Текст книги "Годы возмездия. Боевыми дорогами от Керчи до Праги"

Автор книги: Андрей Еременко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 60 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

Выпуск валовой промышленной продукции в 1943 году составил 117 % по отношении к 1942 году [107] .

Особенно серьезные успехи были достигнуты в добыче угля, производстве электроэнергии, чугуна, алюминия, металлургического оборудования, а в первой половине 1944 г. должен был вступить в строй действующих еще ряд предприятий. Рост тяжелой промышленности, естественно, способствовал расширению военного производства. В 1943 г. в нашей стране было изготовлено 35 тыс. самолетов, 16 тыс. средних и тяжелых танков, около 45 тыс. орудий калибра 76 мм и выше, 458 тыс. пулеметов, 3,4 млн. винтовок и карабинов, 175 млн. снарядов, мин и авиабомб [108] . Такое количество высококачественной боевой техники действительно способно обеспечить решительные наступательные действия нашей армии.

К началу 1944 г. остался позади и самый тяжелый период в области сельского хозяйства. Захватчики были изгнаны с Северного Кавказа, Кубани, Приморья, Левобережной Украины, являвшихся крупными поставщиками сельхозпродукции. На названных территориях началось быстрое восстановление колхозов и совхозов. Народ, воодушевленный успехами на фронтах, трудился с удесятеренной энергией.

Учитывая все это, Верховное Главнокомандование Красной Армии планировало на лето 1944 г. продолжение крупных наступательных действий стратегического масштаба. Весной успешно заканчивались операции на Ленинградском направлении, на Украине и в Крыму. Летом предстояли сражения в Карелии, Белоруссии, Западной Украине, Прибалтике и другие.

Во время нашей беседы А.И. Антонов сообщил, что ведется всесторонняя подготовка к летней кампании. Однако не везде дела идут успешно. В частности, неважно для нас сложилась обстановка на участке 2-го Прибалтийского фронта. Начальник Генерального штаба дал мне понять, что туда я и назначаюсь. Однако на прямой вопрос о моей новой должности он ответил уклончиво. Я понял его, поскольку решение еще не принято Ставкой окончательно, он не мог мне сказать больше того, что уже сообщил. В нашем Генеральном штабе всегда существовал строжайший порядок в сохранении тайны, даже тогда, когда это касалось людей, которым не было основания не доверять. Да иначе и быть не могло. Каждый должен знать лишь то, что ему нужно по службе, и не раньше, чем это необходимо для дела. К Генеральному штабу тянулись все нити управления Вооруженными Силами. Здесь разрабатывались все стратегические и оперативные вопросы, осуществлялся подбор кадров на высшие командные и штабные должности и т. д. Поэтому-то уста генштабистов и были накрепко замкнуты замком, к которому не имелось отмычек. Болтунов не подпускали к советскому Генштабу на пушечный выстрел.

Из Генерального штаба я направился в ГКО, который теперь вновь размещался в Кремле. Разговор с И.В. Сталиным был недолгим. Действия Отдельной Приморской армии получили высокую оценку. Верховный Главнокомандующий сразу же сообщил мне, что я назначаюсь командующим 2-м Прибалтийским фронтом, общая задача которого состояла в проведении крупной наступательной операции совместно с 1-м Прибалтийским фронтом, конечная ее цель сводилась к освобождению Латвии, ее столицы Риги и побережья Рижского залива.

В конце нашей беседы было подписано и вручено мне постановление ГКО о назначении командующим войсками 2-го Прибалтийского фронта. Этим же постановлением генерал Владимир Николаевич Богаткин [109] назначался членом Военного совета фронта.

Верховный Главнокомандующий нелестно отозвался о деятельности командования 2-го Прибалтийского фронта.

Причины неудач наступательных действий в Прибалтике на первом их этапе раскрыты в книге С.М. Штеменко «Генеральный штаб в годы войны». Штеменко, побывавший с Маршалом Советского Союза Тимошенко в конце марта 1944 г. на 2-м Прибалтийском фронте и наблюдавший удар войск фронта 1 марта 1944 г., пишет, что продолжать наступление в тот момент не было смысла и его временно прекратили, так как враг яростно оборонялся. Нужно было выявить причины неудач и наметить задачи на будущее…

«3 марта, – продолжает Сергей Матвеевич, – опять все собрались на КП 2-го Прибалтийского фронта. Работали долго и пришли к общему выводу: прорыв очень сильной обороны противника на идрицком направлении не может дать желаемого результата без большого перевеса над противником в силах и средствах. Здесь были неизбежны значительные потери и огромный расход боеприпасов. Разведка доложила о переброске неприятелем в район Идрицы еще трех пехотных и одной танковой дивизии. Решено было отсрочить операцию на 8-10 дней. За это время предполагалось пополнить войска, поднакопить боеприпасов и дождаться подхода 3-го кавалерийского корпуса, выделенного по нашей просьбе для 2-го Прибалтийского фронта. Все сошлись также на том, что следует отказаться от прорыва на узком участке фронта в лоб идрицкой группировке. Целесообразнее казалось расширить фронт наступления с тем, чтобы выбрать более выгодное обходное направление севернее Идрицы. Свои соображения мы оформили в виде предложений, сопроводили конкретным оперативным планом и в тот же день отправили в Ставку. Главный удар 2-го Прибалтийского фронта намечался севернее железной дороги Пустошка – Идрица прямо на запад. Сюда стягивались почти все силы и средства с второстепенных направлений. В частности, на стыке с Ленинградским фронтом оставлялась всего одна дивизия и одна бригада. Удар 1-го Прибалтийского фронта планировался вдоль той же железной дороги из района западнее Невеля и тоже силами двух армий.

Через несколько часов из Москвы последовал ответ. Нам предписывалось основной задачей считать выход главными силами 2-го Прибалтийского фронта на левый берег р. Великая севернее Идрицы и разгром общими усилиями двух фронтов идрицкой группировки противника. Ни в коем случае не разрешалось ослаблять стык с Ленинградским фронтом…

Ставка, следовательно, опять привлекала наше внимание главным образом к району Идрицы.

…Военным советом 2-го Прибалтийского фронта предлагался глубокий удар на Новоржев, где можно было потом объединить усилия нескольких армий. И.В. Сталин с этим тогда согласился. Прошло более месяца. Обстановка изменилась. Но мнение у командующего и ряда других руководящих работников фронта осталось прежним. С.К. Тимошенко не мог не считаться с этим, тем более что он сам в какой-то мере солидаризировался с ними на совещании 3 марта. И в то же время ему, как представителю Ставки, надлежало неукоснительно проводить в жизнь ее требования.

Имелась и другого рода сложность. Некоторые командующие армиями долгое время находились в плену предвзятой идеи, будто противник неизбежно сам отойдет за р. Великая. А раз так, зачем губить людей и тратить снаряды? Не лучше ли подождать с наступлением?

После неудачных боев 1 и 2 марта разговоры об отходе немецко-фашистских войск вроде бы прекратились. Противник делом доказал, что он не думает сдавать позиции. Но кто мог поручиться за то, что все, кому следовало организовать наше наступление, твердо в этом убеждены?…

10 марта наступление возобновилось. Проводилось оно энергично, но результатом были лишь две вмятины в обороне противника – одна в 25, другая в 20 километров по фронту и по 7–9 километров в глубину.

18 марта с утра С.К. Тимошенко еще раз созвал совещание командующих фронтами, членов военных советов и начальников штабов».

В итоге этого совещания, как пишет С.М. Штеменко, было составлено донесение, в котором «Верховному Главнокомандующему докладывалось о скромных результатах наступления и наших потерях. Достаточно подробно излагались причины постигшей нас неудачи. При этом указывалось, в частности, что на идрицкое направление противник сумел перебросить с Ленинградского фронта 24-ю пехотную, 28-ю легкопехотную и 12-ю танковую дивизии, а с других участков Прибалтийских фронтов – 132, 290 и 83-ю пехотные дивизии. Не скрывалось и то, что в сложных условиях Прибалтики требовались более тщательная подготовка к наступлению и несколько лучшая организация боя. Для подготовки новой операции на том же идрицком направлении у Ставки испрашивался месячный срок. В числе других просьб наиболее существенными были две: пополнить фронты боеприпасами и довести численность дивизий до пяти-шести тысяч человек. Со всем этим Ставка согласилась, и мы с еще большей энергией взялись за дело…

Апрельское наступление в Прибалтике с рубежа реки Нарвы и восточных подступов к Пскову, Острову, Идрице, Полоцку и Витебску снова оказалось малорезультативным. Фронты продвинулись незначительно, и поражения противнику, на которое мы рассчитывали, нанести не удалось» [110] .

19 апреля рано утром я вылетел в Великие Луки, в районе которых располагались тылы фронта. Близ командного пункта фронта не было аэродрома, могущего принять самолет С-47. Из Великих Лук в район несколько западнее оз. Ужо, где в с. Богданове располагался командный пункт и штаб фронта, я перелетел на самолете По-2, который мог сесть на небольшой площадке. Здесь меня встретил начальник штаба фронта генерал-лейтенант Л.М. Сандалов [111] , комендант штаба и другие офицеры. С Леонидом Михайловичем мы встретились как старые соратники, я хорошо знал его по Брянскому фронту, где он в мою бытность командующим этим фронтом был начальником оперативного отдела. В дальнейшем он оставался на этом фронте уже в должности начальника штаба (управление Брянского фронта в октябре 1943 г. стало управлением Прибалтийского, а затем 2-го Прибалтийского). Л.М. Сандалов, богато одаренный от природы человек, хорошо и всесторонне подготовленный штабной работник, к этому времени вырос в военачальника большого оперативного кругозора.

В последние годы жизни, прикованный к постели после авиационной аварии, Леонид Михайлович Сандалов успешно занимается литературным трудом, выпустил несколько интересных книг. Последняя из них, «Трудные рубежи» [112] , посвящена как раз его деятельности на 2-м Прибалтийском фронте. Она предельно сжата и касается почти исключительно личных впечатлений автора.

Было около 2-х часов пополудни, когда мы приехали в Богданово. Машина остановилась около пятистенной колхозной избы, рубленной из добротного сосняка, здесь располагался пункт управления командующего фронтом. Вскоре сюда пришли вызванные дежурным командующий фронтом М.М. Попов и член Военного совета Н.А. Булганин. С Маркианом Михайловичем Поповым мы встретились тепло. Нас связывали с ним воспоминания о совместной работе под Сталинградом, когда он в конце битвы был моим заместителем и командующим 5-й ударной армией. Булганин встретил меня холодно. Дело в том, что еще в период моего командования 4-й ударной армией в начале 1942 г., когда Булганин был представителем Ставки ВГК на Западном фронте, мы с ним как-то не поладили.

После обмена обычными приветствиями на вопрос Маркиана Михайловича: «С какими вестями приехали к нам?» – я подал ему решение ГКО. Прочитав документ, он молча передал его Булганину. Стоит ли говорить, как неприятно подействовало содержание этой бумаги на обоих генералов. Начавшийся было разговор наш оборвался. Булганин, не сказав ни слова, быстро вышел из избы. Маркиан Михайлович же, напряжением воли отбросив неприятное раздумье, спросил меня, что будем делать дальше? Я предложил встретиться в этом же помещении через пару часов, после этого пригласил к себе Сандалова, чтобы посоветоваться с ним о ближайшей работе и отдать необходимые распоряжения. Я попросил его подготовить приказ о моем и В.Н. Богаткина вступлении в должности и вызвать к 12 часам завтрашнего дня на совещание командующих войсками и членов военных советов армий, заместителей командующего фронтом, командующих родами войск, начальников служб и некоторых других генералов и офицеров. Пока Леонид Михайлович выполнял это указание, я заслушал доклад начальника оперативного отдела штаба фронта генерал-майора Сергея Ивановича Тетешкина [113] , который кратко ознакомил меня с составом и состоянием войск фронта. В состав 2-го Прибалтийского фронта в этот период входили следующие объединения: 1-я ударная армия, 10-я гвардейская армия, 3-я ударная армия, 22-я армия, 15-я воздушная армия, 5-й танковый корпус, 3-й гвардейский кавалерийский корпус и 43-я Латышская стрелковая дивизия.

Пока С.И. Тетешкин, не вдаваясь в подробности, характеризовал состояние этих войск, вернулся Маркиан Михайлович Попов. В военное время для передачи войск требовалось соблюдение минимальных формальностей. Ими мы и ограничились. Не создавая никаких комиссий, подписали акт о том, что я принял, а генерал М.М. Попов сдал войска фронта, вооружение и имущество по состоянию на 20 апреля 1944 г. Одновременно мы подписали соответствующее донесение об этом в Ставку. Тут же мы простились с Маркианом Михайловичем. А на следующий день рано утром он вместе с Булганиным улетел в Москву.

20 апреля, в первый день моего пребывания на 2-м Прибалтийском фронте, до позднего вечера работали мы с Л.М. Сандаловым, С.И. Тетешкиным и заместителем начальника штаба армии генерал-майором М.С. Масловым [114] .

Перед 2-м Прибалтийским фронтом действовали части 16-й полевой армии немцев в составе 43-го армейского корпуса (69, 83-я пехотные, 13-я артиллерийская дивизии); 2-го армейского корпуса (23, 93, 218-я пехотные дивизии); 6-го армейского корпуса, укомплектованного насильственно мобилизованными в вермахт представителями других национальностей, несколько частей состояло из изменников Родины, они причислялись к войскам СС; 10-го армейского корпуса (28, 329, 81 и 24-я пехотные дивизии).

Всего перед фронтом отмечалось 13 дивизий, 5 отдельных полков и до 11 отдельных батальонов, в том числе в первой линии 10 пехотных дивизий, 4 отдельных полка и 3 отдельных саперных батальона [115] . На одну пехотную дивизию приходилось в среднем 16 км фронта, а на 1 км фронта – 6,5 артиллерийских орудий и 0,3 танка.

2-й Прибалтийский фронт имел 31 стрелковую дивизию, 1 танковый корпус, 4 стрелковые бригады, 3 танковые бригады, 3 кавалерийские дивизии и 1 укрепленный район. На одну стрелковую дивизию у нас приходилось в среднем 12 км фронта, а на каждый километр – 20 артиллерийских стволов и 1,2 танка.

Таким образом, мы превосходили противника в два раза по численности войск, артиллерийских стволов и авиации, а по танкам – в четыре. Соотношение сил складывалось в нашу пользу, но такое превосходство наступающей стороны нельзя было признать достаточным, если учесть условия местности, недостаток боеприпасов и прочность вражеских укреплений. Тем не менее бывало немало случаев, когда наши войска одерживали победы, располагая меньшим превосходством, а то и уступая противнику по численности и оснащенности. Я, естественно, осведомился у Л.М. Сандалова о том, какие, по его мнению, причины помешали фронту выполнить поставленные перед ним задачи. Леонид Михайлович вначале перечислил объективные причины, которые я уже упомянул выше. Это, однако, не удовлетворило меня. Я попросил начальника штаба по-партийному подойти к анализу недочетов, ибо без их устранения невозможно было наладить дела и нанести поражение врагу. Я сказал, что всегда был высокого мнения об организаторских способностях генерала М.М. Попова, что лично знаю многих командармов, командиров корпусов и дивизий, что, наконец, и сам факт укомплектования фронта в основном ударными и гвардейскими объединениями говорит о высоких боевых качествах его войск.

Я сказал ему: «Леонид Михайлович, я знаю, что нелегко рассказывать о неудачах, тем более если в них имеется и доля твоей вины, но партия учит нас говорить правду, какой бы горькой она ни была». Сандалов не отвел взгляда и, помолчав несколько минут, как бы собираясь с мыслями, произнес: «Что же, если начистоту, по-партийному, я скажу свое мнение». И как-то выпрямившись, точным, немного книжным языком продолжал: «С оперативной точки зрения основная причина неудач наших наступательных действий состояла в том, что противнику всякий раз удавалось вскрыть наши замыслы и принять меры по укреплению соответствующих участков. Как видно, мы недостаточно в оперативном и тактическом отношении маскировали наши замыслы. Из показаний пленных в последнее время выяснилось, что гитлеровское командование с большой точностью установило направления наших ударов и упреждало их, маневрируя силами и средствами, снимая войска с неатакуемых участков, при наличии глубоко эшелонированной обороны и возможности ее быстрого наращивания в глубину. Через несколько дней, достигнув незначительного продвижения, приходилось приостанавливать наступление. Перенос удара на другое направление при недостаточной маскировке не давал необходимого результата». Кроме этой, основной, по мнению Леонида Михайловича, причины были и другие недостатки. Он упомянул, в частности, о не всегда удовлетворительной организации разведки. При перенесении направления удара на новый участок не удавалось должным образом вскрыть систему оборонительных сооружений и систему огня противника. Артиллерийская и авиационная подготовки давали небольшие результаты. У противника сохранялось большое количество артиллерийских и минометных позиций, а также живая сила. Было ясно, что и общевойсковая разведка, и разведка родов войск, особенно артиллерийская, не справлялись со своими задачами.

Таковы были причины недостаточных успехов фронта с чисто оперативной точки зрения.

Я осведомился у Л.М. Сандалова, С.И. Тетешкина и М.С. Маслова, почему командование фронта допустило эти промахи. Леонид Михайлович ответил коротко: «Спешка, товарищ командующий, вредила нам».

Я понял его. Дело в том, что в это время, особенно в начале марта, Ставка начала осуществление широко задуманного плана наступательных действий на целом ряде оперативно-стратегических направлений. С целью недопущения маневрирования немецко-фашистских войск в масштабах советско-германского фронта необходима была активизация действий и в Прибалтике. Поэтому Ставка и торопила командование 2-го Прибалтийского фронта. Маркиан Михайлович, опасаясь крутых мер со стороны Верховного Главнокомандования, вынужден был спешить, а спешка – плохой помощник в деле организации активных действий. Быстрые переносы направлений ударов без скрупулезной маскировки и продуманной дезинформации противника не позволяли осуществить в полной мере замыслы командующего и начальника штаба. Как видно, поначалу генерал Попов и сам полагал, что осуществить наступление, располагая действительно солидными силами, будет нетрудно. Поэтому первая операция не была подготовлена всесторонне. Неудача вызвала обоснованные нарекания со стороны Ставки и затем началась та самая спешка, о которой говорил Л.М. Сандалов. Если бы командованию фронтом после первой неудачи дали время разобраться в обстановке, проанализировать причины неуспеха, то последующих промахов не было бы и Маркиан Михайлович справился бы с задачей. Но вместо этого последовали разносы и требования в кратчайший срок добиться продвижения. Теперь же ситуация складывалась по-иному. Взвесив все это, я решил просить времени, чтобы войти в курс дела и основательно подготовить войска к наступлению.

Конечно, нельзя было ограничиваться выявлением этих основных причин, и я, по своему обыкновению, продолжал выяснять все детали. Так, в дальнейшем нам удалось установить, что разведчики в армиях работали только там, где в данный момент готовилось наступление, а действовать надо было непрерывно днем и ночью на всех участках. Противник же, по-видимому, поняв это, догадывался о наших намерениях, а иной раз и искусно подбрасывал нам ложные данные, которые в спешке принимались за чистую монету.

Изучая оперативные документы штаба, я установил также, что во фронте не всегда благополучно было с вопросами взаимодействия на поле боя между пехотой, танками и артиллерией, в особых условиях болотисто-лесистой местности.

Так, в оживленной беседе, которая носила довольно непринужденный характер, мы выяснили сложившуюся обстановку. Ясно стало, что предстоит сделать в ближайшее время.

На следующий день, который был фактически первым днем моего командования войсками 2-го Прибалтийского фронта, точно в 12 часов, началось совещание руководящего генералитета фронта. Все приглашенные были в сборе, за исключением командарма 1-й гвардейской генерала Н.Е. Чибисова, который вошел в помещение в разгар совещания, причем без разрешения. Он опоздал на полчаса, хотя командный пункт его армии находился ближе других. Я вынужден был сделать генералу замечание и вежливо спросить о причине опоздания. К моему удивлению, Н.Е. Чибисов, не извинившись, довольно резко сказал, что опоздал на несколько минут из-за непролазной грязи на дорогах.

– Не велико событие, – заключил он, ища взглядом у присутствующих поддержки.

Признаться, я не привык к такому поверхностному отношению к служебному долгу и прямо сказал об этом опоздавшему, заметив, что после совещания буду вынужден ознакомить его отдельно с теми вопросами, которые рассматривались в его отсутствии. Про себя я отметил, что необходимо наладить дисциплину и среди руководящего состава, ибо даже намек на недисциплинированность высшего командного состава чреват большими провалами в боевой обстановке.

Совещание длилось около двух часов. На нем я ознакомил участников с постановлением ГКО, изложил уже известные читателю причины неудач фронта и дал несколько неотложных советов по организации разведки, боевой подготовке войск, улучшению оборонительных позиций.

Третий день своего пребывания на 2-м Прибалтийском фронте я посвятил знакомству и беседам с основными работниками фронтового управления, моими ближайшими помощниками. В частности, оказалось, что на фронте имеется два заместителя командующего: генерал-лейтенанты Михаил Никанорович Герасимов и Максим Антонович Антонюк. Правда, официально должность генерала Герасимова именовалась «заместитель командующего», а генерала Антонюка – «помощник командующего по формированию». Мне представились также командующий бронетанковыми и механизированными силами фронта генерал-лейтенант танковых войск Михаил Львович Чернявский и командующий артиллерией фронта генерал-лейтенант артиллерии Петр Никитич Ничков [116] . Я говорил с ними главным образом о тех нерешенных вопросах, которые входили в круг их непосредственных обязанностей. Беседа с генералом Ничковым, с которым прежде мне не доводилось встречаться, убедила меня в том, что Петр Никитич большой знаток артиллерии, к тому же он высказал много свежих и глубоких мыслей о методах ее применения в современных операциях. Ничков произвел на меня впечатление военачальника, умеющего горячо отстаивать свое мнение. В дальнейшем я убедился, что первое впечатление не обмануло меня. Генерал-лейтенант артиллерии Ничков во многом содействовал успеху фронта в последующих операциях.

О генерале Чернявском я не смог во время первой беседы составить сколько-нибудь определенного мнения. Мне показалось, что он недостаточно свободно ориентируется в вопросах применения танков и самоходных установок в конкретных условиях нашего фронта. Во всяком случае, «главный танкист фронта» не высказал мне тогда никаких своих идей или планов, направленных на активизацию бронетанковых сил в предстоящих ожесточенных боях. Я не мог, конечно, безапелляционно считать, что у него вообще их нет. Дело в том, что, правда, очень редко, среди военных попадались «дипломаты», стремившиеся сначала узнать мнение начальства по тому или иному вопросу.

Что касается моих заместителя и помощника, то я прежде всего не мог понять, зачем их двое. Оказалось, что М.Н. Герасимов был заместителем, так сказать, по общим вопросам, а М.А. Антонюк имел основной задачей руководство боевой подготовкой и сколачиванием прибывающих на пополнение войск.

Герасимов обладал хорошей теоретической подготовкой, однако из его деятельности на 2-м Прибалтийском фронте пока нельзя было заключить, что он успешно увязывал теорию с практикой.

Боевая подготовка войск фронта, как я уже говорил выше, оставляла желать много лучшего. Надо сказать, что Антонюк отдавал много времени и сил организации боевой учебы, но результаты были небольшими из-за того, что недостаточно учитывались непосредственные задачи, стоящие перед войсками. Из беседы с генералом Антонюком выяснилось, что он несколько оторвался от боевой практики войск, недостаточно хорошо уяснил особенности театра военных действий, системы обороны противника, его тактики. В свою очередь, Попов и Герасимов, занимавшиеся организацией и руководством боевыми действиями войск, почти не вмешивались в планирование и ход боевой подготовки.

Беседы с моими непосредственными помощниками помогли мне глубже осмыслить положение дел и задачи, которые стояли передо мной как старшим начальником. Один из секретов руководства, как мне кажется, состоит в том, чтобы уметь развязать инициативу и способности подчиненных, вдохнуть в них уверенность в собственные силы и вместе с тем направить их деятельность по тому руслу, которое ведет к успеху общего дела.

Следующей своей задачей я считал выяснение вопросов обеспечения войск. Мы знаем, что афоризм Фридриха Прусского, будто путь к сердцу солдата лежит через желудок, характеризует не солдата, а самого Фридриха с его примитивным солдафонством. Тем не менее известно, что вопросы снабжения войск в любой войне теснейшим образом связаны с их боеспособностью. К сожалению, бывший член Военного совета, в обязанности которого входил контроль за деятельностью службы снабжения, занимался этим вопросом весьма поверхностно. На фронте имели место случаи перебоев в снабжении солдат. В частности, это касалось 1-й ударной армии. Чтобы решить этот вопрос, я вынужден был переключить дивизию легкой бомбардировочной авиации на доставку печеного хлеба войскам 1-й ударной армии. Ясно, что это была «пожарная» мера, и нам с Богаткиным предстояло вплотную заняться вопросами тыла и снабжения.

После решения неотложных вопросов в штабе фронта необходимо было выехать в войска, чтобы на месте изучить положение дел.

Войска 2-го Прибалтийского фронта занимали участок более 200 км по фронту. Справа действовала 54-я армия 3-го Прибалтийского фронта, слева – 4-я ударная армия 1-го Прибалтийского фронта. На правом фланге нашего фронта действовала 1-я ударная армия, которой командовал генерал-полковник Н.Е. Чибисов, левее действовала 10-я гвардейская армия (командующий генерал-лейтенант М.И. Казаков). Далее 22-я армия (командующий генерал-лейтенант Г.П. Коротков). На самом левом крыле фронта находилась 3-я ударная армия (командующий генерал-лейтенант В.А. Юшкевич).

Знакомство с войсками фронта мы начали с 1-й ударной армии. Она имела в своем составе 14-й и 12-й гвардейские стрелковые корпуса, 90-й стрелковый корпус и танковую бригаду. Прежде всего я познакомился с работой штаба армии, побывал в 23-й и 52-й гвардейских дивизиях, 26-й и 182-й стрелковых дивизиях, в 74-й гаубичной артиллерийской бригаде и 18-й танковой бригаде.

Ближе познакомиться с людьми, которым предстоит под твоим руководством решать сложные задачи на поле боя, мне представляется очень важной задачей вновь назначенного командира. Особенно ответственным при этом является умение не только подметить недостатки и возможно более обстоятельно наметить пути их устранения, но и самому поучиться у подчиненных, приобретших опыт боевой работы на данном участке, ибо специфика военной практики такова, что никогда не бывает совершенно одинаковых условий на разных участках фронта.

Но старший командир учится у подчиненных молча, а о недостатках вынужден говорить громко, а иногда и резко. Привычно откладывая в памяти положительные моменты в организации войск, я вместе с тем заострил внимание командного состава армий, корпусов и дивизий на ряде существенных недостатков, сразу бросившихся мне в глаза. Прежде всего оказалось, что оборона недостаточно хорошо подготовлена в инженерном отношении, траншеи не везде были полного профиля, оставляли желать лучшего маскировка и заграждения перед передним краем, не всюду правильно были устроены минные поля, довольно значительное количество оружия было в неисправном состоянии. Обнаружилось далее, что немало молодых солдат почти не стреляло из боевого оружия.

Наличие этих недостатков укрепило у меня убеждение в необходимости, прежде чем начинать наступление, четко наладить тактическую и техническую подготовку офицеров, генералов и войск в целом.

Не мог я пройти мимо ряда других пробелов, имевших место в частях и соединениях армии. Так, посетив 26-ю стрелковую дивизию, я обнаружил совершенно беззаботное отношение к вопросам разведки.

Командир этой дивизии полковник Корнелий Георгиевич Черепанов произвел на меня весьма благоприятное впечатление как опытный и волевой командир. Тем не менее оказалось, что дивизия, более месяца находившаяся на одном и том же участке, не захватила здесь пока ни одного пленного. В этом была, конечно, вина и армейского и корпусного командования, не проявивших должной требовательности в этом вопросе. Пригласив командира дивизии и всех, кто сопровождал меня, я направился к дивизионным разведчикам. Четким рапортом нас встретил старшина Озерецковский, дав команду «Вольно», я собрал вокруг себя всех, кто из разведчиков оказался налицо. Это были закаленные в боях воины, видавшие виды. Я прямо сказал им, что командованию нужны «языки», и спросил, смогут ли они в ближайшие три-четыре дня добыть хорошего «языка». Старшина уверенно заявил, что раз надо, «язык» будет.

Знакомясь с войсками 1-й ударной армии, я все более убеждался, что большинство недостатков в боевой деятельности войск и их материальной обеспеченности следовало отнести за счет командующего армией генерал-полковника Чибисова, который, как выяснилось, почти не бывал в войсках, никогда лично не руководил учебой подчиненных, не проводил учений в войсках. Никандр Евлампиевич Чибисов был моим ровесником, он происходил из трудовой семьи. Тем не менее ему удалось еще в дореволюционное время получить приличное образование: он учился в духовной семинарии, а затем в лесном институте. В 1913 г., как и я, он был призван в царскую армию, попал в гвардейскую часть и, имея хорошую общеобразовательную подготовку, быстро пошел в гору. Окончив школу прапорщиков, он к концу империалистической войны командовал ротой в гвардейском полку в Петергофе, получив чин штабс-капитана. После Октября он перешел на сторону Советской власти и активно участвовал в гражданской войне. Великая Отечественная война застала Чибисова в должности командующего Приморской армией, затем он был заместителем командующего Брянским фронтом у М.М. Попова, в 1942 г. командовал некоторое время 3-й ударной армией. В довоенное время Никандр Евлампиевич окончил Военную академию им. Фрунзе, он был человеком хорошо подготовленным в оперативном отношении, обладавшим вообще широкими и разносторонними знаниями и интересами. Он, например, был большим знатоком и любителем музыки и утверждал, что не может жить без рояля.