрепенется, стряхнет с себя иго как Петербурга, так и Варшавы и заживет своей собственной жизнью. Тогда на степных курганах рассядутся бандуристы, станут воспевать их подвиги, казаки станут гарцевать опять по степи, вся молодеческая жизнь Украины воскреснет, чуть-чуть Сечь Запорожская не заведется – это было увлеченье весьма поэтическое, пожалуй, весьма благородное, но поборники его, увы, должны были поделаться в Молдавии городскими извозчиками и даже бить щебень на шоссе».

И как раз с момента приезда в Галицию поляков и «украинцев» начался новый этап борьбы с русским ренессансом. Для властей Австрии было понятно – просто так снова вернуть русских в их прежнее состояние не получится. И конечно, невозможно было переделать их в поляков. Но тут в начале 60-х годов в среде молодого поколения галицко-русской интеллигенции возник интерес к сближению печатного русского языка с языком народным, то есть с диалектом. Процесс, сходный с тем, что происходил и в Малороссии. Как в Малороссии, образованная молодежь принялась «ходить в народ», как в Малороссии, она убеждалась, что народ говорит на своем диалекте. Похожем. Но все же особом.

Вообще ничего удивительного в интересе к народному языку не было. Подобное происходило по всей Европе, в России Лев Толстой писал учебники на тульском наречии для своей яснополянской школы. Такие же учебники на местном наречии для народных школ собирались печатать в Вятке. И никто не видел в этом каких-то проблем, все полагали, что таким образом простой народ скорее получит доступ к знаниям. Мало кто понимал, что это та область, где заканчивается филология. И начинается политика. В середине 19 века империи казались нерушимыми, а миропорядок незыблемым и сложившимся на века. Что там учебник на малороссийском наречии? Подумаешь!

Так вот, новое поколение галичан как раз и настаивало на создании особого галицко-русского языка, на том, что и учебники, и книги надо писать для простого народа на нем. Они заявляли, что Русская рада когда-то неправильно решила взять за основу для правописания русский литературный язык. Тем более что был опыт «Русалки Днестровой», и пусть тираж власти изъяли, но ведь писали же в альманахе на карпато-русском диалекте. Значит, можно же так! Сторонников этого русского движения назвали «народовцами». И вот на этом фоне в Галицию хлынули поляки и «украинцы» и включились, при поддержке австрийских властей, в борьбу за галицко-русский язык. То есть в борьбу против русского единства. Сошлись воедино австрийские, польские и «украинские» интересы.

Тут, правда, стоит сказать, что популяризации украинской идеи и идей народовцев послужили действия русского правительства. А именно Валуевский циркуляр. Его текст воспринимался как откровенное подавление национального выбора. Хотя тут налицо, конечно, несколько искаженное восприятие действительности радикальной молодежью. Австрийское правительство, например, в 1822 году запретило ввоз русских книг (именно на основе этого закона изымали тираж «Русалки Днестровой»), а в 1860-е ограничило преподавание на русском. При этом Австрия казалась образцом демократии, а Россия – ясное дело, тюрьмой народов. Но стоит понимать, на каком фоне все эти события разворачивались, по всей Европе шли восстания и революции, это была «весна народов», когда люди переставали себя осознавать просто подданными империй. Национальное самосознание начинало доминировать над имперским. Так что Галиция и Малороссия не были каким-то исключением из правил, не считая того, что сербы или хорваты, венгры или словаки были известны с давних времен как нации со своей историей и традициями, литературой и культурой. Украинскую нацию никто не знал, украинскую нацию еще предстояло сформировать и сочинить. И язык стал движущей силой этого процесса.

Собственно «народовцы» в Галиции, создавая свой язык для народного просвещения, ничего особенно нового не придумали. Поскольку в России уже была литература на малороссийском наречии, то образец для подражания у них был. А поскольку в Галиции поселилось немало украинствующей молодежи, то и процесс пошел довольно быстро. В 1868 году во Львове было основано общество «Просвита» – для распространения среди русских галичан книг на малороссийском диалекте (ну или если читателю угодно, то языке). А в 1872 году во Львов приехал бывший участник Кирилло-Мефодиевского братства Дмитрий Пильчиков, он привез с собой тысячу гульденов для открытия «Товариства имени Шевченка», которое было призвано объединить усилия галицких и малороссийских украинофилов для литературной и издательской работы. «Товариство имени Шевченка» сначала развивалось слабо, а с 1894 года, получив поддержку австрийских властей, оно стало локомотивом украинского движения.

Народный русский язык галицких крестьян за 500 лет польского влияния, конечно же, вобрал в себя немало полонизмов и немецких слов. И в процессе создания нового языка, к которому подключились поляки, появился особый язык, который отличался и от малороссийского говора, и от местных галицко-русских наречий. Правда сказать, поначалу этот язык не понимал никто, ни поляки, ни русские, и даже малороссийские «украинцы» понимали его с трудом. Но именно он стал основой того украинского языка, которым сейчас пользуются на Украине.

«Все польские чиновники, профессора, учителя, даже ксендзы стали заниматься по преимуществу филологией, не мазурской или польской, нет, но исключительно нашей, русской, чтобы при содействии русских изменников создать новый русско-польский язык», – писал в те годы общественный деятель Галиции и Закарпатья Адольф Добрянский. С помощью польских профессоров и малороссийской кулишовки переделали кириллический алфавит, чтобы сделать его максимально не похожим на русский. Реформированный алфавит в приказном порядке ввели в школах. И при этом власти всячески поддерживали именно «народовцев», давая им финансирование и политические преференции. Однако что интересно – «народовцы» все еще считали себя русскими. Не украинцами. «Наш язык идет на польское решето, – писал галицкий писатель и общественный деятель священник Иоанн Наумович. – Здоровое зерно отделяется как московщина, а высевки остаются нам по милости».

Когда сам Пантелеймон Кулиш, посетив Галицию, пожив во Львове и пообщавшись с «народовцами» и местными «украинцами», понял, для чего идут эти языковые эксперименты, он ужаснулся. То есть он по-прежнему считал, что надо работать над малороссийским, украинским языком. Но он все еще по старинке считал, что русские и малороссы – части одного народа. Для нового поколения это уже было не так. Он писал одному из народовцев Омеляну Партицкому:

«Клянусь, что если ляхи будут печатать моим правописанием в ознаменование нашего раздора с Великой Русью, если наше фонетическое правописание будет выставляться не как подмога народу к просвещению, а как знамя нашей русской розни, то я, писавши по-своему, по-украински, буду печатать этимологической старосветской орфографией. То есть – мы себе дома живем, разговариваем и песни поем не одинаково, а если до чего дойдет, то разделять себя никому не позволим. Разделяла нас лихая судьба долго, и продвигались мы к единству русскому кровавой дорогой, и уж теперь бесполезны ляхские попытки нас разлучить».

Интересная деталь, австрийский подданный Омелян Партицкий развивал и пропагандировал украинский язык, украинскую литературу. Но себя он все еще считал русином, русским. Он основал во Львове организацию украиноязычных педагогов, которую назвал – вот удивительное дело – «Руське Педагогичне Товариство». То есть русское педагогическое общество. Никак по-другому на современный русский язык эту фразу перевести невозможно при всем желании. Известно и такое письмо Кулиша:

«Вам известно, что правописание, прозванное у вас в Галиции «кулишивкой», было изобретено мною в то время, когда все в России были заняты распространением грамотности в простом народе. С целью облегчить науку грамоты для людей, которым некогда долго учиться, я придумал упрощенное правописание. Но теперь из него делают политическое знамя… Видя это знамя в неприятельских руках, я первым по нему ударю и отрекусь от своего правописания во имя русского единства».

Пантелеймон Кулиш в начале 1880-х годов, когда Галиция стала центром украинства, прожил там почти три года. К этому времени он сильно изменил свои взгляды. Во-первых, потому, что стало ясно, что «История русов», оказавшая такое влияние на целое поколение, – это подделка. А во-вторых, Кулишу стало очевидно, что большинство украинствующей интеллигенции плохо образовано, плохо знает историю, живет дикими мифами о вольных казачьих временах, используя эти мифы вместо подлинных знаний в своих рассуждениях и творчестве. Он стал высказываться об украинофилах крайне язвительно, а уж в Галиции духовный и образовательный уровень этих деятелей оказался еще ниже, чем он видел в Малороссии. В книге «Крашанка», выпущенной в 1882 году там же, во Львове, он пишет об украинофилах как о людях, не умеющих «подняться до самоосуждения, будучи народом, систематически подавленным убожеством, народом последним в цивилизации между славянскими народами».

«Я приехал в вашу подгорную Украину оттого, что на днепровской Украине не дают свободно проговорить человеческого слова; а тут мне пришлось толковать с телятами. Надеюсь, что констатируя факты способом широкой исторической критики, я увижу вокруг себя аудиторию получше. С вами же, кажется, и сам Бог ничего не сделает, такие уж вам забиты гвозди в голову».

Кулиш уехал из Галиции, и до конца жизни он хоть и писал и говорил на украинском, но так и не смог стать полноценным украинским националистом. Он еще в ссылке написал «Записки о южной Руси», в двух томах. Не об Украине, а о Руси.

Под конец жизни Кулиш создает три фундаментальных труда: «История воссоединения Руси» в трех томах, отдельным томом вышли «Материалы для Истории воссоединения Руси», и затем в 1888 году он пишет «Отпадение Малороссии от Польши (1340–1654)», также в трех томах. О казаках, о галицких «народовцах» он пишет вещи уничижительные, разрушая мифологию «казачьего рыцарства»:

«…И вот я вижу во Львове собственными глазами захудалых представителей двух великих наций, Старопольской и Старорусской, которые сделали друг друга мизерными противниками России, так названной у них Московии, сделали друг друга ночным отблеском Австро-Германии, воспользовавшейся их беспутною борьбою… На крутой, косматой от заросли горе, чернеют остатки Верхнего Замка. С этого стратегического пункта 240 лет назад текли ручьи человеческой крови. Кто точил горячую кровь? Точили ее наши козаки с козаками татарскими. Из кого точили они ее? Из защитников города Льва. А кто были эти защитники? Были они так называемые Поляки, то есть ополяченные и неополяченные Русины, охотно становившиеся под польское знамя, лишь бы не быть такими освободителями Русской Земли, какими явили себя козаки Хмельницкого, или – не сделаться ясыром козацких побратимов Татар, которым Хмельницкий обыкновенно выплачивал условную дань людьми.

Немудрено, что в числе Львовских улиц, носящих чуждые имена, я с трудом отыскал единственную во всем городе Русскую улицу, в которой однако ж родные нам звуки заглушает речь польская. Козаки, спасаясь от боевой польской силы посредством освобождения по-татарски, вогнали нашу Червоную Русь еще глубже в польщизну»[23]23
  «Владимирия», 1894 год.


[Закрыть].

Поздний Кулиш в казаках видел разлагающее, разрушительное явление, в казачьем автономизме нет для него более никакого романтизма – одно сплошное предательство интересов Руси и русского народа. И собственно самой украинской идеи, потому что Кулиш не мог себе помыслить Малороссию/Украину оторванной от России. И многие свои мысли он по-прежнему излагает по-украински. Но какие это мысли! Я позволю себе процитировать отрывок из его стихотворения без перевода, в конце концов, русскому человеку при желании нетрудно понять смысл этого текста, в котором ясно видно сразу – вот ведь какой парадокс – патриота России и яростного украинского автономиста.

 
Наші предки москалями вас по ляцькій моді звали,
В Азію китайську ваших славних предків одпихали,
Ви ж на займані своїй розумно господарювали,
Руську землю й руську честь од ворогів обороняли.
Наші предки з поляками руським світом тяжко колотили,
А втворити руського письменства в себе не здоліли…
 
 
(Наши предки москалями вас по польской моде звали,
В Азию китайскую ваших славных предков «выселяли»,
Вы же на своей земле разумно управляли,
Русскую землю и русскую честь от врагов защищали.
Наши предки с поляками с русским миром тяжело воевали,
А создать русской литературы сами не смогли…)
 

О его отношении к украинской литературе следует сказать отдельно. О писателях-галичанах, да и малороссах, он, глубоко образованный человек, отзывался с нескрываемым пренебрежением, они поражали его своей дремучестью и ограниченностью:

«Немногие из них изучали памятники народной словесности хотя бы с тем прилежанием, с каким студент готовится к экзамену. В изучении разговорного народного языка также не заметно у них особенных успехов. Доказательством того и другого служит неловкость, с которою они принимаются за перо в журнальных статейках или книжонках, предназначаемых для народного чтения. Исключений из этого общего правила можно насчитать весьма немного. Неудивительно после этого, что народ не узнает в их писаниях своей родной речи, а сословие образованное видит в их языке извращение общего письменного языка. Мало того: неразвитость литературного вкуса вообще – не говоря уже о языке – так и разит в этих неловких попытках беседовать печатно с публикою: так и видно, что за это важное дело берутся у нас не самые лучшие, а только самые смелые».

В 2008 году Нацбанк Украины предложил было напечатать портрет Пантелеймона Кулиша на купюре в тысячу гривен, предполагалось тогда ее вводить. Но проект отклонили, решив такую купюру не вводить. Однако характерно, что сегодня на Украине имя Кулиша не слишком распространено и не слишком популяризируется. И правда, как вписать в стройную историю великой Украины человека, писавшего про «недолюдків націоналістів українських» такие слова: «Наші ж народом зробили анти народ, так само як ляхи видумали «народ шляхетський», братарозбивашку «народу козацького». («Наши же народом сделали анти-народ, так же как поляки выдумали «народ шляхетский», братарозбивашку «народа казацкого».)

И что сделать, если человек, по сути определивший развитие украинской письменной культуры, на украинском же языке писал про казаков и Украину такое[24]24
  Куліш П. О. До С. Носа, 13 мая 1888 // Вибрані листи Пантелеймона Куліша.


[Закрыть]:

«Повтікавши од Хмельничан у Харківщину, Вороніжчину і т. д. величали ми себе татарською назвою «козаки», а свій край і в нових слободах і в давніх займищах звали польським словом Ukraina (по-російськи – Украйна) і плакались над сим словом, неначе в приказці Бог над раком. Тепер ми бачимо, що з давніх-давен були радними з Руссю московською і вірою, й мовою, через те налічуєте Ви нас по московських державах до 40 мільйонів. Розлучив нас із ними лях, кохаючись у козаках поти, поки вони його спалили й зарізали, а недопалену і недорізану Ляхву піймала за чуб правою рукою Москва, держучи лівою за чуба ж таки козака. Навіть хохлом зве нас Москаль через те, що ми взяли на себе образ і подобіє свого наставника Ляха».

(«Побежав от Хмельничан в Харьковскую, Воронежскую и т. д., величали мы себя татарским названием «казаки», а свою землю и в новых слободах, и в древних займищах звали польским словом Ukraina (по-русски – Украйна) и плакались над этим словом, как будто в поговорке Бог над раком. Теперь мы видим, что с давних времен были едиными с Русью московской и верой, и языком, потому нас вместе с ними почти 40 миллионов. Разлучил нас с ними поляк, дружа с казаками, до тех пор, пока они его сами не сожгли и зарезали, а недожженного и недорезанного Поляка поймала за волосы правой рукой Москва, держа левой рукой за чуб козака. Даже хохлом зовет нас Москаль за того, что мы взяли на себя образ и подобие своего наставника Поляка».)

Но вернусь все же к Галиции. Там еще в 70-е годы 19 века мало кто понял бы, что написал Пантелеймон Кулиш. Хотя реформа языка при поддержке австрийских властей шла активно. Слова из русского литературного языка, которым пользовалась русская интеллигенция, заменялись на правильные, истинно галицкие, или «украинские». «Направление» – «напрям», «современный» – «сучасний», «общество» – «товариство» или «суспільство». Вся москальская лексика выжигается каленым железом. На новом языке стали печатать и школьные учебники. Учителя пытались объяснить, что они в таком виде не понятны ни ученикам, ни самим учителям. Но недовольных учителей увольняли из школ. Русских чиновников, которые говорили о глупости и опасности реформы, выгоняли с работы. Писателей и журналистов, которые применяли дореформенное правописание, преследовали, как москальских агентов. Галицко-русский писатель Василий Ваврик вспоминал в своей книге «Терезин и Талергоф»:

«Крестьянину трудно было сразу перекреститься с русина на украинца. Ему тяжело было потоптать то, что было для него святым и дорогим. Еще тяжелее было ему понять, почему украинские профессора как-то туманно, хитро и блудно меняют Русь на Украину и путают одно имя с другим. Всем своим существом народ осознал, что творится неправда, фальшь, измена…»

В 1892 году в Галиции было введено фонетическое написание слов, это когда буквы пишутся, как слышатся. Если фонетику ввести, например, в русский язык, то любой местный говор можно запросто превратить в особую систему письменности. В 1893 году и австрийский парламент подтвердил фонетическое письмо для «украинского языка». Вот только украинцев отдельной нацией в Австрии не считали. И сами жители Галиции, даже те, что причисляли себя к «украинцам». А язык как раз и стал этаким особым «галицко-русским» или «карпато-русским» языком.

Василий Ваврик

На нем писал, например, знаменитый поэт Иван Франко, которого в годы СССР как-то стало принято считать украинским. Сам он себя долго считал русином и в молодости входил в русофильское общество, а потом, в 90-е годы 19 века, он был одним из инициаторов создания «Русско-украинской радикальной партии». То есть надо понимать – слово «украинец» долгое время означало политическую принадлежность, но не национальность.

Но писал Иван Франко на создаваемом украинском языке, потому что, конечно, он был ближе народному говору, чем русский литературный. В этом смысле он, безусловно, великий украинский поэт и писатель. Вот только стоит помнить, что герои многих его произведений – прикарпатские русины. Русские, проще говоря. Причем, как подсчитали исследователи, ранние произведения Ивана Франко заметно отличаются от более поздних. Такие слова, например, как «взгляд», «воздух», «войско», «вчера», в более поздних изданиях уже заменены на «погляд», «повітря», «військо», «вчора». Изменения делал и сам Иван Франко, ставший активным участником украинского движения в Галиции, и его помощники и редакторы. Всего в 43 прижизненно напечатанных произведениях филологи насчитали более 10 тысяч изменений. И правки продолжали вносить и после смерти Франко.