Текст книги "Зеркало, или Снова Воланд"

Автор книги: Андрей Малыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

– Веррно, веррно, – поддакнула угодливо птица, – запрросто, никаких прроблем…

– Вы знаете, Петр Петрович, – заговорил возбужденно Шумилов, – ко мне иногда приходят навязчивые мысли о том, что вот мы, люди, каждый день общаемся друг с другом, говорим на одном и том же языке, но чаще всего друг друга не понимаем. Или понимаем, но превратно и частично… И это удивительно!.. Уж кажется, что ты объяснил все популярным и доступным языком. Без всяких там ненужных словесных выкрутасов. И по лицу собеседника читаешь, что он все понял, а, когда начинает что-нибудь делать или говорить, то ясно видишь, что информация до него не дошла. И это так печально!.. Оказывается, что главная проблема у нас в обмене информацией, в понимании друг друга, на что и тратится наибольшая часть всей нашей энергии… А ведь все бы могло быть иначе…

– Но здесь нет ничего удивительного, уважаемый, – спокойно отреагировал гость, – это все просто и очевидно. Как технически грамотный человек вы должны понять, что любая мысль имеет, как у вас говорят, определенный диапазон частот, или скорость. Если люди мыслят с одинаковой скоростью, они понимают друг друга и от этого чувствуют удовлетворение. Если же не понимают друг друга, значит, их частоты не совпадают, и они испытывают при общении в какой-либо степени дискомфорт и даже внутреннее раздражение. А в зависимости от тренированности, от чувствительности и уровня развития аппарата, – и он постучал пальцем по виску головы, – возможна и его подстройка. Как, например, оркестр подстраивается под певца или наоборот. Или когда исполнители поют дуэтом. И с мыслью тоже самое… Петь в унисон, думать в унисон – никакой принципиальной разницы. Понимаете?… Самое главное, чтобы было чему подстроиться, – и он откровенно рассмеялся. – Вот почему вас, людей, всегда тянет в «свой круг», почему вы неосознанно стремитесь найти между собой взаимопонимание. А причина-то здесь проста…

Он положил руки на набалдашник трости и внимательно посмотрел на хозяина кабинета.

– Это ведь только, Валерий Иванович, так кажется, что достаточно изъясняться на одном языке – и успех в понимании обеспечен. Далеко не так, уважаемый, и могу вас в этом заверить. Как историк с большим стажем могу сообщить, что у других народов точно такая же история, независимо от того, на каком языке они говорят. Уж вы мне поверьте… Если бы было все так просто, то, наверное, давно бы уж смогли людишки между собой договориться. А так говорят на одном языке, но совершенно не понимают друг друга… Вы же, – закинул он нога на ногу, – сами, наверное, не раз в этом убеждались? – и, видя согласное покачивание головой Шумилова, продолжил: – Не зря же небезызвестный и уважаемый вами писатель Ремарк, писал, что все недоразумения возникают из-за того, что люди просто не понимают друг друга. Да и как же, буду откровенным, можно понять, когда в вас, в людях гораздо больше различий, чем сходства. Надеюсь, что это для вас не новость?

Он понизил голос и чуть наклонился вперед.

– Я вам должен сказать по секрету: есть у меня одна слабость, слабость на дискуссии по различным вопросам, – и «Воландин» удовлетворенно откинулся на спинку кресла. – Вы должны согласиться, где, как не в дискуссиях, оттачивается острота мысли и меткость языка? Конечно, при одном непременном условии – когда есть достойный собеседник. А если этого нет, то совершенно пустая трата времени. Все равно, что вы со стеной разговаривать станете. Ни взаимопонимания, ни удовлетворения, ни острых вопросов и проблем. Ну а чтобы поддерживать достойную беседу, надо все же в этих вещах разбираться, а не только для приличия рот открывать…

Уж сколько разных собеседников у меня побывало, – зажмурил он глаза и покачал головой, – счету нет. С кем только не приходилось мне вести длительные словесные поединки… Всех трудно и перечесть! А отсюда, как вы, наверно, успели заметить, появилась и эта, раньше не свойственная, склонность к философствованию… Да… С кем поведешься, как говорится… Но для того чтобы управлять серьезным ведомством, согласитесь, – вновь наклонился он и, взглянув на своих помощников, интимно прошептал: – Надо быть убедительным… – и он расплылся в довольной улыбке.

Валерий Иванович только что хотел что-нибудь вставить от себя, как затихший было мальчуган, уставившись в потолок куда-то напротив окна, неожиданно заговорил:

– В первый раз вижу, чтобы руки мыли цветочным одеколоном…

Хозяин кабинета, не понимая, о чем идет речь, удивленно посмотрел на пионера. А тот, нажав на какую-то кнопку, отчего загорелся красный огонек, подал бинокль Шумилову:

– Очень занятно… взгляните сами, сейчас все повторится…

– Оччень занятно, – глухо подтвердила Гарпия, слегка растопырив черные крылья.

Валерий Иванович с любопытством прильнул к окулярам и тут же узнал кабинет генерального директора и его самого, сидящего за столом. Директор открыл дверцу стола, достал оттуда флакон с каким-то одеколоном, поиграл губами и, отвинтив красную крышку, плеснул пахучею жидкостью в согнутую левую ладонь. Затем, поставив пузырек, тщательно вымыл руки, вытер их куском пестрой материи и зачем-то понюхал. На его лице выразилось полное удовлетворение, и он трескучим голосом тихо запел:

– Не кочегары мы, не плотники, и сожалений горьких нет, как нет… Мы – генеральные высотники, да, и с высоты вам шлем привет, шлем привет!.. – и он, довольно улыбаясь, сделал обеими руками широкий артистический жест кому-то невидимому, словно посылал приветствие.

– Очень любопытно, – тут же оживился «Воландин», – не правда ли, любезнейший Валерий Иванович? Какой артистизм, какие способности? Ну прямо прирожденный актер! А актерам уж пренепременно нужны и зрители… И как вы думаете, уважаемый, для чего ваш драгоценный и такой наивнимательнейший к себе, мой тезка по отчеству, – проговорил он с явно издевательской ухмылкой, – проделал такую редкую процедуру?

Зеленоглазый мальчишонка при этих словах тоже скривился в ехидной улыбочке, а птица даже крыльями взмахнула.

Шумилов, удивленный увиденной сценой и неизвестной интерпретацией довольно известной песни, неуверенно предположил:

– Ну, наверное… чтобы… продезинфицировать их, то есть руки. А также, чтобы… они хорошо пахли… может быть… Другое пока ничего в голову не идет…

– Зачем же дезинфицировать-то, – не унимался гость, – если от него только что вышел его… единомышленник и соучастник по борьбе за драгоценный металл Григорий Абрамзон? А инфекция, как вы знаете, у них одна и та же – патологическая жадность к деньгам. Нет, от нее одеколоном не избавишься, здесь, уважаемый, нужно более радикальное лечение… А к тому же, как говорят, ведь деньги не пахнут…

– Ну тогда уж и не знаю, Петр Петрович, – пожал плечами, недоумевая, секретарь, а оживившийся гость задумчиво произнес:

– М-да, а что, очень интересное и своеобразное предположение… Борьба с инфекцией… за чистые руки… Сейчас самое время эту инициативу, эти простые человеческие устремления поддержать, – глянул он весело на Аллигарио, – и, не останавливаясь, пойти чуть дальше… Давайте продезинфицируем тогда и некоторые другие места у вашего чистоплотного, – сделал он ударение на этом слове, – руководителя. Пусть и они хорошо пахнут. Зачем же их обижать?..

И тут Валерий Иванович увидел, как, закручивая крышку пузырька, Орлов сделал неловкое движение и выронил его прямо себе на брюки. Отчего содержимое флакона моментально и разлилось. На самом видном и известном месте тут же проступило большое темное пятно.

Благодушное выражение с лица директора словно ветром сдуло. Он резко дернулся, и, подхватив коварный пузырек, растерянно поставил его на стол. А сам, морщась и вздыхая, принялся промокать душистую жидкость той же материей, которой только что вытирал и руки.

– Вот ведь черт какой неумелый! – заругался он громко, глядя на неожиданный результат. – Что наделал… Ведь надо же такому… Ну что за дьявольщина!..

– Ну вот, – хитро улыбаясь, проговорил гость, – сам виноват, а опять на меня сваливает. Разве ж это справедливо, Валерий Иванович? Вы же сами только все видели… Плевого дела – крышу на пузырек навернуть – и того-то не смог… а еще генеральным директором называется…

– Соверршенно неспрраведливо! – тут же отреагировала Гарпия.

Шумилова весь этот «одеколонный конфуз», реакция Орлова и сарказм «Воландина» явно развеселили, и он, раскрасневшись и энергично сотрясаясь телом, фыркал и буквально давился от смеха.

– Конечно же, Петр Петрович, – хлопая зелеными глазами, иронично откликнулся пионер, – абсолютно согласен с Валерием Ивановичем – даже очень смешно свою неуклюжесть в таких пустяках сваливать на кого-то другого…

– Ты верно заметил, Аллигарио, – несколько посерьезнел гость, – некоторые люди так и привыкли поступать: все свои просчеты сваливать на кого-то другого. То на светлые силы, что недостаточно вдохновляли и освещали их праведный путь, то на темные силы, что дорожка у них чересчур уж извилистая и ничего им в дороге не было видно. Ну точь-в-точь, как ваш благоухающий Лев Петрович, – поморщился «Воландин». – А ведь надо просто иметь в виду: существуют день и ночь, которые в единстве и составляют сутки. День и ночь, светлое и темное – две неотъемлемые стороны одного и того же. Как две половинки яблока. Ведь просто так, как вы догадываетесь, ничего не создано. Все находится в единой гармонии и равновесии. Неужели это так сложно понять? А человек все время пытается бороться с темной стороной, что совершенно бессмысленно!.. Бороться за то, чтобы все время был день и не было ночи. Извините, но это же полный абсурд. И все, что в вашей жизни происходит плохого, вы непременно пытаетесь списать на темные силы, а сам человек здесь как будто бы совсем ни при чем… Но ведь это, любезнейший, абсолютно неправильно и крайне несправедливо!.. Надо все же знать предназначение каждого ведомства и научиться понимать природу вещей и процессов. Для чего, как не трудно догадаться, нужно их просто изучать. И изучать серьезно… А так, конечно же, можно все валить на нас…

Вы же неглупый человек, – понизил он голос и заговорил интимно-доверительным тоном. Хозяин кабинета при этом превратился весь в слух и внимание, – и я вам скажу по большому секрету, что мы только, как вы говорите, испытываем на прочность человека, искушая и соблазняя его, а уж остальное, извините, он делает сам… Как писал ваш известный баснописец: «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» А вместо того чтобы в самих себе немного покопаться и разобраться, вы все время одержимо надеетесь на какие-нибудь сверхъестественные силы…

Согласитесь со мной, что народец все же сам должен задуматься о том, как обустроить свою жизнь таким образом, чтобы почти все были довольны, и уж в первую очередь, конечно, чтобы были сыты.

– Конечно, никаких сомнений, – уверенно кивнул головой Шумилов.

– Это, по-моему, очевидно, – продолжал убежденно и невозмутимо гость, – и без решения этого кроссворда вообще ничем, чтобы не предвидеть в дальнейшем печальных последствий, заниматься нельзя… Можно сказать, что это вопрос номер один. Так ведь? Хотя должен заметить, что затронутая нами тема относится к ведению уже совсе-ем другого ведомства. Но вы, уважаемый, представьте себе: ведь если я не буду заботиться о своих помощничках и кормить их, как вы думаете, что тогда может произойти? И не ломайте долго голову, любезнейший, конечно же, будет бунт!!! – проговорил он почти шепотом.

– Как… и у вас тоже возможно?.. – выдохнул крайне удивленный Валерий Иванович.

– Ну а чему же здесь удивляться, – отреагировал «Воландин», – законы мироздания едины. Для любого движения, как вы понимаете, нужна энергия в той или иной форме, и для понимания этого некоторая часть человечества уже как будто доросла…

А в то же самое время, пока собеседники касались этой трудной и интересной темы, Валентина Александровна, секретарь Валерия Ивановича, выйдя из заводской проходной, спешила, как вы догадываетесь, на заранее обусловленную встречу. По быстрым, торопливым движениям и выражению лица можно было без труда догадаться, что определенные мысли и эмоции ну просто переполняли ее. Но в то же самое время маленькая черная капля непонятной и смутной тревоги, сидящая где-то внутри, словно мелкая и неприятная заноза, изредка упрямо напоминала о себе, пытаясь настойчиво отравить прилив ее чувственного благоухания.

Тут в воздухе внезапно посвежело, а по макушкам больших деревьев грозно промчался ветер.

Она заспешила на противоположную сторону улицы… и в тот же самый момент где-то слева раздался внезапный нервный сигнал автомобиля и резкий, душераздирающий скрежет тормозов. Взгляды находившихся поблизости мгновенно потянулись в направлении трагических звуков.

Бедную женщину будто окатила холодная волна. Она повернула голову и увидела, как на нее с пронзительным визгом неумолимо надвигается большая черная машина и искаженное страхом отчаяния лицо усатого водителя. Валентина Александровна мгновенно попыталась отпрыгнуть назад, но предательские ноги как будто онемели. Она растерянно крутнула по сторонам головой и, закрыв от ужаса глаза, так и застыла на месте, ожидая свою внезапную и скорую погибель…

Но этого не произошло. Водитель каким-то чудом успел затормозить и отвернуть от женщины автомобиль, который буквально в полуметре остановился перед ней. Насмерть перепуганный, побелевший шофер выскочил на дорогу и с перекошенным диким лицом исступленно заорал:

– Какого черта!.. Ты что, дура (нелитературное выражение), куда прешь, не глядя (очень нелитературное выражение)? На свидание, что ли, (крайне нелитературное выражение) тебя черт несет? Совсем ополоумела (совершенно нелитературное выражение)!!!

И несколько других вулканических фраз в этом же роде…

Тут же послышались возгласы прохожих: «Вот сумасшедшая!..», «Ты смотри, ведь чуть под машину не угодила…», «Благодари бога, что живой осталась…»

Красивые и резвые ноги Валентины Александровны тут же подкосились, а руки, враз онемев, повисли плетьми. Внутри нее все ужасно задрожало. Что было дальше, она уже помнила с большим трудом, но ни на какое свидание, понятно, она идти теперь не могла. Да и, откровенно говоря, это было напрасно… А, оказавшись через некоторое время дома и сбросив лишь модные туфли на высоком каблуке, она в изнеможении, нервно вздыхая и заламывая руки, так прямо в одежде и завалилась на диван…

Но вернемся в сверкающее большими окнами светлое десятиэтажное здание, где на четвертом этаже в просторном кабинете за интереснейшей беседой мы оставили наших знакомых.

Густой и пестрый поток заводских служащих, ежедневно после шестнадцати сорока на удивление дружно покидавших свое дневное убежище, уже заметно поредел. Лишь большие начальники, как всегда, не были солидарны с выплеснувшейся на улицу толпой. И не от того, что не имели большого желания расстаться с объятиями этого бетонного исполина, а потому, что еще не сказали сегодня свое «последнее слово».

Ровно в семнадцать ноль-ноль в их кабинетах привычно оживали хрипловатые селекторы, и знакомые голоса начальника производства или его заместителя устраивали вечернюю перекличку в виде селекторного совещания. Но и после того как пластмассовые ящички замолкали, руководящий состав не имел обыкновения тотчас же покидать свою «родную» территорию. Дневная жизнь предприятия получала вечернее продолжение. И в первую очередь для тех, кто этого пожелал. Но главным и негласным сигналом к убытию или расслаблению обычно бывал отъезд с предприятия «папы». Вот уж после этого можно было не опасаться, что по какому-то неотложному делу тебе придется срочно лететь на шестой этаж.

Присутствие секретаря парткома на селекторной оперативке было необязательным, потому как сугубо касалось вопросов производства. Но негласный закон соблюдался и здесь.

Часы показывали шестнадцать пятьдесят шесть.

– Гарпия, давай лети к Филомене и передай, что спектакль пора начинать, – весело посмотрел сначала на птицу, а потом на Шумилова «Воландин», – а потом вместе с остальными жди нас на набережной у бывшего губернаторского дома. Мы скоро будем…

– Слушаюсь, один момент… Петрр Перрович, – живо ответила птица и тут же бесшумно вылетела в открытую форточку.

– Ну вот, любезнейший Валерий Иванович, – улыбнулся, вставая, могущественный собеседник, – и нам пора отбывать… Не хотите ли составить компанию и вместе с нами прогуляться по вашему древнему городу? Подышать, побродить по вашей замечательной набережной? Сегодня вечером, мне думается, там будет много интереснейших событий, очевидцем которых вы можете оказаться… Не упустите возможность. Все равно ваш благоухающий капитан уже поспешно покинул свой заметно опустевший корабль и возвращаться обратно, как мне кажется, совсем не намерен… Не так ли, Аллигарио? – посмотрел он на своего помощника.

– Шеф, вы, как всегда, на удивление правы, – заулыбался развязно мальчишонка и в тон «Воландину» проговорил: – Капитан этого ведомства не в лучших чувствах только что отбыл в направлении дома и возвращаться, как вы справедливо заметили, уж точно не собирается…

Хозяин кабинета поспешно поднялся:

– Петр Петрович, так, может быть, на автомашине… Прямо до самой набережной и докатим?.. Я мигом, сейчас позвоню…

– Нет-нет, уважаемый, – запротестовал гость, – отчего же, в городском транспорте куда приятнее… Ощущаешь себя в самой гуще событий. От народа не следует надолго отрываться. Да и спешить нам, откровенно говоря, незачем… Мы никуда не опоздаем. А сколько иной раз дополнительной информации здесь можно почерпнуть… Вы этого не замечали?.. В тесноте да не в обиде… – улыбнулся он как-то загадочно, и зеленый глаз его снова полыхнул огнем. – А ты, Аллигарио, займись-ка пока регулировкой транспорта, а то на улице столько машин развелось, столько от них шуму да дыма. А иной раз и всякие неприятности чуть не случаются… – намекнул он о чем-то туманно и многозначительно.

И действительно, тут же на проезжей части дороги произошли удивительные изменения.

На перекрестках улиц, вплотную примыкавших к заводской территории, как из-под земли, вдруг выросла пара рослых постовых милиционеров с полосатыми жезлами и громкими заливистыми свистками. Несмотря на обычное спокойствие светофоров, они решительными и четкими действиями мгновенно остановили потоки автотранспорта, кроме троллейбусов, и направили их в объезд по запасному пути. Водители, крайне удивленные и раздосадованные таким внезапным поворотом событий, недовольно морщились, ругались и, раздраженно жестикулируя, совершенно не понимали, а что же вдруг произошло и в чем невидимая для них причина. А некоторые, самые непоседливые и любознательные, высовываясь из окна, так прямо и спрашивали у постовых, на что получали один и тот же непривычный и странный ответ: «Повышенный уровень шума и углекислого газа». Большинство после этого недоуменно пожимало плечами и послушно поворачивало в объезд, а чем-то до чрезвычайности раздраженный худой и небритый водитель аварийной машины, получив такое не серьезное для него разъяснение, даже злобно закричал: «Черт знает что такое!.. Какой шум, какой углекислый газ?.. Ну надо же!.. Дурака валяют!.. Что хотят, то и делают!..», ввернув при этом ну уж совершенно нелитературное выражение.

Пешеходы же, заметив внезапные изменения в движении автотранспорта, удивленно переглядывались и крутили по сторонам головами, стараясь доискаться до причины неожиданных перемен. Но визуально их зоркие взгляды так-таки ничего и не смогли зафиксировать. Зато некоторые из них сделали неожиданно мудрые предположения: «Наверное, опять кто-то пожаловал на завод?..» – делая ударение и многозначительно закатывая кверху глаза на слове «кто-то».

И уж, конечно, никто из них не обратил ни малейшего внимания, как через самое короткое время из «директорской» проходной завода вышли двое высоких мужчин и мальчик-пионер. Один из них, в тонких очках и темном костюме с малиновым галстуком, удивленно посмотрел по сторонам, еле заметно про себя ухмыльнулся, но вслух ничего не сказал. Все вместе они беспрепятственно проследовали на остановку на другой стороне улицы и вошли в моментально подкативший троллейбус маршрута № 1 с жирным номером «13» на синем борту.

Стоило только вышеозначенному троллейбусу захлопнуть двери и тронуться далее по маршруту, как постовые на перекрестках словно испарились. А пожилой водитель микроавтобуса с красным крестом впоследствии с особым упорством категорически утверждал, что «его» милиционер ну прямо так и растаял у него на глазах. Отчего, совершенно ошарашенный этим удивительным фактом, он резко затормозил, едва не столкнувшись с зади идущим грузовиком, и привел в замешательство своих пассажиров в белых халатах. Вернувшись же восвояси, дежурный врач, как ни отбивался свидетель-водитель Потехин, внимательно осмотрел его язык и глаза, измерил кровяное давление, постучал молоточком по ногам и рукам и поставил точный диагноз: «Переутомление».

А в то же самое время, когда Петр Петрович отдавал Гарпии известное указание, Федор Александрович Кружков, заместитель Орлова по коммерческим вопросам, находился в своем рабочем кабинете и время от времени, задумчиво вскидывая левую руку, проверял положение стрелок на импортных золотистых часах. Был он весь напружинен и крайне нетерпелив. До известного только ему времени X оставалось не более десяти минут. После этого по всем своим предварительным расчетам он вынужден будет быстро покинуть кабинет и отправиться на «срочное и непредвиденное деловое» свидание. Но согласитесь, что встречи и называются непредвиденными потому, что предвидеть их заранее не представляется ну никакой возможности. Кто бы и как бы того ни пожелал.

Федор Александрович весь был в предвкушении заведомо известного ему результата от предстоящего «делового» свидания, потому как подобные встречи случались и раньше, но не так часто, как можно было бы их ожидать. Надо же и делом иногда заниматься.

Немногим более пяти месяцев назад стукнуло Федюхе, как называли его в детстве родители, ни много, ни мало, а ровно пятьдесят годков. Можно сказать, что целых полвека накатило. Появился на свет он в самом начале последнего весеннего месяца мая в утопавшем от нежной зелени густых деревьев селе Охотине, что раскинулось по берегам широкого озера. Несмотря на случавшиеся скандалы в семье, Федор Александрович всю свою сознательную жизнь маялся, кружился и охотился за прекрасной половиной рода человеческого, за что неоднократно бывал жизнью наказан.

Вначале его отец, Александр Петрович Кружков, человек довольно крепкой крестьянской руки и далеко не робкого десятка, порол сынка от души вожжами за то, что наследничек тайком подсматривал на озере за купающимися нагишом местными девками. Ну а потом… а потом уж случалось всякое…

Как-то раз из своей очередной командировки он вернулся домой буквально в одних носках. Все остальное на нем было чужим. Дома, конечно же, объяснил, что вечером в гостиничном номере после напряженных трудовых свершений он решил принять живительный душ, чтобы смыть с себя за день накопленную усталость, а, выйдя из ванной, с удивлением обнаружил, что вместе с усталостью в знак солидарности «смылись» и вещи… Что же произошло на самом деле – об этом история умалчивает. В другой раз после дальней и тяжелой командировки в очень южном направлении у Кружкова болели бока, и на левую ногу он сильно прихрамывал.

Но раны залечивались, а врожденная «болезненная страсть» даже с возрастом не хотела отступать ни на шаг. Нет, это было не в его правилах – пройти равнодушно мимо смазливой, хорошенькой женщины, чтобы не раздеть и не потрогать ее пусть даже в своем воображении независимо от ее возраста. Диапазон Федора Александровича был очень широк. Ему часто нравились и мама и дочка одновременно. Женщины, так называемого бальзаковского возраста, вызывали в нем особые чувства, потому что было в них что-то такое особенное, какой-то неповторимый притягательный женский шарм, чего еще не было в ослепительных своей сумасшедшей молодостью хорошеньких девушках.

Выросший на чистом сливочном деревенском масле, и в свои пятьдесят лет Кружков отличался энергией и отменным здоровьем. Как любил не без тайной зависти говаривать иногда генеральный, был здоров «как племенной бык».

Зная слабости заместителя и видя в нем серьезного конкурента по женской части, Орлов старался приглашать Кружкова на разные увеселительные мероприятия непременно совместно с супругой. Хотя сам бывал с удовольствием на организованных Кружковым неофициальных вечеринках, больше походивших на очень «близкие и теплые» встречи представителей мужских и женских профессий.

Для торжественной встречи гостя у Федора Александровича было все уже приготовлено. Хотя здесь нетрудно и догадаться, что этим гостем был не кто иной, как секретарь Шумилова Валентина Александровна, которая, как мы знаем, «заботясь о здоровье сына», вознамерилась показать его внимательному врачу. Но также известно и то, что выполнить задуманное ей так и не удалось…

И вот когда уже в своей авантюрно-предприимчивой голове заместитель генерального, возбужденно подрагивая ноздрями, задумчиво прокручивал приближавшееся приятное расслабление и, глядя в очередной раз на часы, торопил флегматичные стрелки, неожиданно и резко зазвонил телефон.

Федор Александрович ожег презрительным взглядом настырный аппарат, проявив при этом, однако, невозмутимость, колоссальную выдержку и сумасшедшее хладнокровие. «Ну что, непонятно, что ли, что он сейчас занят, что он весь в предстоящих делах? На то они и секретари, чтобы в случае занятости начальника снять трубку и дать четкий и исчерпывающий ответ: „Он сейчас очень занят!“, или „У него идет серьезное совещание…“, или, в конце концов, уж совсем просто: „Его сейчас нет, а когда будет, не знаю, так что лучше, если вы позвоните завтра с утра…“» Кружков предполагал, что так и произойдет, не первый год они работали вместе и научились друг друга понимать, как говорится, с полуслова. Но через некоторое время дверь тихонько отворилась и в проеме показалась русая головка секретаря.

– Федор Александрович, там звонит какая-то женщина, говорит, что приехала в командировку по срочному делу и очень хочет с вами увидеться…

– Галя, ну скажи, что я занят, сейчас не могу. Да и рабочий день уже закончился, – проговорил он нервно и раздраженно, – пускай приходит завтра с утра.

– Федор Александрович, да я ей так и передала, но она ответила, что вы… как будто бы старые знакомые, – сверкнула глазами зеленоглазая помощница, – и хочет забежать сюда всего на минутку…

Кружков попытался быстро пролистать в голове насчет «старой знакомой», но это было бесполезно потому, как исходных данных было явно маловато и под это определение могло подойти довольно приличное количество женской половины со всей необъятной территории страны, с которыми у Федора Александровича случались контакты во время своих нередких командировок. Долго на одном месте Кружков находиться не мог. К тому же каким-то своим особым чутьем он уловил здесь сладостный и волнительный запах любовной интриги.

– Так, ну ладно, проведи ее ко мне, но скажи, что времени у меня в обрез… Пять минут, не больше… – быстро выпалил он, о чем-то сосредоточенно размышляя. – Мне еще надо на встречу… Люди уже ждут… – и он постучал указательным пальцем по стеклу часов. – Давай-давай ее сюда скорее!.. Да, кстати, а ты не узнавала, директор сейчас у себя или нет?

– Вот только что перед этим звонила, – с пониманием, держась за ручку двери, протараторила секретарь, – минут десять как на машине уехал и больше, похоже, сегодня уж не появится.

Взгляд Федора Александровича потеплел.

– Ну хорошо, давай там нашу знакомую… – сказал он более миролюбиво, доставая из кармана расческу.

Кабинет Кружкова располагался почти над южной заводской проходной, и не успела стрелка часов завершить свой второй оборот, как входная дверь отворилась и на пороге показалась темноволосая молодая женщина в изящно облегавшем фигуру черном строгом костюме. В руках она держала небольшую дорожную сумку.

– Разрешите войти?.. – пропела она грудным мелодичным голосом, улыбаясь хозяину кабинета.

– Да, конечно же, заходите, – буркнул скороговоркой заместитель генерального, откровенно уставившись на вошедшую.

Достаточно было и первого взгляда, чтобы Федор Александрович ни о чем другом уже думать не мог. Он смотрел и не верил своим глазам, насколько поразила его внешность нежданной гостьи. Да и было отчего. Сказать, что незнакомка была хороша, значит, ничего о ней не сказать. Она была просто дьявольски хороша. Такие женщины встречаются чрезвычайно редко и по большей части только в кино. Или же могут пригрезиться только в самых безудержно смелых мечтах.

Уж на что Кружков был опытен и сведущ в бесчисленных амурных делах, но и то от неожиданности растерялся и изумленно смотрел на вошедшую, как на дивное чудо природы. В ней виделась та особая редкая обворожительная красота, которая поражала и восхищала находящихся рядом и от избытка нахлынувших чувств лишала их дара речи. Это было исключительное по совершенству произведение искусства, по воле неизвестного создателя сотканное из бренной плоти. Правильный ровный овал лица с белой фарфоровой кожей и маленькой ямочкой на милом, изящном подбородке обрамлялся копной густых и темных волос. Небольшой прямой породистый нос. Яркие, красиво очерченные губы, в которых играла призывно манящая улыбка, и зеленовато-серые с поволокой, окруженные мохнатыми ресницами, миндалевидные глаза, которые, казалось, способны проникнуть в любые, даже самые потаенные уголки души. И все остальное в ней точно соответствовало первоначально задуманной гармонии. Таких женщин непременно называют роковыми.

На мгновение в пространстве повисла пауза. Нежданная гостья удивленно вскинула темные брови, а затем, очевидно, уловив состояние хозяина кабинета, улыбнулась и мягко произнесла:

– Извините, но, может быть, вы мне позволите все же присесть?

Федор Александрович сглотнул подступивший к горлу комок, вспыхнул румянцем и, выйдя из состояния оцепенения, тут же вскочил:

– Конечно, конечно же, извините меня. Прошу вас. Пожалуйста, располагайтесь…

Незнакомка проследовала к столу и с грациозностью дикой кошки опустилась на один из стульев, предназначенных для посетителей. Рядом она поставила свою черную сумку, непринужденно тряхнув кудрями, поправила прическу и, закинув нога на ногу, улыбаясь, пристально взглянула на Кружкова.

Теперь она была совсем рядом, и хозяину кабинета не составляло большого труда внимательно рассмотреть ее и удостовериться в правоте своих первоначальных впечатлений.