Текст книги "Зеркало, или Снова Воланд"

Автор книги: Андрей Малыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

– Да будьте порешительней, уважаемый Валерий Иванович, – пристально взглянул на него глава могущественного ведомства, – раз уж так хочется, то непременно спросите.

– Да я, собственно, – пойманный на мысли, смутился Шумилов, – это ж очевидно, вот и хотел спросить… Ведь в таком виде могут и узнать, – посмотрел выразительно он на Бегемота, – многие же, наверняка, читали…

– Как можно узнать то, с чем ты никогда не сталкивался, – важно напыжился кот, – и чего по скудному человеческому разумению и вообще-то на свете быть не должно?.. Моржи там разные… или какие другие звери – это уж вам, пожалуйста, а вот меня почему-то ни в каком разе быть не должно. И где, я вас спрашиваю, обращаясь к логике, на свете справедливость, а, Галактион?

– Знамо дело, – почесав затылок всей пятерней и усмехнувшись, неопределенно буркнул парнина.

– Вот то-то и оно, – удовлетворенно вздохнул Бегемот. – А еще, к великому сожалению и личному огорчению, должен заметить, что ваш вопрос может касаться лишь просвещенных людей, каковых на самом деле не так уж и много. Многие же по своему невежеству предпочитают дешевую бульварную прессу… малохудожественного или детективного содержания…

– Ну ладно, – нетерпеливо перебил его «Воландин», – от этой трескотни с ума сойти можно. Надеюсь, милейший, – взглянул он на Шумилова, – теперь вам все так же предельно ясно, как и то, откуда в вашей реке вдруг объявились моржи?..

Наступила долгая пауза, во время которой Галактион начал сосредоточенно поправлять кепку на голове, тот, кого называли Тарантулом, – протирать вдруг ставшие запачканными очки, а кот, совсем наклонившись куда-то вниз, возиться и недовольно пыхтеть.

– Не слышу ответа, – вопросительно и твердо произнес «Воландин». – Бегемот, а ты не знаешь, случайно?.. И чего это ты там копаешься, плут? А?

– Да, мессир… Петрович… ну вот проклятый репейник зацепился, прилип, и выдрать его ну никак не могу. Того и гляди травму получишь невзначай, – словно не слыша к себе вопроса, пробурчал невнятно котяра.

– Мне что, вопрос повторить? – уже более грозно потребовал «Воландин». – Признавайся, твоих лап дело?

– Он сам виноват! Зачем ни с того, ни с сего нагррубил? – громко закричала снова оказавшаяся на плече у мальчугана Гарпия.

– Совершенно справедливо, святые слова. Вот и я говорю, – очевидно, закончив с репейником, мгновенно поддакнул распрямившийся кот. – И Тарантул с Галактионом вам охотно подтвердят… Я ведь правильно говорю? – обратился он к ним.

– Ну-у… знамо дело… – певуче протянул, роясь зачем-то в карманах, парень с соломенными волосами.

– И в мыслях сначала ничего не держал, – как можно убедительнее затараторил кот. – А то разважничались, называя себя моржами, задаются… А как до дела доходит – сразу не нравится… И что за охота купаться в такой холодной воде, не понимаю! Я лапой попробовал, и мне сразу же захотелось в тепло и уют, а некоторых сумасбродных задавак почему-то тянет наоборот…

Но здесь необходимо сказать, что лишь одна присутствующая на смотровой площадке персона оставалась абсолютно равнодушной к фиглярству разговорившегося кота, да и вообще ко всему происходившему вокруг. И этой непоколебимой персоной был некто Звездинский Иван Паисьевич, бледнолицый и худощавый мужчина на вид лет тридцати восьми-сорока, с длинными, почти до плеч волосами, как и у многих других творческих личностей, перетянутыми вокруг головы неширокой узорчатой лентой. Лицо его покрывала темно-русая, с уже наметившейся проседью борода, плавно переходящая в усы.

Никого и ничего не замечая, художник сосредоточенно поедал глазами покоившийся на мольберте холст и то, что находилось по ту сторону от него. И стоит ли здесь удивляться, что предметом его пристального внимания как раз и служило замечательное здание бывшего губернаторского дома, где теперь располагался фонд городского художественного музея. В своей левой руке он умудрялся удерживать фанерку с нанесенными на нее красками и несколько разных кистей, правая же рука владела лишь одним единственным рабочим инструментом. Совершив очередной мазок, художник отходил на пару шажков назад от холста и надолго застывал, словно видел его впервые. Затем срывался с места, что-то быстро смешивал на палитре и, подкравшись к мольберту, делал, подобно фехтовальщику, несколько легких уколов. Вновь отходил, щурил глаза и с очень серьезным видом замирал, сравнивая оригинал с создаваемой копией. Это было похоже на какой-то завораживающий магический ритуал.

Было очевидным, что эту творческую натуру занимает лишь исключительно то, над чем он сейчас самозабвенно работал. А на поднявшихся и прошедших на площадку мальчика и мужчин он не обратил ровно никакого внимания, как не замечал и то, что происходило и в данный момент совсем недалеко от него. Великое свойство творческих людей – умение не отвлекаться, а всецело сосредоточиться и перенестись на интересующий их предмет.

– А вообще-то должен признаться, – обращаясь уже к своему новому знакомому, продолжал кот, – так трудно иногда находиться без дела. Приходится с завистью наблюдать, – кивнул он в сторону художника, – как работают творческие личности, ничего-то не замечая вокруг себя. Хоть гром греми, хоть молнии сверкайте…

При этих словах Валерий Иванович внутренне вздрогнул и страшно удивился. Ведь это были очень знакомые в их семейном кругу слова. Можно сказать, с некоторого времени даже ставшие определенным паролем. Когда Шумилов что-то читал, писал или же смотрел по телевизору интересующую его передачу, он частенько не замечал, как по какому-то вопросу к нему обращались жена или же кто-то из детей. В этот момент он весь находился там, в зоне действия, и, естественно, не сразу реагировал на обращение. Сначала Вера Николаевна сильно раздражалась по этому поводу, считая подобное поведение супруга проявлением крайнего невнимания и неуважения к себе, затем успокоилась, списав все это на творческую искру мужа, а однажды взяла да и озвучила именно это самое выражение. Валерий Иванович потом шутки ради придумал еще три стихотворные строчки, и в итоге получилось совместное четверостишие, которое звучало так:

 
Хоть гром греми, хоть молнии сверкайте,
Весь в муках творчества я мыслю, я горю,
И попрошу – меня не отвлекайте,
Я занят тем, что НОВОЕ творю!
 

И вот теперь, когда Валерию Ивановичу необходимо было уединиться и сосредоточиться на какой-то своей работе, он шутливо предупреждал:

– Верунчик, у меня сейчас «Хоть гром греми, хоть молнии сверкайте…», поэтому попрошу десять граммов уединения.

И все становилось ясным, понятным и воспринималось как должное. А вот теперь Бегемот невольно взял и повторил этот самый семейный пароль. И, возможно, совсем не случайно? Шумилов пристально посмотрел на кота, а тот, как ни в чем не бывало, продолжал разглагольствовать:

– Правда, должен заметить, не отдавая симпатии ни одной из известных живописных школ, что у этого служителя Аполлона есть принципиальные ошибки, с которыми я… Петр Петрович, ну никоим образом согласиться не могу…

Все недоуменно уставились на напыщенного кота, а «Воландин», поморщив лицо, с откровенным недовольством произнес:

– Это черт знает что такое! Вы посмотрите, его опять потянуло сунуть нос не в свое дело! Насколько я знаю, ты такой же специалист по живописи, как Галактион по ораторскому искусству. Ты зачем, пройдоха, отнимаешь у нас время и пытаешься втравить в какую-то незначительную, мелкую интригу?

– Это я-то пытаюсь втравить, как вы изволили выразиться, в мелкую интригу? – надулся от обиды кот. – Это я понапрасну отнимаю время? Да вы же сами, мессир… то есть, прошу прощения, Петр Петрович, всегда учили нас зорко стоять на страже интересов нашего ведомства! Особенно если дело касается принципиальных вопросов. Не так ли?

– Ну… говорил, – вздохнув, недовольно согласился «Воландин». – Но какое отношение это имеет к данной ситуации? Не понимаю.

– Да самое непосредственное, Петр Петрович, – тут же оживился кот. – Я уж не говорю, что при таком плохом освещении можно и цвета перепутать и вместо желтого среднего добавить с излишком лимонного кадмия… Да пусть у меня лапы отсохнут, если я не прав. Вот вам и Тарантул с Галактионом подтвердят. Они полностью согласны со мной в этом вопро…

– Короче, – перебил его «Воландин», – ты можешь ясно изложить, в чем суть проблемы? – обратился он к разглаживающему ниточки усов «чиновнику».

– Видите ли, Петр Петрович, здесь я должен полностью поддержать Бегемота, – серьезно проговорил тот. – Ведь не зря же в свое время уважаемый автор проекта этого замечательного здания решил прорубить по фасаду ни много ни мало, а ровно тринадцать окон. Что, согласитесь, не может не радовать представителей нашего ведомства. Но также нельзя и не заметить, что этот увлеченный работой человек ни с того ни с сего вдруг решил нарушить, с позволения сказать, гениальную задумку автора и одно из имеющихся окон просто взял да и сократил, доведя их количество, что чрезвычайно обидно, до гораздо менее приятного числа двенадцать. Вот этим-то обстоятельством как раз и вызвано, как я считаю, справедливое недовольство Бегемота, – закончил он свое витиеватое изложение.

– Исключительно только этим, – тут же поспешно поддакнул кот, и взоры всех присутствующих устремились в сторону ничего не подозревающего живописца.

– Гм-м, вот оно что, – задумчиво проговорил глава могущественного ведомства, и в голосе его зазвучали металлические ноты, – ну это уже совсем другое дело… – и тут же добавил: – А не может ли быть это случайностью или простым недоразумением?

– Я думаю, что нет, – мягко отрезал Тарантул.

Шумилов с неподдельным удивлением выслушал эти странные монологи насчет ошибки художника, пересчитал окна по фасаду здания, и оказалось, что на втором и третьем этажах действительно было по тринадцать оконных проемов, а на первом – на два поменьше. Их место занимали входные двери, расположенные симметрично справа и слева. Он также прекрасно знал, что левая дверь была запасной и всегда держалась закрытой. А правая – рабочей. Входы в здание украшались ажурными навесами из кованого железа, а на правой входной двери вместо ручек поблескивали крылатые латунные грифоны с головой хищной птицы и туловищем льва.

В воздухе разлилось тревожное ожидание, и взгляды присутствующих непроизвольно приковались к «Воландину». А тот, между тем приблизившись к художнику и взглянув на незаконченное полотно, негромко покашлял в кулак, поправил ниточки усов и произнес:

– Прошу прощения, что вынужден нарушить ваше творческое уединение, но не могли бы вы, любезнейший, пояснить, в чем причина такой вольности, такого серьезного отступления от правдивости и достоверности изображаемого вами объекта?

В воздухе снова повисла пауза, а творческая личность, словно эти слова относились вовсе не к ней, продолжала молчаливо пританцовывать у мольберта. И лишь только когда секундная стрелка перешагнула барьер приличия, не поворачивая головы в сторону спрашивающего, художник неохотно выдавил из себя:

– А что вы, собственно, имеете в виду?

– Ну как же, милейший! Когда вы в малолетнем возрасте обучались в школе и проходили такую точную науку, как математика, вас ведь учили правильно считать?! И, если не ошибаюсь, у вас по этому предмету даже было «четыре»?

– Ну предположим, – буркнула творческая личность с вызовом, – и что из того… И что же дальше?

– А дальше, драгоценнейший вы наш Иван Паисьевич, – улыбнувшись, еще вежливее проговорил «Воландин», – не соизволите ли объяснить нам, темным людям, почему же вы изобразили на здании двенадцать окон по фасаду, в то время как автор проекта, уважаемый художник-архитектор четырнадцатого класса Паньков, предусмотрел в губернаторской резиденции по каким-то своим убедительным соображениям ни много ни мало, а именно тринадцать окон. И надо отметить, что высочайшие особы, в разное время осчастливившие своим присутствием это строение, остались работой зодчего весьма довольны. А вы, дражайший, грубо исказили действительность, взяли да на одно окно и уменьшили.

– Ну и что ж за беда? – втягиваясь в дискуссию и не оборачиваясь, равнодушно ответил художник. – Какая разница – двенадцать или тринадцать? Лично мне… первое число нравится гораздо больше, а тринадцать, признаться, я терпеть не могу! И на высочайших там особ мне ровным счетом глубоко наплевать… С самой высокой колокольни. Не те времена… И вообще, не люблю, когда без разрешения мне заглядывают через плечо.

При этих высокомерных и развязных словах художника от недобрых предчувствий у Шумилова тоскливо заныло где-то внутри, а у кота на спине даже вздыбилась шерсть, а глаза совершенно округлились.

Глава же могущественного ведомства на удивление еще больше развеселился, и левый глаз его засверкал золотистым огнем.

– Браво! Прекрасно сказано: «С самой высокой колокольни…» Очень романтично. Вот только сделать этого сейчас совершенно невозможно, а так приятно бы было полюбопытствовать. Редчайший случай – увидеть, как сын путевого обходчика и уборщицы плюет на высочайших особ! А скажите, достопочтенный Иван Паисьевич, а почему вам в голову пришла такая счастливая мысль изобразить именно это здание, а не какое-нибудь другое?

На некоторое время снова воцарилась тишина, во время которой бородач, перестав работать, долго всматривался в создаваемое произведение, словно над чем-то напряженно размышлял, а затем повернулся к «Воландину» и, смерив его пронзительным взглядом, вновь отвернулся и произнес:

– Вероятно, вы относитесь к моим недоброжелателям, судя по вашей информированности и иронии насчет моих родителей… Все вынюхиваете, выискиваете, плетете пакостные интриги… А мне, собственно говоря, плевать… Да, я горжусь тем, что мой отец был простым путевым обходчиком и умер на работе, можно сказать, прямо на рельсах, а мать всю жизнь мыла полы и убиралась на «Красном Перекопе»… Но родители мои здесь ни при чем… Если вам самим или тому, кто вас сюда подослал, не нравится то, что делаю я, пожалуйста, не смотрите, но и мне не мешайте. Идите, любуйтесь слащавыми пейзажиками Фурыкова или безвкусными натюрмортами Смычковича… Время нас непременно рассудит, в этом уж не сомневайтесь.

А вам я отвечу почему… От этого здания пахнет историей, а не дешевыми духами или вяленой рыбой, и каждый в истории должен оставить свой след. А уж там сотрется он или нет, самой истории об этом и судить, – и живописец гордо тряхнул головой.

«Воландин» посмотрел на своих подопечных:

– Как говаривал один мой знакомый – древнеримский философ Сенека: vox populi – vox dei – глас народа – глас божий, – потом весело глянул на Валерия Ивановича и вновь обратился к бородачу:

– Смею вас заверить, великодушнейший Иван Паисьевич, что антагонистом вашего творчества не являюсь, по той простой причине, как бы прискорбно ни звучало, что мне оно не ин-те-ре-сно, – проговорил он по слогам. – Как не интересно и то, что делают ваши оппоненты, эти самые распрекрасные Фурыков и Смычкович и всякие им подобные. А уж тем более к их сторонникам принадлежать никак не могу потому, как в вашем городе нахожусь совсем недавно. Да и не к лицу это мне… – несколько посерьезнел он. – А насчет истории и следов в ней – эта мысль мне близка и понятна, но, должен заметить, что, к сожалению, совершенно не нова. И не каждый волен пачкать в ней да следы свои оставлять. А вам-то, уж поверьте мне, она почти ничем не грозит… – проговорил он задумчиво. – Хотя… через сегодняшнее событие маленький следочек, пожалуй, и запечатлеется. К тому же должен, талантливейший вы мой, заметить, что в словах и поступках ваших имеется бесспорное противоречие. И заключено оно в том, что, желая на словах наплевать на высочайших особ, на самом деле вы пачкаете красками холст именно потому, что как раз высочайшие особы в свое время здесь и пребывали, отчего главным образом и пахнет историей от стен и камней этих. А не потому, что по ним постукивал своим инструментом какой-нибудь там Иван или Тимофей…

Ну что ж, вот и я попробую что-нибудь на память о себе оставить, да так, чтобы в ближайшие лет сто… по крайней мере, стереть никак не смогли… Как бы того не пожелали! – и он громко и страшно рассмеялся, отчего его заносчивый собеседник как-то вздрогнул, зябко поежился и сник. А глава могущественного ведомства, сверкая левым глазом, все продолжал: – А вот мы с моими… так сказать, коллегами, дражайший, должен признаться, в отличие от вас почему-то предрасположены именно к числу тринадцать и считаем недопустимым всякое искажение действительности в угоду чьей-то суеверности и глупейшей фантазии. И как тут прикажете поступить? Если последовать вашей бредовой логике, то завтрашний день тоже не имеет права на существование, а сразу же должно наступить послезавтра? А может быть, вам и число шесть не нравится? – грозно нахмурился «Воландин», отчего у Шумилова по спине и затылку тут же побежали мурашки. – И вместо именно этого количества колонн, украшающих вашу знаменитую беседку, ставшую, насколько я понимаю, одним из архитектурных символов города, вы изобразите на одну меньше?

– Изобразит! Клянусь моими шикарными усами, изобразит, – не утерпев, встрял в разговор Бегемот, разглаживая лапой торчащие в стороны усы. – Такие дремучесть и хамство ни перед чем не остановятся…

– Запрросто! – громко закричала Гарпия.

– Хамство – не должность, хамство – профессия, – авторитетно и веско отозвался «Воландин». И тут же, как бы между прочим, заметил: – Не нравится мне все это. Кто-то, по-моему, здесь лишний и портит своим присутствием всю атмосферу совсем неплохого вечера… А, как ты думаешь, Бегемот?

– Исключительно удачная мысль, шеф. Совершенно с вами согласен, – живо откликнулся кот. – Ко всем чертям собачьим… И что бы духу его здесь не было. – И тут же, вздыбив шерсть, рявкнул: – А ну, брысь!

В следующий же момент дерзновенный живописец, словно враз потеряв опору в ногах, начал отчаянно балансировать туловищем, но не удержался, а повалился, загребая руками, набок. Падая, он выставил руки с кисточками перед собой, но не успел долететь до земли, как его подхватил кто-то невидимый и сильный и резко подбросил вверх, отчего он закувыркался в воздухе и в мгновение ока скрылся из глаз.

От этой картины у Валерия Ивановича даже аж дух захватило, а кто-то, сидящий глубоко внутри него, обалдело воскликнул: «Вот это да!!!» Увидеть собственными глазами подобный «фокус» – это вам не в книге о нем прочитать!

– Ну вот, и атмосфера поприятнее стала, – как ни в чем не бывало, проговорил «Воландин». – Надеюсь, вы не очень шокированы этой для вас непривычной сценой, уважаемый? – обратился он к Шумилову и тут же добавил: – Но, согласитесь, ведь надо же как-то реагировать на неучтивость! А кстати, Аллигарио, продумай, пусть этот невежда, раз уж ему так не терпится, немного поплюется. И стоит ли на высокую колокольню взбираться, если можно неплохо и здесь, внизу…

Тут он подошел к недописанной картине и дунул на нее:

– Надо теперь и явное недоразумение исправить, пусть горожане хоть немного полюбуются…

– Это уж непременно… – возбужденно поддакнул котяра. – Совершенно согласен, принципами не поступаются.

Валерий Иванович вместе со всеми приблизился к полотну и с интересом взглянул на него.

Можно было без труда догадаться, что глава могущественного ведомства исправил допущенную несговорчивым художником оплошность, и на нарисованном здании теперь красовалась чертова дюжина окон, как наблюдалось и в оригинале. Но этого мало. На глазах изумленного Валерия Ивановича цвета красок, внезапно изменившись, налились чернотой, как будто сгустились сумерки, а несколько окон во втором этаже дома, словно натуральные, вдруг неожиданно и разом зажглись. Он непроизвольно оторвался от картины и увидел, что на втором этаже музея также загорелся свет. И тут только стало заметным, что вокруг как-то быстро стемнело, а вверху ожили головы фонарей.

Шумилов вопросительно повернулся к «Воландину».

– Не будем больше сегодня отступать от реальности, любезнейший, – хитро подмигнул тот. – Небольшие поправки – и копия вполне сравнима с оригиналом. Не так ли? Ей не хватает лишь рамки из приличного багета. Оправа должна подтверждать содержание, и тогда можно рассчитывать, что необходимый эффект будет достигнут.

Он тихонько ударил о землю тростью, и полотно украсилось отличной золоченой рамкой, которая с не меньшим успехом сама бы могла служить образцом высокого искусства.

– Ну вот, по-моему, это уже похоже на дело? – заключил он, глядя на готовую картину. – Теперь ты доволен, Бегемот?

– Вне всяких сомнений… Петр Петрович, отличная работа. И цветовая гамма совершенно не нарушена, – убежденно согласился кот, с важным видом рассматривая картину. – А как твое мнение, Галактион?

– Дык, знамо дело… плохо не покажется, – глубоко вздохнув, протянул парнина.

– Здоррово! – закричала восторженно птица. – Такую карртину нужно поместить только в Трретьяковскую галеррею, Ррусский музей или, наконец, в Эррмитажж!

– А вот это ты, Гарпия, напрасно, – тут же с жаром возразил кот, – клянусь своим аппетитом, что подобные шедевры способны украсить любые музеи мира. И парижский Лувр, и галерея Уффици во Флоренции, и мадридский музей Прадо почли бы за честь приобрести ее в свои коллекции. К тому же как истинный почитатель живописи должен заметить, что эту картину надо демонстрировать только в отдельной затемненной комнате и с направленной подсветкой, точно так же, как в свое время в Петербурге знаменитую картину Куинджи «Лунная ночь на Днепре», которая произвела в рядах ценителей этого вида искусства полнейший фурор.

Лишь только кот закончил свою речь, как все удивленно уставились на него, а конопатый пионерчик даже присвистнул:

– Вот это да! И откуда это ты все знаешь, Бегемот? Очень странно, что у тебя вдруг проснулась любовь к живописи. С чего бы это?

– Все понятно, – проговорил «Воландин». – А я-то думаю, кто это в моих книгах по живописи копался, и почему от них так рыбой несет? Так значит это ты, плут, без разрешения туда залез! Ты помял двести вторую страницу в одной из них и оставил на репродукции какие-то странные следы? Признавайся!

Кот тут же сделал виноватое выражение и извиняющимся тоном произнес:

– Честное слово, Петр Петрович, я только одним глазком заглянул… Прошу прощения, не утерпел. Но так захотелось узнать, и чего ради вы эти толстые книги порой листаете. А на той самой странице, что вы упоминали, уж такая невозможная вкуснятина изображена. Такие аппетитные и жирные рыбы, ну прямо как живые, что, признаюсь, не удержался и всего-то пару разочков нечаянно лизнул. – Виновато опустил он голову вниз. – Даже сам не знаю, как это и получилось…

– Ну еще бы, – снисходительно засмеялся «Воландин», – эта картина под названием «Рыбная лавка» вместе с четырьмя другими живописными холстами на сходные сюжеты как раз и была в свое время заказана художнику Снейдерсу епископом Антонием Тристом для украшения столовой его дворца в Брюгге и является как бы хвалебным гимном изобилию морских даров природы. Но больше без разрешения не смей туда лазить, понял? – тут же посерьезнел он. – Двумя разочками там, конечно, и не пахнет, а вся страница порядком излизана.

– Клянусь клыками саблезубого тигра, что больше ни разу без вашего разрешения не прикоснусь, – смиренно пропел котяра, – но уж если мне очень захочется, Петр Петрович, надеюсь, что вы не откажете своему верному слуге?

– Ладно, ладно, подлиза, – примирительно ответил «Воландин», – посмотрим на твое поведение.

Глядя на то, что теперь покоилось на мольберте, Валерий Иванович в прямом смысле слова картиной никогда бы не назвал, потому что это было не творение рук человеческих, а причудливая игра света и тени, в которой угадывались подлинное пространство и объем, живое движение воздуха. Словно кто-то, вырвав из действительности понравившийся ему пейзаж, заключил его в великолепную раму и в уменьшенном виде выставил на всеобщее обозрение. Хотя местоимение кто-то, как вы понимаете, здесь совершенно неуместно, а с полной определенностью можно было сказать, что автором так называемой картины теперь являлся сам глава могущественного ведомства.

Кот покрутил головой, потом, глядя на картину, почесал лапой за левым ухом и неожиданно обратился к «Воландину»:

– Прошу прощения за излишнюю навязчивость, но нельзя ли и мне здесь тоже следочек оставить?

– Ну что ж, попробуй, если ничего не напортишь. А что, я разве какую-то деталь упустил? – недоуменно посмотрел на свое детище «Воландин».

– Да нет, конечно, шеф, это точная копия оригинала. Я не в этом смысле говорил. Совсем не это имел в виду.

– А что же тогда?

– Ну это маленькое добавление, – хитро промурлыкал котяра и неизвестно откуда взявшимся простым карандашом написал на стене дома рядом со входом крупное слово «БЕГЕМОТ». – Ну вот теперь все!

Тут все наблюдавшие за действиями нахального кота от изумления даже пораскрывали рты, подивившись столь неприкрытой наглости, а глава могущественного ведомства даже насупил брови.

– Ну уж это слишком! Ты зачем испортил картину, негодяй? Теперь копия отличается от оригинала. Где ты видишь в действительности надпись на стене?

– Сейчас будет, мессир… Петрович, – сделал наивное выражение кот, направляясь в сторону музея, – в один момент исправим это пустяковое несоответствие.

– Стой! – грозно прикрикнул «Воландин», – никаких исправлений! Этого там только и не хватало. Сейчас вслед за тобой и всем остальным захочется в память о себе чего-нибудь понацарапать на стене и превратить приличное здание черт знает во что!

– Но я ведь первым заметил недостаток, – напыжился обидчиво кот, – и если бы не я, то, согласитесь, что справедливость не была бы восстановлена. Разве не так? Имею я право на моральное удовлетворение?

– Имеешь, – недовольно проговорил «Воландин», – но не подобным образом.

– А я больше никак не хочу, – упрямо надулся кот. – Подумаешь, всего-то одно безобидное слово! Можно, конечно, и поменьше размером…

– Согласен уменьшить в… пятьдесят раз, – отрезал «Воландин», – или вообще никак.

– Ну ладно, что с вами поделаешь, – недовольно пробурчал Бегемот, – только бы лучше не в пятьдесят, а хотя бы в сорок девять, тогда в бинокль было бы заметнее…

– Ну пусть будет в сорок девять, – согласился «Воландин» и еще раз подул на картину.

И тут же слово, уменьшившись, превратилось в едва различимую точку.

Кот попросил у Аллигарио бинокль, долго пыхтел и крутил его, всматриваясь в картину, а затем удовлетворенно сказал:

– Конечно, не как бы хотелось, но все же можно различить. Вы разрешите, Петр Петрович? – посмотрел он на того. – Определенно этот шедевр надо поместить на видное место, – и он оттащил произведение вместе с мольбертом в другой конец площадки, повернув тыльной стороной к реке. Немного отошел и покрутил по сторонам головой. – А теперь поправим и освещение, чтобы создать необходимый эффект, – при этих словах соседние фонари почти совсем погасли, а откуда-то сверху свесилась лампа, ронявшая на картину неяркий и узкий пучок света. – Вот теперь, похоже, то, что надо! А чтобы руками не лапали, нужно ограждение смастерить. Ну-ка, Галактион, помоги мне, – и они моментально натянули между краями площадки белую нетолстую веревочку с табличкой посередине: «За ограждение не заходить!». – Ну вот и порядок, теперь можно и народ подпускать! – взглянул он вопросительно на «Воландина». – А вы какого мнения, Петр Петрович?

– Я думаю, что несколько рановато. Для полноты ощущений, пожалуй, хорошая музыка здесь совсем бы не повредила.

– Отличная мысль, исключительно сильный ход! – воодушевленно поддакнул кот. – Быть может, небольшой оркестрик, человек, этак, на двадцать-двадцать пять? А?

– Ну нет, зачем же так много шума. Здесь прекрасно справится и один, к тому же если он… – не закончил фразу «Воландин» При этом он как-то загадочно улыбнулся и снова несильно ударил тростью.

И тут же по всему полукруглому периметру ограждения площадки загорелись крошечные разноцветные огоньки, придавая ей более нарядный и праздничный вид, а в самом центре появился высокий худощавый скрипач с длинными волосами в черном старомодном фраке с белым стоячим воротничком. В одной руке он удерживал скрипку, а в другой удивительно длинный смычок. Несмотря на очень слабое освещение, было заметно, что на бледном лице его проступает волнение, а глаза как-то странно и лихорадочно блестят.

Тут, наконец, хлынули и прогуливающиеся по набережной, которые, перешептываясь или негромко разговаривая, с любопытством посматривали на площадку, а «Воландин» опять ударил тростью и приветливо улыбнулся:

– Маэстро, прошу вас!

И тотчас же, закрыв глаза, музыкант решительно тряхнул головой и бросил на струны смычок, и они от восторга и нетерпения заныли, запели, застонали, а нервные тонкие пальцы в бешеном танце пустились в пляс, взрезав воздух, как молниями, звуками темпераментных мелодий.

Музыка клокотала и низвергалась из скрипки, как из волшебного фонтана, обдавая и заполняя собой все окружающее пространство. Звуков рождалось так много, что казалось, играет целый оркестр.

Никогда ничего подобного Шумилову раньше слышать не доводилось. От нахлынувших ощущений по спине и затылку у него побежали мурашки, а где-то внутри отозвался чувствительный камертон, наполняя глаза восторженной слезой.

– Не правда ли, сильные ощущения, уважаемый Валерий Иванович? – услышал он довольный голос могущественного гостя и словно очнулся.

– Совершенно необычные впечатления, Петр Петрович, – выходя из задумчивого состояния, замедленно произнес Шумилов. – Если закрыть глаза или отвернуться, то может показаться, что играют сразу несколько человек… А кто этот одержимый музыкант и вообще как можно играть в такой темноте? Ведь почти ничего не видно!..

– Как, вы все еще не поняли, любезнейший?! Редчайший случай, смотрите и запоминайте. Перед вами сам король звука со своей знаменитой «пушкой» дель Джезу работы Гварнери. Собственной персоной. Никколо Паганини!.. И нет ничего удивительного для человека, который все детство по десять-двенадцать часов подряд играл в кромешной темноте, в чулане, куда его запирал отец и бдительно следил, чтобы тот играл непрерывно. Мысль становилась музыкой, а музыка мыслью. Карой за малейшее непослушание было лишение еды.

При упоминании имени великого маэстро Шумилов почувствовал, что у него вдруг не хватает воздуха в груди.

– Как, сам?.. – только и смог он выдавить в следующий момент. – Какая жестокость и насилие над человеком!

– Ну не было бы пристрастия или, как вы выразились, насилия и жестокости к своему младшему сыну со стороны его отца, Антонио Паганини, кто бы сейчас так неоднозначно воспринимал эту фамилию в музыкальном мире? Таланты, как правило, в тепличных условиях не вызревают, – со знанием дела спокойно проговорил «Воландин». – Суровый климат, упорство и время – вот три слагаемые для успеха…